Work Text:
Холодные редкие капли неприятно бьют по плечам, стекают по задумчивому лицу и влагой остаются на волосах. Падают вниз, гулко ударяясь о землю, мелко стучат по руке в тщетных попытках затушить медленно тлеющую сигарету, зажатую между двух пальцев. Кисибэ затягивается — долго, тяжело, — выпускает из лёгких густой дым, кривится уголками тонких губ и слегка хмурит брови, рассматривая затянувшийся туман перед глазами, густой настолько, что рассмотреть что-либо вокруг за ним вообще не представляется возможным. Мир будто слышит его — слушает — и делает картинку перед уставшими глазами смазанной, неразборчивой, нечёткой — не увидишь ничего, как через ткань чёрной повязки — как хочется. Дождь капает, размазывает остывшую кровь на щеке, росчерком прошлого броско там оставленной, смывает её же с грязно-серого асфальта, унося остатки прожитого дня за собой.
Сзади слышатся осторожные шаги, но мужчина не оборачивается на них, стоит неподвижно, ощущая присутствие человека кожей. Удивлённо ведёт бровью, заинтересованно рассматривая возникшую возле него фигуру, и глубоко втягивает носом прохладный воздух. Он пахнет промокшим асфальтом, лёгкой, почти неосязаемой досадой и смирением. Что-то, слегка отдающее морской солью и сладостной горечью, ненавязчиво обволакивает собой, но почти теряется среди всего различия запахов вечерней улицы.
— Тяжёлый день, — выдыхает Ёсида через полулыбку на молодом лице и цепким, возможно, слегка сочувствующим взглядом проходится по спокойному лицу мужчины. Тонкие губы, растянутые в улыбке, почему-то сейчас до жути хочется стереть, но эмоция на его лице слишком искренняя, тёплая и какая-то греющая, что мужчина на секунду задумывается о том, что было бы неплохо спрятать её в потаённый карман своего пальто.
Кисибэ засматривается на него: чёрные быстро намокающие пряди в небрежном беспорядке спадают на аккуратный лоб и прикрывают тёмные глаза, родинка у чёткой линии ровных губ подрагивает, когда они растягиваются в скромной, поддерживающей улыбке, рассекающей туман.
— Да, — кратко соглашается, нехотя отводя тяжёлый взгляд от привалившегося рядом подростка.
Ненавязчивое молчание слабо греет и кажется слишком необходимым сейчас. Кисибэ, словно опомнившись, снова прикладывается к сигарете и, выпуская едкий дым в сторону, поворачивает голову обратно к Ёсиде. Рука не тянется во внутренний карман длинного пальто за толстой, уже наполовину пустой пачкой, как ранее: Кисибэ усердно держит в голове информацию о том, что парень, стоящий по левую руку от него, несовершеннолетний; думает об этом дольше положенного, перегоняя вялые мысли из стороны в сторону, не давая им осесть на дно.
Ёсида стоит рядом неподвижно, засунув руки в карманы брюк, и думает о чем-то своём, составляя мужчине безмолвную, но в какой-то степени очень нужную компанию. Это кажется странным, но в присутствии этого парня даже дышится легче. И мужчина, затягиваясь снова, выдыхает спокойнее, чувствуя долгожданное успокоение, клубком сытых змей скрутившееся под грудной клеткой. Опускает руку на низкое ограждение, подставляя сигарету каплям дождя. Ёсида терпит их на своём лице, лишь изредка морщась, а его футболка с ненадёжной на вид ветровкой поверх намокают слишком быстро, но парень и не думает зайти под навес даже тогда, когда дождь усиливается и мокрыми дорожками неприятно стекает по лицу к подбородку, откуда каплями срывается вниз, — глаза цвета тёмного шоколада бегло проходятся по жилым зданиям напротив, рассматривают тёмные лужи, успевшие образоваться на асфальте. Мужчина рассматривает его.
Ёсида кажется слишком взрослым, выглядит старше своих лет, а ощущается как давний знакомый, и Кисибэ ни разу с момента их встречи не думается о том, что парень даже не закончил школу. Ловкий, вполне смышлёный, стойкий, с неплохими данными и сильными, по предположениям, контрактами, достаточно перспективный парень с определённо многообещающим будущим, Хирофуми неплохо держится на протяжении всего дня и даже осмеливается вступить в рукопашный бой с той, кто владеет им в совершенстве и хладнокровно убивает вставших на своём пути, умудрившись остаться при этом почти невредимым, в то время как сам мужчина всё же успевает отхватить парочку ударов, причиняющих не особо много вреда, но ощущающихся ностальгически ноющей болью по телу. Кисибэ проходится внимательным взглядом по неповрежденному лицу, задерживается на чуть покрасневших крылышках бледного носа от недавнего кровотечения и тихо хмыкает: частные охотники на демонов действительно натренированы лучше или это всё-таки он потерял сноровку, состарился, да и просто отвык?
— Она в любом случае убила бы её? — не спрашивает — догадывается, заставляя Кисибэ внимательно всмотреться в его глаза — такие же тёмные, но всё ещё живые. Они спокойны, будто утреннее море в ясную солнечную погоду, только таят в себе слишком много всего. Какую-то часть из этого «всего» Кисибэ определённо хотелось бы узнать.
Мужчина кратко кивает, прочищая горло, и опускает взгляд на тлеющую в руке сигарету. Макима не из тех, кто будет прощать предательство, Гуанси — не из тех, кто будет терпеть наглую ложь, которую девушка подаёт под соусом из милейшей улыбки. Быть послушнее собачки в ошейнике не её удел. Ровно как и заглядывать в рот, внимая каждому слову, бежать по первому же приказу, разрывая врагов на части, и ластиться под кормящую руку, получая желанную ласку. Сильная, недоступная, своенравная, Гуанси безуспешно нравилась ему, кажется, всё то время, что он был с ней знаком, работая её напарником: каждое признание на протяжении нескольких лет и стремление завладеть хоть каплей её внимания — были пресечены на месте без каких-либо сомнений и колебаний. И одна последняя попытка спасти эту женщину от неминуемой смерти отправилась следом.
И это всё — красноречивый отказ на предложенную безвозмездную помощь и последующая за ним уверенная улыбка — совсем не удивило его, наоборот, Кисибэ предполагал такой вариант исхода, но где-то в глубине души всё же надеялся на совершенно другой, без лишних жертв и с сохранностью ценной для него даже спустя столько времени жизни. Вот только смиренная покорность не в характере Гуанси, а мгновенная реакция, удар в голову и ловко выхваченный за острое лезвие его же нож с отправкой в полёт из окна многоэтажки — очень даже в её духе. С этой женщиной всегда было сложно.
Терпеть смерти своих подчинённых становится всё труднее, в особенности когда их количество неумолимо растёт с каждым днём, а выпивка больше не приносит нужного эффекта сладостного забвения и отреченности. Проглатывая вставший в горле ком из сожалений и чувств, что ему пришлось оставить в прошлом, Кисибэ закрыл глаза на очередную смерть человека, с которым ему приходилось работать вместе долгие годы; человека, которого он безответно любил. Непрозрачная чёрная ткань повязки опоясывала голову и неприятно сдавливала у висков, напоминая о реальности происходящего, прикрывала уставшие веки и таящееся под ними смирение. Жить в неведении действительно проще, Гуанси. Но не лучше.
— Лучше не путаться под ногами у Макимы, намеренно идущей к своей цели? — осторожно спрашивает парень, поворачиваясь к Кисибэ, который проработал на неё приличное количество своей жизни.
В его словах нет ни капли осуждения, но и привычное почитание розоволосой девушки от почти всех охотников общебеза в его голосе отсутствует. Мужчина подмечает это с лёгким удивлением, ведь не часто встретишь человека, который будет к ней настолько равнодушен, и даже Дэндзи с его наплевательским отношением ко всему человечеству в общем тащится от неё, кажется, больше всех. Кисибэ слегка хмурится, когда дождевому потоку всё-таки удаётся затушить почти дотлевшую до конца сигарету, и стряхивает холодные капли с намокших волос, сосредотачивается внимательным взглядом на лице парня, раздумывая, как лучше ответить. Совсем рядом, неприятно хлюпнув в мелкой лужице, вытягивается объёмное розово-фиолетовое щупальце, тянется к ногам Ёсиды, оставляя после себя мокрую чуть смазанную дорожку.
— Если только тебе дорогá твоя голова, — кивает Кисибэ, а Ёсида слабо улыбается. Пострадали ведь даже те люди из общественной безопасности, что чётко следовали указаниям Макимы, правда, не от рук девушки — но разве она сама никогда не прибегала к использованию других людей или же нелюдей для получения желаемого? Вопрос лишь в том, можно было ли этих смертей избежать и почему та, кто желает сохранить как можно больше человеческих жизней, этого не сделала.
В глазах напротив искрится понимание, лёгкая заинтересованность и удивительное согласие. Кисибэ прошибает странным ощущением, будто Ёсида понимает всё то, чем уже так давно забита его голова, разделяет это, вот только предпринимать что-то совершенно не планирует. Люди умирали всегда. Охотники не часто доживают до старости. Но тут что-то совсем другое, и Кисибэ упорно кажется, будто у него под носом проворачивают очевидные вещи, а он, словно слепой котёнок, потерявший ещё и свой чуткий нюх, не может уловить вообще ничего. То, что Макима ведёт двойную игру, преследуя какие-то свои, отдельные от общественной безопасности цели, стало понятно давно. И размышления Ёсиды о сути сегодняшней операции это всё лишь ещё раз подтверждают.
— Дорогá, — в тон его словам подтверждает Ёсида и улыбается уголками губ. Звонкие капли почти полностью заглушают его голос, заполняя пространство своим шумом.
Кисибэ ищет в этом какой-то подтекст, другой смысл, заглядывает в тёмные глаза в желании обнаружить в них громогласное: «можете рассчитывать на меня, мастер» или нечто похожее, но парень обозначил свою позицию ещё тогда, восседая рядом на мясистом щупальце Демона Осьминога среди улицы, заполненной трупами убитых кукол.
«Пока мне платят, разницы нет», — свежо всплывает в памяти. И Кисибэ парня совершенно не осуждает. Если мужчина всё ещё работает в общественной безопасности под руководством Макимы, то чем же они с ним отличаются? Конечно же, у парня, скорее всего, есть свои цели в этой жизни, раз он много времени уделяет учёбе и временами работает охотником, но отчего-то хочется думать, что похожего у них гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Мысль о том, что есть кто-то, разделяющий его мнение по поводу нецелесообразности действий Макимы в последнее время и раздумия о том, для чего она вообще это всё затеяла, странно теплится в душе. Раз так, то ему, наверное, будет даже спокойнее, если Ёсида будет держаться подальше, не вмешиваясь: так в случае чего его заденет меньше всего.
Кисибэ сминает остывший бычок в руке и поворачивается полностью лицом к парню. Ёсида делает небольшой шаг к нему и протягивает руку к его щеке, вытирает остатки кровавого следа и смотрит выжидающе. Мужчина не уклоняется от руки, позволяя полностью смыть с кожи скользкое ощущение причастности. В глазах напротив бушует пугающая уверенность, уважение и обнадёживающая частица доверия.
И Кисибэ находит то, что хотел.
— Когда у тебя заканчиваются твои экзамены? — спрашивает серьёзно и поправляет тяжёлый от воды воротник пальто.
Дождь успокаивается, изливаясь в последние редкие капли, звонко бьющие по плечам. Блеклые лучи неуверенно выходящего из-за туч солнца бегло облизывают две фигуры, откидывая соприкасающиеся в плечах неяркие тени на мокрую после дождя дорогу. Воздух вокруг привычно сгущается, не давая легко вдохнуть, тяжело опускается на плечи и угрожающе давит. Это терпимо, пока в глазах напротив сияет поддержка.