Work Text:
Первые дни осени, давшей о себе знать и не самый удачный привал в лесу. Прежние остановки среди чащи хотя бы были не такими холодными, но теперь-то даже костёр иногда сдувало ветром, прежде чем можно было как следует согреться.
Но к счастью, в течение следующего дня был штиль, и пламя, отражённое в голубых глазах, не затухало до самой спячки. Армин безуспешно старался согреть холодные ладони, ничего не говорил. Словно не изменяя себе, не жаловался, хотя в его случае это было бы вполне уместно.
— Жан, зачем?
Жан, ничего не сказав в ответ, накрыл плечи Армина своей шинелью, сам обходясь лишь рубашкой.
— Сам-то не простудишься?
Жан заглянул в большие глаза и словно прочитал в них чужие, но на удивление, ставшие близкими и понятными, мысли. Стремление заботиться о чужом благополучии, пренебрегая собственным, с первого дня знакомства и по сей день не покидало Армина. С первого знакомства и по сей день развивалось в подсознании Жана, словно последнее, безмолвное прощание с лучшим другом заставило сдвинуться с мёртвой точки и понять истинную ценность жизни — и своей, и чужой. Подлинный смысл дружбы людей, не до конца разделяющих идеалы друг друга.
— Обижаешь! Я, вот, совсем не боюсь холода, но тебе бы с твоими ледяными руками стоило. Заболеешь ещё, заразишь нас всех.
Жан натянул самодовольную улыбку, которая когда-то, словно нечто само собой разумеющееся, сияла на его лице. Особенно, если доводилось задеть колкостями неуёмный идеализм Эрена, сыгравший с давними, но до поры ему неизвестными, врагами злую шутку.
В глубине души хотелось вернуться назад, когда столкновение интересов вело к постоянным, порой даже дружеским, перепалкам. Когда Жан совсем не понимал Эрена, мог без тени сомнения и чувства сопереживания щедро высказать в лицо всё, что приходило на ум. Когда Жан совсем не понимал Армина, разделяющего не до конца близкие взгляды. Армина, искренне желающего увидеть свет во всей своей красе. Армина, не в полной мере разделяющего жажду мести, с самого начала движущую Эреном. Но не с самого начала — настолько ожесточённую, непреклонную, как сейчас, возможно, перед самым разгаром масштабной катастрофы. Армина, до поры не познавшего этой жестокости. Поневоле чуть не сбившегося с собственных моральных ориентиров, если бы не верность своей доброй, мирной натуре.
— Жан, да в твоей шинели утонуть можно! — Армин проговорил сквозь лёгкий смех, будто бы оставаясь в счастливом неведении того, какой груз мыслей был в голове Жана.
Но, вероятно, Армин сейчас скрывал собственные, более глубокие чувства, спрятанные в сердце человека, познавшего разочарование в самом близком друге, когда-то бескорыстно спасавшем его жизнь. Оставшегося с мыслями о собственной беспомощности со дня смерти командующего Эрвина, повлекшей навязчивое чувство ответственности за чужую угасшую жизнь; за судьбу целого человечества. О беспомощности из-за неосознанного обретения силы колоссального титана, забравшей львиную долю оставшейся жизни. Унёсшей жизни сотен невинных людей. Но Армин об этом молчал, а Жан безмолвно всё понимал и без слов, потому что тоже не хотел бы стать даже косвенной причиной тысяч смертей. Боялся даже представить себя на месте Армина, но хотел бы забрать хоть долю того, что пришлось пережить в слишком молодом возрасте.
И всё же в тяжёлой, переполненной раздумьями, голове нашлось место светлым, беспечным мыслям, и Жан впервые за длительный промежуток времени лыбу давил: рукава его шинели болтались на тонких руках Армина слишком… Мило.
— Зато не будешь больше морозить всех своими лягушачьими ладонями.
Армин в ответ шутливо ударил Жана краем рукава, и тот в подсознательной, слишком робкой и наивной надежде на светлое будущее схватил его за запястья, ненавязчиво поцеловал в лоб. Армин ответил на этот жест, коснувшись губами легкой щетины. Пока есть возможность скрыться вдвоём, среди багряной россыпи осенних листьев и лёгкого потрескивания пламени, играющего яркими бликами в золотистых волосах. Скрыться от посторонних глаз, давно сомкнутых долгожданным сном. Скрыться от грядущей опасности, которая, возможно, грозила всему человечеству.