Chapter Text
Наверное, каждый когда-то задумывается, правда ли перед смертью вся жизнь проходит перед глазами.
Это было похоже на мелькание за окном поезда, когда стена зелени вдоль дороги расступается лишь на несколько секунд, позволяя увидеть где-то вдалеке города и угодья, а потом снова смыкается зеленой волной, пролетающей мимо слишком быстро, чтобы что-то разглядеть. Северин смотрела Раулю прямо в глаза, но он уже не видел ее, а она — его. Солнечный блик вспыхнул на стволе пистолета и погас.
«Следующая станция: По Лам», — доброжелательно сообщил женский голос гонконгского метро, и Северин встрепенулась, проверила, не сполз ли с плеча ремешок ее сумки. Молодой человек, усевшийся напротив, достал кубик Рубика из кармана плаща и принялся проворно вертеть его в руках. Северин вспомнила, как когда-то в детстве тоже пыталась собрать цветные квадратики вместе, наугад, не зная алгоритма. И она живо ощутила ту досаду, то чувство беспомощности, когда только что собранные ряды одинакового цвета приходилось разрушать, чтобы продвинуться дальше. Как будто жертва, круг за кругом отдаваемая каким-то неведомым богам в надежде на их милость, — ненужная, тщетная, остающаяся без ответа.
Путь от ее крошечных апартаментов, что она снимала вдвоем с подругой, до станции По Лам вдруг показался ей лабиринтом из хромированных поверхностей, гладких стен и зеркал, плазменных экранов и электронных указателей. Лабиринтом, который у нее не хватило бы сил снова преодолеть, если бы она вдруг решила повернуть обратно.
Когда Северин спросила Тьяго, куда он пропадал пять лет назад, он без обиняков ответил: «Я был в тюрьме», — и она постеснялась тогда спрашивать что-то еще. Общение с людьми, вышедшими за рамки закона, давно было для нее привычкой; но она также знала, что, чтобы очутиться в тюрьме, не обязательно быть преступником. Возможно, он сам захочет ей все рассказать когда-нибудь; а пока казалось, что он не желает вспоминать прошлое, и даже его имя — Тьяго Родригес — вызвало у него странную реакцию, словно это было чужое имя. Северин быстро привыкла звать его Рауль Сильва.
Госпиталь «Гавань Надежды» стоял у подножия поросшего лесом холма и утопал в зелени. С бесконечными вертикалями коулунских многоэтажек по соседству он действительно выглядел тихой гаванью — белой и спокойной, с уютно-старомодными треугольниками скатных крыш. Рауль встретил Северин под козырьком главного входа — бледный, беловолосый, и до сих пор иногда пугающий — словно ангел. Он быстро распорядился на регистратуре, и через минуту Северин уже провожали в ее собственную, индивидуальную палату.
Северин узнала о том, что у нее рак яичников незадолго до возвращения Тьяго. Узнала случайно, потому что давно привыкла не обращать внимания на ноющую поясницу (в том числе от работы за швейной машинкой), боли в животе и нерегулярный цикл. Гинеколог — единственный врач, которого она посещала более-менее регулярно, стараясь избавиться от проблем, оставшихся от ее прежней работы, — настоял на более подробном обследовании, и уже через неделю Северин сидела в коридоре клиники, не зная, как ей справиться с этой новостью. На следующий день она как ни в чем не бывало пошла на работу, но только лишь по привычке, просто потому, что нужно было ведь чем-то занять день. В глубине души она удивлялась, куда вдруг подевалась та тяга к жизни, что помогла ей вырваться из кошмара, что был ее прошлым: теперь она не чувствовала никакого желания сопротивляться судьбе. Ей казалось, что ее прошлое догнало ее, накрыло волной, и из этой трясины у нее не хватит сил вырваться.
И тогда появился он — странный призрак, то ли человек, то ли голодный дух.
Северин не сказала ему о своей болезни; она понимала, что он предложит помощь, и строго следовала правилу не брать кредитов, которые она будет не в состоянии оплатить. Но когда она вновь пошла в клинику, она встретила его там — будто случайно (чему она, конечно, не поверила). Хотя он и мог сойти за пациента — его лицо покрывали странные шрамы, а шею в любую погоду скрывала водолазка, — Северин была уверена, что он мог себе позволить клинику получше. И вот, под мягким, но неумолимым напором Рауля Северин сама не заметила, как уже проходила предоперационное обследование в «Гавани Надежды».
А дальше — перед глазами замелькала зелень, зеленые склоны холмов за окном, и Северин даже не помнила, сколько времени провела в больнице. Она только помнила, что Рауль все время был рядом, приходил, когда она не ждала, и просиживал часами на стуле у кровати, иногда болтая без умолку, иногда молча. Северин ощущала его присутствие, даже когда его не было в ее палате: по излишне внимательной заботе персонала, по всегда свежим цветам в вазе на столе. Мало-помалу она стала догадываться, что он не просто частый посетитель, он пациент. Она оказалась права: он действительно проходил лечение в пульмонологическом отделении той же больницы; и Северин не знала, приходит ли он, чтобы не было скучно ей или ему самому. В любом случае, для нее не было никакой разницы.
Первые недели после операции были затуманены медикаментами и обезболивающими: сны мешались с явью, и Северин не могла с уверенностью сказать, какие из разговоров действительно были, а какие — нет. Но, реальные или нет, теперь они казались одинаково важными — или одинаково незначительными.
— Ну, как наша пациентка сегодня? — бодро произнес Рауль, ставя в стакан маленький букетик ромашек.
— Мне приснился заброшенный город, — задумчиво произнесла Северин, рассматривая эти непривычно простые, и поэтому выглядящие такими особенными на больничном столе цветы.
— Это был плохой сон?
— Нет, совсем нет… Там были брошенные вещи, чей-то велосипед на улице… но при этом казалось, что там никто никогда и не жил. Там было так спокойно и хорошо. Мы были там только вдвоем, и солнце светило ярко, но ласково.
Сильва сел, как обычно, подле кровати, откинулся на спинку стула и улыбнулся.
— Ты веришь в вещие сны, Северин?
Она тоже улыбнулась сухими губами мягко, словно только что проснувшись.
— Если в них ты возвращаешься, то да.
Ее пребывание в больнице напоминало ей летние каникулы в школе — в те пять лет, когда она еще ходила в школу. Два месяца не было ни уроков, ни домашних заданий, и над мыслями довлела какая-то приятная дремота, которую навевали ползающие под кроной деревьев солнечные пятна в жаркий полдень. Целыми днями она проводила на склонах холма, поросшего лесом, — точно такого же, как и за окнами больницы, — иногда читая библиотечные книги, иногда просто мечтая. То и дело мелькала легкая тревога, что скоро каникулы кончатся, и все обязанности и проблемы вернутся, а она, быть может, окажется к ним совершенно не готовой — но ленивая полуденная жара заставляла откладывать все тревоги на потом.
В больнице она снова взялась за чтение. Она не брала книг в руки, должно быть, с той самой школьной поры — ее сил и времени хватало в лучшем случае на бездумное созерцание мелькания экрана телевизора. Но в палате телевизора не было, и однажды медсестра принесла ей стопку книг. Когда Рауль был не в настроении разговаривать, он сидел с ноутбуком на коленях, полностью поглощенный, должно быть, какой-то работой; а она читала. С непривычки некоторые книги давались ей с трудом, они были слишком непонятными или слишком скучными, и она сразу их откладывала в сторону. Но другие давали ей лишнюю тему для беседы с Сильвой — а она была рада каждому предлогу завести разговор, и обсуждать книги было лучше, чем рассказывать о своей жизни, большую часть которой она совсем не хотела вспоминать, а другую считала безынтересной.
— Что такое «цианистый калий»? — спросила она, не отрываясь от книги.
Быстрое печатанье по клавишам резко затихло — обычно Рауль отвечал на такие ее внезапные вопросы, не прекращая печатать, иногда он даже не слышал вопрос сразу, слишком поглощенный своим делом, — и Северин подняла на него глаза: он смотрел на нее обескуражено, его руки зависли в воздухе над клавиатурой.
— Может, я произнесла неправильно? — Северин еще раз посмотрела на иероглифы в книге, пытаясь понять причину неожиданного ступора Рауля.
— Нет, все верно, — глухо произнес он, но потом вроде бы очнулся, тряхнул головой, захлопнул крышку ноутбука. — О чем эта книга?
— Не знаю, я только на первой странице, — все так же удивленно разглядывая его, ответила Северин. — Какой-то мужчина вдруг исчез, и никто не знает куда.
Рауль издал беззвучный смешок, и Северин недоумевала, что смешного он в этом нашел, но, приглядевшись, она с еще большим удивлением поняла, что его улыбка — испуганная. Она закрыла книгу и положила ее поверх одеяла, по-прежнему внимательно смотря на него. Он молчал, его пальцы крепко сжимали ноутбук.
— Тогда, в 97-м… я когда-нибудь рассказывал тебе, кем я работаю? — наконец спросил он, и Северин было странно, что он может такое не помнить; она отрицательно покачала головой.
— Однажды ты сказал, что работаешь в разведке, но это была шутка.
— Я не шутил, — серьезно произнес он, и Северин стало не по себе от его горящего взгляда.
После того, как Рауль рассказал ей, что с ним произошло пять лет назад, она не могла уснуть всю ночь. А он спросил у нее название книги и на следующий день уже сидел с английским переводом «Женщины в песках», а не с компьютером. «Без угрозы наказания нет радости побега», — прочел он вслух эпиграф и презрительно фыркнул. Потом, однако, он читал молча, не отвлекаясь, и закончил раньше Северин. Книга ему не понравилась, но явно задела за живое.
— Главный герой просто идиот, если он предпочел добровольно остаться в ловушке, — заявил он таким тоном, словно и обсуждать тут было нечего; но по его лицу было видно, что мнение Северин его все же интересует.
— Я помню, в школе нас учили обращать внимание на название и эпиграф, там нередко можно найти подсказку к тому, что автор хотел сказать, — деликатно начала Северин.
— Видимо, у тебя была хорошая школа, — добродушно-насмешливо заметил Сильва.
— И если мы посмотрим на название… то главный герой вовсе не мужчина.
Сильва удивленно поднял брови — эта мысль казалась теперь очевидной, но явно не пришла бы ему в голову сама.
— И о чем же тогда эта книга, по-твоему?
— Может быть, о том, что женщине тяжело одной, но с мужчиной еще тяжелее? — шутливо ответила она, и Рауль усмехнулся.
А она подумала о том, что его откровенность о своем прошлом сделала их куда ближе, чем что-либо другое. Ведь теперь ей казалось, что она нащупала что-то общее, что-то, что, возможно, позволит ей начать ему доверять.
Теперь ей было понятно, почему Рауль чаще рассказывает о своем детстве, чем о чем-то еще: она сама делала так же, лишь бы не затрагивать темное пятно, не ворошить тяжелые черные кошмары, все еще приходящие иногда по ночам. Но теперь, когда она знала, что не одна она смотрит широко распахнутыми глазами в ночной потолок, ей почему-то становилось легче, и она мельком думала, может ли Рауль чувствовать себя так же. И как бы там ни было, она не удивилась, что, когда они оба выписались из больницы, их пути больше не разошлись.