Work Text:
***
Последнее, что он чувствует, прежде чем взрывная волна разносит его на атомы, — удивление. Потом приходит понимание, но подумать, какой он идиот и что он снова не успел, уже не хватает времени.
Первое, что он видит, когда ослепившая глаза вспышка гаснет, а пришедший раз ней мрак рассеивается, — светловолосую макушку. Обладатель макушки сидит на земле, рассматривая собственные ладони. Когда он поднимает взгляд на Обито, в широко раскрытых глазах — шок.
— Но ведь я… Как я здесь… — бормочет он.
Обито не отвечает. В его голове достраивается схема, и происходящее становится ясно с кристальной точностью. Прежде чем разум отдает команду рукам, он хватает Дейдару за отвороты плаща и поднимает на ноги.
— Что ты сделал?! — кричит он. Впервые за годы и годы самообладание дает трещину, и в нее бурным потоком вливается ярость. — Тварь, ты хоть понимаешь, что сейчас убил нас?
Глаза Дейдары абсолютно круглые, с крошечными точками зрачков, в них нет ни капли разума, но ему все равно, он раз за разом встряхивает висящее в его руках мешком тело. Ему хочется ударить по этому кукольно-красивому бессмысленному лицу, разбить его в кровь, разбить на осколки. И он бьет, чувствуя под ладонью мягкую теплую кожу, которая, кажется, готова разойтись от одного прикосновения. Дейдара даже не пытается защититься от удара, только в глазах появляется слабый проблеск сознания.
Лишь сейчас Обито замечает, насколько тело в его руках маленькое и худое. Ярость становится вдвое сильней от внезапно полоснувшего чувства стыда, он разжимает хватку, позволяя хрупкой фигурке осесть на пол. Перед глазами колышется багровая пелена, в висках неистово бьют молоты.
Он все продумал и все предусмотрел. Он был уже на волосок от достижения своей цели. Пятнадцать лет напряженной работы, сотни тайно или явно задействованных людей… Оставались считанные месяцы до момента, когда он мог начать исполнение плана — и все полетело к чертям из-за одного ненормального мальчишки, который решил подохнуть.
— Зачем ты это сделал! — рычит он в бессильном бешенстве.
Дейдара поднимает голову. Из уголков рта стекают алые ручейки, в глазах пылает ответная ярость.
— Ты ударил меня. Тоби, ублюдок, ты посмел меня ударить!
— Я бы убил тебя, если бы мог! Но не могу, потому что мы уже мертвы, — абсурдность ситуации и собственных слов на мгновение смешивает мысли, но злость все еще слишком сильна. — Из-за тебя весь мой план сорвался. Из-за тебя, — глухо повторяет он, едва сдерживаясь, чтобы удержать руки, отчаянно тянущиеся к чужому горлу.
— Мы… мертвы? — внезапно тихо и почти по-детски спрашивает Дейдара.
— А как ты думаешь? После того, что ты устроил… Я сомневаюсь, что там вообще осталось что-то в радиусе нескольких километров.
— Но и этот гаденыш не выжил, он не смог уйти от моего искусства, — в глазах Дейдары зажигается безумная радость, он вытирает рот тыльной стороной кисти и встает. — Я все-таки достал его, м!
— Мне плевать, кого ты там достал, — Обито внезапно чувствует нечеловеческую усталость и опустошение. Он проиграл. Он столько лет жил ради одной-единственной цели — и проиграл. — Мне важно только то, что я не успел закончить, и теперь этот мир так и останется в аду.
— Тоби, — голос Дейдары сочится ядом, — посмотри на себя, что от тебя могло зависеть, м! Акацки и без нас завершат план.
Обито становится смешно. Он начинает смеяться. От этого смеха дрожит что-то внутри и слабнут колени. Он опирается на оказавшуюся саму собой за спиной стену и медленно сползает по ней. Дейдара принимает его смех на свой счет и что-то рассерженно кричит, однако он не разбирает слов. Наконец, когда истерический хохот немного отпускает, Обито начинает говорить, перекрывая чужие вопли:
— Дейдара, ты ничего не знаешь. Большая часть Акацки даже не в курсе настоящего плана. А тем, кто его знает, не известно, как именно надо действовать. Я был идиотом, Дейдара, я хотел подстраховаться. Чтобы никто не мог меня предать, — смех снова начинает душить, но он справляется с собой. — Я скрывал свою личность так же, как и свое лицо. И теперь никто, кроме меня, не сможет воплотить мой план в реальность.
— Тоби, что ты мелешь… — голос Дейдары становится на два тона тише.
— Я — истинный Лидер Акацки, — говорит Обито.
***
— Где мы? — спрашивает Дейдара, но на этот вопрос ответа нет ни у одного из них. Да это и не вопрос, по сути, а просто звуковое выражение растерянности. Они оба в смятении и не понимают, ни где они находятся, ни как сюда попали, ни как отсюда выбраться.
Впрочем, Обито допускает, что выбраться отсюда невозможно. Все настолько странно — начиная от их состояния и заканчивая местоположением, что делать предположения не получается.
Ярость почти ушла, оставив после себя пепел отчаяния. Но он слишком привык действовать, чтобы окончательно смириться с поражением.
Они находятся в небольшой — футов двадцать в длину — комнате. Обито исследует ее дюйм за дюймом, обходя по периметру. Никаких источников освещения не обнаруживается, однако в комнате необъяснимым образом светло. Нельзя не только понять, откуда исходит свет — он словно сочится из самого воздуха, непонятно даже, какого он происхождения — естественный или искусственный. Материал пола и стен тоже ставит в тупик. Не холодный, ровный, не слишком гладкий. Это не дерево и не камень. И не один из тех искусственно созданных материалов, что научились изготавливать некоторые страны. Цвет стен, пола и потолка слабо выраженный, мутно-белый или, может быть, кремовый. Несмотря на вроде как хорошее освещение, разобрать точнее не удается.
И конечно же, самая главная странность комнаты: в ней отсутствует даже намек на окна или двери.
Обито пытается перенестись за ближайшую к нему стену, однако его техника не срабатывает. Это заставляет умолкнуть последние сомнения.
Пока он ведет свои поиски, Дейдара также начинает потихоньку двигаться по комнате, ощупывая стены. Судя по всему, его попытки аналогично не венчаются успехом. Тогда он привычно лезет в свои сумки с глиной.
— Да я просто взорву эти долбаные стены, — выкрикивает он. — Мое искусство поможет, м!
Обито хочется рявкнуть на него, еще раз высказать все, что он думает об этом искусстве, но он сдерживается.
— Кац!
Сорвавшаяся с ладони глиняная фигурка без звука исчезает.
Дейдара опускает сложенные в печать пальцы. Его лицо перекошено ужасом.
***
— Зачем вы это сделали, семпай?
Они сидят в тишине уже, наверное, полчаса, и нервы не выдерживают такого давления. Обито не упрекает — он действительно хочет знать.
— Не обращайся ко мне так больше, м, — с готовностью выплевывает слова Дейдара. Его глаза из-под завесы волос яростно сверкают. — Если ты Лидер, то ты не можешь обращаться ко мне семпай. Зачем ты так говорил, ублюдок? Зачем сейчас продолжаешь?!
Они сидят около противоположных стен комнаты и сверлят друг друга взглядами.
— Потому что мне нужно было соответствовать моей роли, — говорит Обито. — А сейчас… По привычке. Простите, семпай.
— Не смей, — шипит Дейдара.
— Зачем ты сделал это, Дейдара, — повторяет Обито свой вопрос. Он почти не ждет ответа, но ответ внезапно звучит.
— Потому что понял… это конец, — в голосе Дейдары и боль, и злость, и досада, и смущение, и торжество, все эти чувства смешиваются в такой адский коктейль, что становится не по себе. — Я проиграл. Но как могло мое искусство проиграть тому, в ком нет ни капли артистичности? Как я мог отступить?
— Значит, в этом все дело? Ты так боишься проиграть?
— Я ничего не боюсь! — возмущение звучит так… смешно. Так по-ребячески, что Обито посмеялся бы, будь они в другой ситуации. — Ты ничего не понимаешь, Тоби. Я не мог допустить, чтобы этот сопляк ушел, продолжая игнорировать мое искусство. Никто не имеет права игнорировать мое искусство, м.
Они молчат еще несколько минут. Наконец Обито решается задать тот вопрос, что интересует его — абсурдным образом, ибо какое теперь-то это может иметь значение — по-настоящему.
— Ты планировал умереть вот так? Ждал момента, чтобы использовать свою последнюю технику?
— Нет… — произносит Дейдара растерянно. Словно впервые задумываясь на эту тему. — Я знал, что моя смерть будет связана с искусством, но никогда не обдумывал ее. Это было… Это была импровизация.
— Ясно, — Обито смотрит на свои обтянутые плотными перчатками руки и не знает, смеяться ему или плакать.
***
— Почему ты скрывал, что на самом деле Лидер — ты? — на этот раз молчания не выдерживает Дейдара.
— Того требовал интерес дела, — отвечает Обито. А потом неожиданно для себя самого добавляет: — Я пользовался чужим именем, чтобы собрать народ. И чужими руками, чтобы создать организацию. А потом мне понадобилось увидеть ее деятельность изнутри. Мне нельзя было раскрывать себя, и я…
— Создал Тоби, — прервал его Дейдара. — Это ведь тоже не твое настоящее имя?
Обито колеблется одну секунду.
— Нет, не мое. Почти… Я…
— Не хочу больше ничего знать, м, — Дейдара поднимается и отходит в угол комнаты, словно само расстояние между ними угрожает ему нежеланной информацией.
Его хватает ровно на полторы минуты.
— Ты понимал, что твой настоящий план никто тебе помогать исполнять не будет. Поэтому придумал морковную приманку для осликов? — раздается из угла его злой голос. — Ты даже и не собирался говорить всем нам правду. Мне бы не сказал, м?
— Я не знаю, Дейдара, — честно отвечает Обито. Он никогда не думал о своем плане с этой стороны, и сейчас его снова злит внезапное чувство стыда. Ему не за что ощущать стыд — и все-таки он его ощущает.
— Какой же ты все-таки ублюдок, — шипит один из членов Акацки, для которых не предназначалась правда.
***
— Почему ты работаешь в Акацки? — задает Обито неожиданный вопрос.
Дейдара поднимает голову от очередной поделки и смотрит на него. Он уже убедился, что его искусство взрыва не действует здесь… или не действует больше — что, вероятнее всего, ближе к истине, однако продолжает лепить одну за одной свои фигурки. Рядом с ним на полу уже лежат несколько глиняных паучков, пара сороконожек, птичка, какая-то шипастая крылатая тварь. Еще недавно все это могло стать грозным арсеналом, а сейчас — лишь горстка глиняных статуэток. Дейдара явно понимает это, но лепка для него так привычна, что он не может остановиться. По всей видимости, ему нужно хоть что-то привычное и знакомое, за что можно зацепиться.
— Если ты Лидер, то прекрасно знаешь все сам, — цедит Дейдара сквозь зубы. — Я проиграл ублюдку Итачи, поэтому был вынужден войти в организацию. Я не мог оставить все так! Я должен был рано или поздно победить его, м.
— Я не об этом, Дейдара, — Обито поднимает руки, прерывая собеседника. — Ты же мог уйти, если бы действительно захотел. А сразиться с Итачи мог бы и потом, не будучи в Акацки. Почему ты остался?
Нукенин Ивагакуре теряет запал. Какое-то время он разминает в руках ком глины, размышляя. Когда Обито уже почти решает, что он не хочет отвечать, Дейдара заговаривает.
— Мне нравилось, что я могу творить. Акацки не мешали моему творчеству. Они его признавали. Я… В моей деревне взрывы считались лишь силой. Грязной работой. А я хотел, чтобы мое искусство было чем-то большим. Тоби, представь, что ты делаешь что-то очень важное для тебя, но знаешь, что никто из людей вокруг это не примет, м.
Дейдара сминает в руке почти готовую форму.
— Я бы пообещал, что взорву тебя, если ты хоть кому-то хотя бы заикнешься о том, что я сейчас сказал, но, кажется, предупреждение запоздало… — из его горла вырывается истерический смешок.
Обито ловит себя на том, что тоже смеется. А потом перестает.
— Я знаю, что это такое, Дейдара, — возвращается он к недавним словам своего то ли подчиненного, то ли напарника. — Мой план — как раз то, что не приняло бы большинство шиноби. Даже среди Акацки.
***
— Ты правда хотел умереть? — Обито словно кто-то за язык тянет. Он не может выдержать этой тишины, этого ровного обезличенного света, этого груза мыслей, что разрывают мозг. — Ты был готов победить такой ценой?
Язык на ладони Дейдары — гибкий и розовый, как всегда, — слизывает с кожи частички глины и облизывается. Сам Дейдара, очевидно израсходовав весь свой запас материала для творения, крутит в руках одну из птичек. Филигранно созданная фигурка прекрасна — даже без своей смертоносной силы.
— Смерть — часть жизни шиноби, — пожимает он плечами. Его глаз не видно за свесившейся челкой. — Я знал, что умру, и скорее раньше, чем позже. Но я не искал смерти, если ты спрашиваешь об этом. И… Тоби, я правда не хотел… брать тебя с собой. Так получилось.
Обито кивает, но горечь от потерянной жизни все еще слишком сильна.
— Но ты ведь создал все, что хотел? Ты по крайней мере воплотил свое искусство в жизнь, — говорит он.
Дейдара продолжает поворачивать свою глиняную фигурку туда-сюда.
— Часть моего искусства. А часть так навсегда и останется невоплощенной. Я знаю, что оно могло бы быть. Даже знаю, что оно было бы прекрасно. Только не вижу — как… Каким. Тогда, в тот… момент решать было просто, я был уверен, что поступаю правильно. Я и сейчас уверен. Но в то же время мне немного жаль всех тех моих творений, что так и не будут созданы, м.
— Наверное, у всех нас так, — тихо, будто сам себе, произносит Обито. — Мы решаемся на что-то, зная, что пути назад не будет. Но даже при полной уверенности, что выбор верный, мы продолжаем думать о том, что могло бы быть, поступи мы иначе.
— Я не хочу об этом думать, — птичка Дейдары падает на пол. Аккуратное глиняное крылышко отламывается от тела.
***
— Расскажи мне о своем плане, — внезапно просит Дейдара. — Ведь теперь уже ничего не изменится оттого, что ты расскажешь?
— Не изменится, думаю, — выдыхает Обито сквозь сцепленные зубы. Однако соблазн слишком велик, он уже знает, что не устоит. — Когда-то давно… много лет назад я понял, что шиноби не могут жить мирно. Дело не в том, что все они не хотят или все — поголовно — не умеют. Но этот мир… система этого мира… порождения этого мира… Они созданы, чтобы убивать или умирать. Не за какие-то великие идеи, а просто потому, что такова их суть. Они умирают и убивают не во имя каких-то прекрасных целей, а свои цели потом подтаскивают к смертям.
Обито не может говорить спокойно. И усидеть на месте не может. Он вскакивает на ноги, начиная мерить комнату шагами.
— Шиноби интересует только сила — то, с помощью чего они смогут быть еще более могучими. Они готовы превратить в силу все что угодно. И всем чем угодно готовы пожертвовать. Не взирая порой на желания жертвы. Они создали систему, завязанную на крови. А все, кто хоть как-то не вписывается в эту систему, должны умереть. Я… когда-то я решил, что не хочу, чтобы мои близкие умирали. Чтобы гибли мои люди. Чтобы вообще кто-либо погибал, если на то не было непреодолимых причин.
— И ты решил уничтожить этот мир, м, — скорее утверждает, чем спрашивает Дейдара.
Обито на миг останавливается, глядя на него сверху вниз.
— Почти, — кивает он. — Но не совсем. Если создать достаточно мощное гендзюцу, гендзюцу, которое охватит весь мир… Ты знаешь, что такое тсукиёми — одна из сильнейших техник шарингана.
— Еще бы, ублюдок Ит…
— Дейдара, дослушай, — Обито не может ждать. — Если иметь достаточно чакры, то можно поймать в такую иллюзию не одно живое существо, не двух… даже не группу — можно поймать весь мир. И создать мир, где не будет боли и смерти.
— Вечная иллюзия, — эхом отзывается Дейдара.
— Затем мне нужны биджу, если собрать всех девятерых, то можно будет…
— Тоби, если бы ты хотел уничтожить этот мир, я бы пошел за тобой, — Дейдара ловит его за край плаща, заставляя остановиться и повернуться в свою сторону. — Искусство — единственное, что в этом мире есть прекрасного. И было бы справедливо закончить мир им. Хотя сейчас я уже не знаю, смог ли бы… если бы еще раз… Если бы… Но я бы не стал помогать тебе с созданием иллюзии для мира, м.
— Но этот мир — ад, — шепчет Обито, еще не веря в то, что слышит.
— Может быть, — Дейдара все еще сжимает край его плаща, похоже, совсем забыв об этом. — Только вот иллюзия не лучше просто потому, что она ненастоящая.
— В том мире было бы гораздо больше искусства, — это даже не аргумент, это вскинутая последним судорожным движением над поверхностью воды ладонь, тогда как тело уже идет ко дну.
— Не искусства, иллюзии искусства, м.
Теперь его никто не держит, но Обито не может сойти с места уже сам. Ему кажется, что расщепляющая волна огня вновь проходит сквозь его тело. Только на этот раз ему — больно. Он медленно садится рядом с Дейдарой на пол. Плечо к плечу. Тот поворачивается к нему и говорит так, как не говорил никогда на памяти Обито:
— Я бы правда не пошел за тобой, если бы знал, что ты собираешься сделать. Я не верю в такой… выход. Но прости меня за то, что я разрушил твой план. Мне жаль.
***
— Интересно, где мы все-таки находимся, — тон голоса при этом вопросе невольно понижается. Дейдара переломал почти все свои поделки, и они лежат на полу белыми трупиками. Это выглядит символичным, но Обито не хочет озвучивать еще и такую мысль.
— Если мы умерли, то мы где-то, где находятся мертвецы, м, — ему кажется или Дейдара чуть вздрагивает?
— Но где же тогда другие мертвые, — рассуждает Обито. — И почему мы сами ощущаем себя живыми.
— А откуда нам знать, как себя чувствуют неживые? — неожиданно резонно спрашивает Дейдара. — Может быть, нам только кажется, что мы чувствуем себя живыми?
— Вроде нет, — Обито прислушивается к себе. — Я бы сейчас что-нибудь съел… Данго, например. Двойную порцию данго. И соуса побольше.
— Да у тебя все мысли только про эти несчастные данго, — Дейдара забывается и толкает его локтем в бок. — Ну, почти всегда, м, — он резко вспоминает, кто они и где они.
— А вы бы… ты бы что сейчас хотел? — Обито автоматически перестраивается на прежнюю роль — образ Тоби, но мгновенно отлавливает себя.
— Спуститься к реке и накопать глины, — серьезно отвечает мастер взрывов. — А потом побродить по мелководью. Мягкий песок, плеск воды. Солнце… А не эти гребаные стены!
***
— Дейдара, я был очень плохим напарником? — Обито клонит в сон, но он понимает, что спать нельзя, поэтому держится изо всех сил.
— Ну… — дипломатично протягивает тот и начинает перечислять: Ты не уважал мое искусство, вообще на искусство плевал… И меня самого ни в грош не ставил. А еще ты постоянно болтал ерунду. Ты меня иногда до белого каления своей болтовней доводил. И ты не мог пройти мимо ни одного магазинчика с данго! Но ты меня никогда не подводил. И я знал, что если я скажу тебе, что мы сейчас пойдем вдвоем воевать со всеми пятью странами разом, ты бы пошел, м.
— Вы тоже были очень даже ничего напарником, семпай, — улыбаясь, заявляет Обито.
— Не смей! — взвивается Дейдара. — Я сказал тебе, не смей больше звать меня так!
Обито улыбается и даже не пытается уклониться от тычков под ребра. Ему совершенно не больно, и он видит, что губы Дейдары тоже начинают расползаться в улыбке.
***
— Можно? — Дейдара протягивает ладони к его маске. Довольные розовые язычки высовываются изо ртов. А вот на лице у Дейдары совсем другое выражение. Настороженное и почти испуганное. Он явно уже сам жалеет о собственном безрассудном порыве.
Обито внезапно решается. Чего ему еще скрывать? Чего ждать? Теперь можно все. Теперь не будет больше ничего. Он отпускает руки, которые инстинктивно обхватил.
— Если хочешь, — говорит он.
Дейдара отодвигает его маску в сторону — осторожно и неловко.
Ему тоже неловко, очень хочется дернуть деревянный диск обратно на себя, прячась в привычном панцире. За все это время он привык к жизни в маске настолько, что она стала чем-то вроде второй кожи. А сейчас эту кожу с него сдирают. Он никогда никому не позволял снять с себя маску, никогда ни перед кем не сбрасывал кожу.
Дейдара смотрит на него несколько секунд. Или несколько минут.
— Я думал, ты совсем другой, — доверительно признается он. Ни в его голосе, ни в глазах нет и тени страха или отвращения.
Сказать, что Обито удивлен, значит — ничего не сказать.
— Ты понимаешь, кто я? — спрашивает он.
— Что ты Учиха, я догадался, еще когда ты заговорил про чтение луны, — дергает плечом Дейдара. — А так… Для меня ты — Тоби. Просто теперь я знаю, как ты выглядишь, м.
***
Обито очень хочется спать. Это невероятно, потому что по всем признакам они с Дейдарой мертвы, а мертвые не могут испытывать никаких физических желаний. Однако вся эта ситуация — одно сплошное противоречие привычной концепции смерти. Поэтому он перестает ломать голову над тем, как же такое возможно, и просто укладывается на пол. Он безумно устал. Устал ненавидеть. Устал планировать. Устал следить за собой, за малейшим словом и жестом, чтобы не выбиться из схемы плана. Устал от мира, который мог бы быть так прекрасен, но упорно раз за разом уродует себя сам. Устал искать примирение внутри себя. Он кладет голову Дейдаре на колени, и лишь когда тонкие пальцы касаются его коротких, торчащих дыбом волос, осознает, что сделал. Сил на осмысление собственного поступка уже не хватает — он правда слишком устал. Обито проваливается в короткий, но крепкий сон без сновидений, который можно было бы назвать просто оцепенением, если бы он не давал такого покоя.
Когда он выныривает из омута дремоты, Дейдара сидит все в той же позе. Обито заглядывает снизу вверх в лицо бывшему напарнику и замечает, что тот смотрит на него.
— Ты же всегда уходил от моих взрывов, — говорит лучший подрывник Страны Земли, а может, и всех пяти стран вместе взятых. — Я никогда раньше особо об этом не думал, но сейчас вдруг понял. Ты всегда оказывался в стороне. Почему… сейчас?
Он не формулирует вопрос до конца, но Обито все равно улавливает смысл. В первое мгновение он не знает, что сказать. Есть вещи, которые очень трудно облечь в слова. Дело даже не в противоречивости всей совокупности мотивов, а в осознанности их для себя самого. Но Дейдара смотрит на него сверху вниз, и в светлых, кажущихся сейчас почти серыми глазах таится нечто такое, что заставляет ответить.
— Я почувствовал, что ты делаешь что-то странное. Циркуляция твоей чакры изменилась. Ее потоки словно сошли с ума, замкнулись в кольцо и начали пожирать тебя самого. А потом в воздухе стало сгущаться напряжение. И я понял, как именно ты хочешь победить. Я понял… слишком поздно. Я не успел.
— Ты не успел уйти? — спрашивает Дейдара, и Обито отчетливо слышит в его голосе отчаяние. Но не может солгать. Не потому, что они мертвы, а заветы всех религий предполагают мертвецам безгрешную правдивость. Он не может обмануть промелькнувшую в чужих глазах безумную надежду.
— Я не успел добраться до тебя, — говорит он.
Он ждет взрыва, но Дейдара продолжает смотреть на него еще несколько секунд, а потом откидывает голову, опираясь затылком о стену, и закрывает глаза.
— Понятно, м.
***
Обито не может сказать, сколько времени прошло. Ему то кажется, что они здесь уже несколько суток, то он готов поклясться, что не прошло и нескольких минут. Время растягивается и сжимается, словно легкие какого-то диковинного громадного существа.
Дейдара по-прежнему сидит, закрыв глаза и прислонившись к стене, но Обито чувствует по ритму его дыхания, что он не спит. Думать о том, как он могут все еще дышать или чем они вообще здесь дышат — и где, где именно? — больше не хочется. Вопреки всем доводам разума, ему спокойно и уютно. Впервые за много лет существования его не грызет черная тоска, подгоняя встать и действовать. Ему даже уже почти не жаль, как нелепо и не вовремя все оборвалось. Может быть, это умиротворение гибнущих на морозе, однако хрупкий долгожданный мир внутри так желанен, что он не может его не принять.
Обито прикрывает глаза, собираясь с мыслями, а потом вновь открывает, чтобы сказать Дейдаре, что ни в чем его не винит.
И не успевает.
Его отвлекает впервые изменившаяся обстановка вокруг. Стены! Стены светлеют до полной прозрачности. А потом тают — так же, как пол и потолок.
— Дейдара, — зовет Обито, привычно опуская маску обратно на лицо. Он сам не знает, удивлен больше или встревожен. Однако мир внутри не только не тает вместе с границами их странной тюрьмы, он, напротив, крепнет.
Рука под его затылком напрягается, когда Дейдара открывает глаза и видит то же зрелище.
Они поспешно поднимаются на ноги и растерянно оглядываются по сторонам. Над головой сияет пронзительная синь небес, прорезанная кое-где пышными, похожими на взбитые сливки облаками. Солнце лишь начинает всходить — часть неба на востоке еще имеет оттенок бледного золота, а воздух по-утреннему свеж. Теплые порывы ветра треплют полы и широкие рукава традиционных плащей Акацки, играют прядями волос Дейдары.
Обито протягивает руки и сжимает края рукавов чужого плаща.
— А это что за место… — тихо, скорее себе, чем вслух, произносит Дейдара.
— Не знаю, — так же тихо отзывается Обито. — Но похоже, мы в самом деле застряли здесь надолго.
Спутник кивает. На его губах проступает почти незнакомая полуулыбка.
По синему-синему небу навстречу зарождающемуся дню плывут облака.
А еще здесь очень легко дышится.