Work Text:
В храме пахнет ладаном и смертью. Тобирама поджигает травы, складывает ладони, закрывает глаза. Открывает их — Изуна сидит на алтаре, нога закинута на ногу, травы тлеют у его правой руки.
— Это тебе не поможет.
«Тебе ничто не поможет», — слышит Тобирама, хотя Изуна этого и не говорит. Сейчас.
— Как будто я тебе поверю.
— И в этом твоя беда — ты слишком подозрителен. Создаешь проблемы даже там, где их нет.
— Нудишь, как старая хрычевка. Я не твой муж, чтобы терпеть нотации.
Тобирама снова закрывает глаза и кланяется — не Изуне — алтарю. Докатился. Просит помощи у богов, в которых не верит.
— Ты ведь знаешь, что религия всего лишь способ контроля масс, Сенджу?
— Ты знаешь, что я знаю.
Изуна нависает над ним, задевая длинными волосами щеку. В голосе яд и мед.
— И тем восхитительнее выглядит твое отчаяние.
— Отойди, воняешь, — Тобирама встает с колен и отряхивает подол юкаты.
Пожалуй, зря он сюда пришел.
Всего лишь развалины в захолустье. Если в них и была когда-то святость, то давно вся вышла.
Изуна смеется, звук эхом разлетается по храму и сопровождает Тобираму до самого дома.
Нигде ему теперь нет покоя.
***
— Скукота.
Секунду назад справа от Тобирамы никого не было, но сейчас там сидит Изуна, откинувшись на руки, запрокинув голову, как маленький ребенок, не умеющий пока сдерживать себя. Черные волосы рассыпались за спиной, почти касаются циновок острыми концами.
— Это похороны, конечно же, здесь скучно.
Священник монотонно читает сутры.
— Хочешь, я уроню прах покойного на колени его жене?
Тобирама моргает от удивления.
— Что еще за детские выходки? Сиди спокойно, не создавай проблем.
— С чего бы это? Ты мне не нравишься. Мне не нравится этот тип в урне. Один из ваших старейшин, да? Тот, что с бородавкой?
— Тот, что с родимым пятном на шее. Очень уважаемый человек, мог бы запомнить его имя. Он столько лет был врагом вашего клана.
Изуна лениво взмахивает рукой.
— Всего лишь очередной полоумный дед. У нас в клане тоже хватало таких, пока мы с Мадарой не почистили ряды. — Изуна зевает. Солнце из окна падает ему на лицо. — Дышать сразу стало легче.
Тобираме дышать тяжело. В вырезе юкаты Изуны видна дыра в боку, ниже пояса видны длинные бледные ноги. Смотрится вульгарно — особенно среди черных одеяний скорбящих.
Просить прикрыться, конечно же, бесполезно. Изуна тогда снимет с себя вообще все и больше никогда не наденет. Попытки пристыдить не помогут. Изуна мертв, чего ему стыдиться?
Тобирама отводит взгляд.
***
Тобирама расстилает футон в темноте. В комнате пахнет травами. Теперь так пахнет весь дом, его одежда, его кабинет. Посторонним он объясняет это разработкой нового лечебного настоя, на деле же он просто пытается перебить запах гнили.
Рана Изуны — чистая в момент смерти — теперь всегда выглядит, как черная гноящаяся дыра. С этим ничего не поделать, Тобирама, кажется, перепробовал все.
В остальном же Изуна обычный человек, но в этом, наверное, и есть смысл проклятия. Для Тобирамы и огромное клыкастое чудовище было бы милее, чем это лицо.
Глаза печет, мышцы ноют. Усталость в последнее время дает о себе знать все сильнее. Изуна теперь словно живет за его счет.
Возможно, так и есть.
Тобираме снится, как он убивает Изуну. Сон повторяет реальность — один быстрый удар мечом, лужа крови, булькающие хрипы. Ничего личного.
Кланы Учиха и Сенджу враждовали всегда — даже тогда, когда фамилия у них была одна. Тобирама воспринимал это как часть жизни: Земля совершает оборот вокруг Солнца; вода испаряется, становится паром, потом снова водой; Сенджу ненавидят Учих, а Учихи ненавидят Сенджу. Иногда они умирают от рук друг друга — то реже, то чаще.
«Их проклятая сила выжигает им мозги, а клановые техники только подбрасывают в этот огонь дров», — так говорил отец. Тобирама верил ему, а Хаширама смеялся. Хаширама был тем, кто рождается раз в тысячу лет, воплощением бога на земле, ему все эти тяжбы казались мелкими и пустыми, он хотел строить новый мир. Вместе с Учихами.
«Сделай так, чтобы этого не случилось», — велел отец Тобираме, и тот даже не подумал ослушаться.
Из клана Учиха Тобирама лучше всех знал Изуну — они сталкивались на соревнованиях между школами, на сложных миссиях, на переговорах кланов. Они терпеть друг друга не могли — неприязнь передалась им по наследству, как техники или рецепты семейных блюд.
А еще Изуна был младшим братом Мадары, главы клана. Убей его — и настоящего перемирия еще долго не случится. В целом это вклад не только в спасение Хаширамы и его планов, это вклад в будущее мира.
Шаманы черпают силу из негативных эмоций, и именно поэтому они должны обладать психологической и моральной стойкостью. Шаманам приходится принимать сложные решения, поэтому они должны быть не предвзяты.
Клановая техника Учих — противопоставление всему этому. Чем с большей болью и трудностями сталкивается владелец, тем сильнее он становится и тем быстрее сходит с ума. Бесполезное развитие, ведущее по итогу к разрушению не только самого себя. Каждый Учиха потенциально сломлен, потенциально болен, потенциально способен уничтожить мир. Их род — тупик эволюции.
Кажется, что-то такое Тобирама и говорил Изуне, пока тот умирал у его ног. В реальности Изуна хрипел и проклинал его молча, но во сне он говорил вслух. И слова эти были сильнее, чем смертельная рана — пробирались Тобираме в голову, жгли изнутри, давили на ребра, пока те не начинали сминаться.
Тобирама просыпается, потому что не может дышать. Кошмар заканчивается и продолжается наяву. Дым белой пеленой затягивает комнату, жжет легкие и глаза.
Пожар? Как такое могло случиться?
Тобирама распахивает седзи, выпадает на энгава и хватает ртом душный воздух. В горле першит, и он заходится кашлем. Как много он уже вдохнул? Пострадал ли кто-то еще? Почему не кричат слуги? Неужели все спят и не видят?
Изуна издевательски цокает и склоняется над ним, гладя по спине.
— Разве тебе не говорили, что засыпать с заженными благовониями небезопасно? Одной искры бывает достаточно, чтобы вспыхнул пожар. Какая была бы нелепая смерть.
Но благовония ведь не горели, Тобирама точно помнит. Он всегда тушит их перед уходом, а сегодня вечером даже не зажигал.
У Изуны черные провалы вместо глаз и растянутые в усмешке губы. Осознание происходит мгновенно — клановые техники Учих связаны с огнем.
Конечно же.
Тобирама вскакивает на ноги и замирает — в комнате нет огня. Огня вообще нет нигде, как и дыма. Дом безмолвен, слышны только треск цикад и тихий стук содзу.
Тобирама нюхает рукав юкаты — пахнет гарью.
Ясно.
Он молча ложится обратно, накидывает сверху тонкое покрывало. Изуна тихо смеется снаружи.
Тобираме кажется, что он лежит среди пепелища.
***
Тобирама спускается в архив и закрывает за собой двери. За спиной раздаются легкие шаги.
— Изучи сегодня тот талмуд клана Хьюга. Они так гордятся своим наследием, может, хоть их предки являлись чем-то стоящим на деле, а не на словах.
— Они ничем не лучше Учих с их бахвальством. Помнится, вы произошли из одной ветви.
— Мы все произошли из нее, — Изуна смеется. — Представляешь, мы с тобой дальние родственники. А родились бы раньше, могли бы оказаться братьями.
Глаза Изуны светятся красным в темноте, и Тобирама включает свет. Ему ни к чему подобные представления.
— Избавь меня от кошмаров, мне их хватает и на яву.
— О, не льсти мне, это не поможет.
— А что поможет?
Это первый раз, когда Тобирама спрашивает прямо. Наверное, он действительно в отчаянии.
— Ты должен понять сам, в этом весь смысл проклятия.
Свет есть только у стола с документами, дальше по архиву расползается чернильная тьма. Изуна сливается с ней — волосами, глазами, полами юкаты. Он не в белом, как полагается покойникам, но когда он вообще делал то, что полагается?
Тобирама не смотрит на него, но все равно видит краем глаза.
Он не знает, чего Изуна от него хочет, но наверняка чего-то невероятного — убить брата, семью, весь клан, уничтожить школу, город, мир. Любой из этих вариантов неприемлем. Тобирама не пойдет на такое, но и оставаться с проклятием до конца жизни он не намерен.
Если Изуна думает, что он сдастся, то плохо его знает.
Хотя, наверное, так и есть — Изуна плохо его знает. Донесения шпионов, редкие стычки, редкие встречи, что по ним можно сказать о человеке?
Тобирама вспоминает Изуну — того, живого — и видит перед собой черные глаза, губы, сжатые от злости, прядь волос, упавшую на взопревшую от боя шею. Изуна всегда был зол и сосредоточен и этим нравился Тобираме больше, чем Мадара, склонный отпускать неуместные шутки. Изуна вообще нравился ему больше всех из Учих. Но — ничего личного.
В архиве, кроме них, никого. Тишина стоит почти мертвая. Периодически слышно только, как кровь из раны Изуны капает на пол. Через некоторое время это начинает ощущаться, как удар молотом. Не зря похожим способом пытают людей. Нервы Тобирамы уже напряжены до предела.
— Опять у Хьюга все про этот рабский ритуал. Они оправдывают его уже в третьем томе и наверняка в остальных двенадцати тоже, — Изуна легко отбрасывает тяжелую книгу, и та падает на край стола, поднимая пыль в воздух.
Для проклятия Изуна слишком умен и разговорчив.
— Это не оправдание, это надежда, что менее рациональные кланы найдут в себе силы последовать их пути.
— Пути трусов и рабовладельцев? Очнись, Сенджу, их элитной верхушке просто нравится иметь толпу подневольных, которым в любой момент можно взорвать башку. Кто потом докажет, пытались ли враги узнать секрет бьякугана или просто лидеру клана надоело поебывать свою старую служанку?
— Чем это хуже того, что у Учих принято выдирать друг другу глаза?
— Еще скажи, что веришь в ту байку про то, что у нас с Мадарой ворованные глаза.
Тобирама молча закрывает книгу и берет следующую. Все знают, что это так.
Изуна хохочет — громко и зло, а потом склоняется над столом, пачкая бумаги кровью из раны в боку.
— Твой брат блаженный, но лучше уж быть блаженным, чем узколобым.
Какой это их спор по счету? Откуда надо вообще начинать счет? С их первого знакомства или с первой встречи в посмертии Изуны? Хотя в любом случае количество не важно, потому что все всегда заканчивается дракой.
— Мой брат верит в лучший мир. И он обязательно его построит, если на его пути не будут стоять такие, как твой брат.
— Это какие же?
— Больные.
Изуна отшатывается и кривит губы.
— С Хьюга строить новый мир не в пример удобнее, правда? Их бомба в головах ведь так существенно отличается от нашей.
— Их печать — следствие контроля, которого ваш клан никогда не сможет достичь. Необходимая жертва, принесенная на благо общества.
Головная боль тисками сжимает голову. Во рту разливается привкус гнили и пыли. Тобирама хочет, чтобы Изуна исчез — навсегда, на день, хотя бы на несколько секунд. Он хочет, чтобы Изуна замолчал.
— Лицемерный ублюдок, как ты посмотришь на то, если твоим драгоценным племянникам поставят смертельную печать на лбу? Пометят, как второй сорт, как кусок мяса...
Изуну отбрасывает к стене — соседние полки с книгами падают, заполняют подвал грохотом и пылью. Изуна подвывает от боли и смеха, кровь капает изо рта.
Тобирама сжимает кулаки. Перед глазами стоит красная пелена. Перед глазами — Цунаде и Наваки. Вместо лиц у них месиво из мозгов и костей.
— Самое отвратительное, что могло со мной случиться после смерти — это ты, но я надеюсь, что ты никогда, слышишь, никогда не найдешь способ избавиться от меня.
Ответным ударом Изуна вбивает его в стену. Боль на миг лишает способности дышать.
Жарко, душно, пахнет затхлостью и гнилью. У Изуны черные глаза, ощеренный в усмешке рот, волосы, рассыпавшиеся по груди и плечам. Он почти такой, как и при жизни.
— Я затащу тебя в ад.
Тобирама делает вдох. Тонкие черные пряди шевелятся от его дыхания. Выдох.
Он уже в аду.