Work Text:
Было не холодно, не жарко, не сухо и не влажно. Было никак. Ни погода, ни шум разговора где-то совсем близко, на заднем плане, ни завывание ветра из-за открытого нараспашку окна — ничего из этого не давало никакого чувства внутри. Все казалось пустым, каким-то неполным и ненастоящим. Хотелось закрыть глаза, подождать пару минут, а затем снова открыть, чтобы увидеть картину прошлого. Вот только те воспоминания давно начали сереть и ржаветь, как железные изделия, попавшие под дождь. Постепенно все воспоминания превращались в простой пепел, оставляя лишь редкие отрывки, которое и сами вот-вот готовы были пропасть в любую секунду.
Говорят, что страх можно испытать только если тебе кажется, что угрожает опасность. Се Лянь готов поспорить. Потому что сейчас ему страшно потерять. Ему страшно потерять свои воспоминания. Все, чего он хочет — иметь возможность повернуть время вспять, обнять матерь и отца, сказать, что любит их и ему жаль. Что ему правда очень-очень-очень сильно жаль. Но машины времени не существует, да и его родители давно погибли, не оставив после себя совершенно ничего, кроме тех самых крупиц воспоминаний. Да и их у Его Высочества осталось совсем мало.
Иногда он ловил себя на том, что пытался вспомнить цвет глаз родителей. Тогда он впервые за долгое время позволил себе заплакать. Как мог сын, любимый своими родителями, забыть цвет их глаз, что всегда одаривали его теплом? Тогда он долго плакал, сжимая себя руками в призрачных объятиях, как когда-то делала царственная мать. В тот день на руке он выжег себе одно лишь слово: «карие». И никто, кроме него, не знал, что это значит.
Се Лянь боится так сильно, что встает посреди ночи с криком, подрываясь с кровати от кошмаров. В этих снах у его родителей нет лица, они тянут к нему свои руки и кричат истошно, с ужасом и надрывом:
— Почему ты нас не спас? Мы так любили тебя, сын. И чем ты отплатил нам? Как мог забыть о своей царственной матушке и отце?
Он не плачет. Просто сжимает челюсти посильнее, чтобы не издать не единого звука, а потом ложится на холодный жесткий пол, смотря взглядом на звездное небо, видимое из дыры в крыше ветхлого сарая. Глаза не закрываются — сна нет ни в одном глазу. Поэтому он просто молчит и смотрит, словно ждет чего-то. Словно с небес снизойдет богиня, протянет ему руку и заберет с собой. Туда, где и его родители. Где его несносный, жестокий двоюродный братишка, кричит всем убраться с дороги, чтобы прыгнуть к старшему в объятия. Но никто не спустится оттуда, он это знает. В конце концов, сейчас он не более, чем мусор, о котором и помнят-то лишь для того, чтобы сказать плохое.
Кажется, что терять воспоминания болезненнее ощущений, когда люди пронзают твое сердце мечами, болезненнее предательства друзей и падения своего государства, которое ты не смог защитить. Се Лянь, по крайней мере, уверен в этом. Сердце разбивается на осколки, когда он понимает, что не может вспомнить имени слуги, который втайне кормил его сладким, когда он не вспоминает как выглядел дворец, в котором он прожил свои семнадцать лет и когда он начинает забывать даже то, как выглядели Му Цин и Фэн Синь. Лишь смутный образ остается в голове, да чужие спины удаляются от него во снах. А он гонится за ними, стремясь удержать, а потом падает. Падает лицом в грязь, и не может встать. На него тычут пальцами и смеются, а он смотрит, как щенок, вслед друзьям, просит тихо: «Не бросайте». Но в итоге остается один.
Скитаясь триста лет, Се Лянь немного остывает. Он не злится больше, не плачет громко и не пытается болью физической заглушить ту, что в его сердце. Он крепко держится за отрывки хотя бы чего-то, что у него осталось, и помнит. Потому что думает: если у него не будет хотя бы этого, то он сойдет с ума от одиночества.
Проходит еще сто лет, еще и еще. Он и сам не замечает, как это число переваливает за отметку восемьсот. Восемьсот лет одиночества. Страшно звучит, неправда ли? Се Лянь улыбается, когда слышит об этом у торговцев, шепчущихся друг с другом. Он не думал, что о нем еще кто-то помнит.
А потом он возносится в третий раз, и его жизнь переворачивается с ног на голову. Он начинает вспоминать. Потерянные обрывки прошлого, чужие лица — ему все кажется знакомым, близким, и в тоже время далеким. Но он не прекращает улыбаться. Потому что, если честно, он скучал по тем ощущениям, когда рядом с ним был кто-то. Особенно, если этот кто-то такой же особенный, как Сань Лан.
Се Ляню кажется, что Хуа Чэн — тот самый бог, который был послан ему кем-то заботливым и добрым. Потому что рядом с ним ему не страшно, не холодно и не пусто. У него в груди теплится огонек, а лицо пунцовеет от чужих ласковых рук и губ, скользящих по телу. Ему и не надо ничего другого, только бы видеть собирателя цветов под кровавым дождем, иметь возможность дотронуться, прикоснуться, погладить. Хуа Чэна он никогда не забудет. А Хуа Чэн никогда не забудет его. В конце концов, именно Сань Лан был тем, кто ждал его все эти восемьсот лет. И когда супруг исчез, растворившись бабочками в воздухе, Се Лянь сказал, что обязательно дождется его. Он знал, что лицо Хуа Чэна он не забудет никогда. Потому что красные листья клена похожи на его одежды; звон колокольчиков на игрушках детей так напоминает те самые, что звенели на сапогах Сань Лана; а грудь приятно греет подаренное кольцо, которое он никогда не снимет, не потеряет, не отдаст даже ценой своей жизни.
Поэтому, когда Его Высочество наследный принц поднимается на гору ночью, когда люди пускают в небо тысячи сияющих фонариков, туда, к самым звездам, и видит красные одежды, его не может остановить ничто. Он срывается с места, бросая вещи. Все, что важно — это фигура на вершине холма, которая ждет его там, ласково смотря единственным карим глазом. И Се Лянь бросается в его объятия. Родные, крепкие и теплые. Он смотрит на лицо Сань Лана — все такое же, каким он его помнит — красивое, с резкими, но притягательными чертами, с нежной, любящей улыбкой и горящими глазами.
— Я же обещал, что вернусь, гэгэ.
— Я знал. Я знал, что ты вернешься. И знал, что тебя я не забуду никогда, — Се Лянь улыбается. Он плачет. Но не от страха, не от горя или ужаса. Он плачет от радости, от светлой тоски по любимому человеку, который наконец-то вернулся к нему.
Он плачет потому, что помнит его.