Chapter Text
Кожа жемчужно-серая, переливающаяся от выступившего на висках пота. Угольные кончики косичек завиваются от влажности — не от дождя, нет, но от крови, которая крупными брызгами заливает всë лицо, включая суженные от аллергически яркого света зрачки. Через её — доктора Кинботт — оболочку Аддамс прохладными отголосками чувствует всё: и заполошное дыхание монстра на собственной шее, и его когти, добравшиеся до внутренностей в животе, и вибрацию воздуха от чужого утробного рычания.
Образ Хайда подсвечен тёмно-красным, как в помещении для проявления плёнки, и в нём теперь всё яснее угадываются знакомые черты. Голова чудовища становится меньше, глаза уже не вываливаются из глазниц, подтянутая мужская грудь ходит ходуном. Тайлер нависает над доктором Кинботт, борясь то ли с одышкой, то ли с желанием обратиться вновь, и его лицо как-то карикатурно перекашивается: один уголок губ довольно приподнят, скалящийся хорошему «улову», а второй опущен, как у ребёнка-нормиса перед бестолковой слезливой истерикой. Окровавленные ровные зубы скрипят, как лезвие ножа по стеклу.
Уэнсдей коротко пробирает дрожь. Красный образ её — минуту назад она дала на это согласие — молодого человека размазывается по мозгам, отпечатывась на подкорке, пропадает внутри — и тело снова нуждается в контроле. Зрачки растерянно бегают по темному потолку знакомой кофейни и в них всё пытается вклиниться кудрявая чёлка Галпина: первого человека, на которого школьница обратила своё внимание, первого, за чью жизнь она, чтоб его пираньи драли, переживала, чьи раны на груди она собственноручно латала; первого, кто так нагло и легко заполучил её холодное скользкое сердечко, а если не заполучил, так заставил его хоть на пару-тройку ударов выйти из анабиоза. Парень поддерживает её за талию и затылок, согнув одну ногу в колене, обеспокоенный и немного напуганный. Наверное. Какой он на самом деле? Хотя бы сейчас?
— Ты в порядке? Секунду назад всё было нормально… Может, воды?
Его руки горячие — приподнимаясь и высвобождаясь из мужской хватки, Аддамс ненароком скользит пальцами по перекатывающимся мускулам и кривится: перебор, это уже второе по счёту ощущение чего-то инородно-приятного, что она испытывает благодаря близости с человеком. А, уже не-человеком. Изгоем? Ладно, просто таким, как она. Губы ошпарило морозным холодом: на них уже стёрлись следы поцелуя, хотя на самом Тайлере в тусклом свете переливаются остатки её тёмной глянцевой помады.
Это было хорошо. До отвращения хорошо, потому что непривычно, неординарно, волнующе, как тогда, когда впервые выкапываешь труп из могилы или с рук кормишь щенка адского пса. Не хотелось высвобождаться. Но кровавый образ из видения встряхивает её, буквально вздёргивает на неустойчивые ноги, и девушка мечется по кафе, как висельник в петле — туда-сюда, врезаясь то в острый уголок стола, то в стеклянную дверь.
Аддамс борется с тем, что ей непривычно и несвойственно. Эмоции. Много эмоций, мешающих мыслям. Они были также встрёпаны, как её некогда прилизанные косички. Эта несобранность выводила её из себя, вжимала голову в шею, и девушка виделась ещё меньше, чем обычно, ещё мрачнее и резче.
— Мне надо идти, — она не с первого раза отпирает дверь, делает пару широких шагов, уже подумывая перейти на бег, но отчего-то оборачивается — Галпин замер со стаканом воды в руке, молчащий, озадаченный, но как-то по-своему. По-животному? Так ведь замирает скотина, когда на неё с топором идёт человек? Ощущение чего-то неотвратимого, неприятного делает мальчишеское лицо суровее: в свете полудохлых ламп в кафе — и под другим углом зрения — Тайлер выглядит жутко.
Это… это интересно.
— Что случилось? Я опять что-то не то сделал, сказал? Ничего не понимаю. Или тебе нужна помощь? Пожалуйста, не убегай, — всё-таки произносит он. Стакан в его руке дрожит, и Галпин с шумом ставит его на стол, чудом не расплескивая ни капли.
Аддамс, не отводя взгляд от больших серо-зелёных глаз, делает два шага обратно и захлопывает дверь. Молчание взбалтывает раздражающая мелодия колокольчика, подвешенного перед входом.
— Я не могу это почувствовать, но для того, чтобы сделать вывод, что ты надо мной издеваешься, не нужно быть уникумом. Ты всё это время водил меня за нос, наблюдал, как я подбираюсь к отгадке, кто такой Хайд. Как иронично, что я потратила столько сил на того, кто прятался прямо у меня под носом. Недурно. Ты не глупый мальчик, поэтому благодаря тебе я снова вынуждена решать бестолковые загадки: зачем тебе понадобилось быть ближе ко мне? К чему эти глупые свидания?
— Почему глупые? Это было не… По-твоему я — кто? Хайд? — хмурит брови Тайлер.
Уэнсдей подходит к нему, задирает голову, погрузившись в анализ реакций его мимики, подходит так близко, что они прочно соприкасаются грудью и практически — носами. Прямо как перед поцелуем. Бесшумное: «Ты…»
— …Аномально горячий, — шёпотом, вдох, — живой, — на выдохе, — безумный, безжалостный хайд, который ухмыляется в лицо своим жертвам, — и громче: — Но и актёр, так бессовестно улыбающийся мне всё то время, что я нахожусь в этом захудалом городишке. Ты разочаровал меня, хотя твоя двуличность заставляет иррационально дрожать от восторга. По тебе плачет Ад Сартра
Отсылка к цитате Ж.П. Сартра «За запертой дверью»: «Так вот он какой, ад! Никогда бы не подумал… Помните: сера, решетки, жаровня… Чепуха все это. На кой черт жаровня: ад — это Другие».
. Ради чего ты решил поиграть со мной? Советую в этот раз не лгать, говорят, нет ничего страшнее обиженной женщины: я не обижена, но ты рискуешь обнаружить себя в бассейне с пираньями — помнится, я уже говорила, как мне нравится этот изящный способ наказания.
— Ты просто нравишься мне, Уэнсдей, хоть ты и часто заставляешь меня понервничать. И я никогда не врал касательно своих чувств к тебе. Они — настоящие, — стойко противостоит колючему взгляду Галпин. Выдыхает, на секунду прикрывает глаза; Уэнсдей за всё это время даже не моргнула. — Но как ты поняла, кто я?
— Мне пришло видение, в котором ты убил психотерапевта.
— О. И что дальше? — уголок губы дёрнулся. Лицо, мягкое и сладко-мальчишеское, стало порядком взрослее, стоило Тайлеру сбросить маску — всё также, в непростительной близости, но руки у обоих по швам, а дыхание ровное, синхронное. Уэнсдей продолжает сверлить его глазами.
Тайлер убивает людей. Он — тот, кого она ищет. Кого уже нашла. Поверить только! Где то незабываемое чувство собственного превосходства? Или хотя бы инстинкт самосохранения? Тайлеру она нравится, это видно по зрачкам, по губам, но он также и опытный грязный лжец, водивший её за нос по дорожкам, которые она с таким трудом прокладывала. Стоило взять с собой хотя бы Вещь в целях безопасности, но Аддамс не вынесла бы его задираний на счёт подростковой влюблённости.
Уэнсдей нерадостно из-за раскрытой тайны. Чувство недосказанного витает в образе умершего психиатра: она ли была той Лорел Гейтс? Маленький червяк сомнения подтачивает её нежную плоть под рёбрами: Тайлер ведь не безумен, не пропащ? Но если он ощущает удовольствие от служения хозяину и убийств, тяжело будет переманить его на свою сторону. Повезло тебе, Уэнсдей: захотеть сблизиться с волком в овечьей шкуре, с убийцей, diamine!
итал. чёрт побери!
Хотя кто сказал, что это плохо — любить кого-то плохого? Папа даже поощрял такой выбор, оправдывая это la passion du premier amour
фр. страстью первой любви (если переводчик ошибся, поправьте)
, мама же — пожимала изящными плечами и говорила, что пытку-семью не выбирают.
Отца недавно чуть не посадили за убийство, но он, поверьте, был далеко не безгрешным. Если бы его биографией по-настоящему заинтересовались службы, ему бы пришлось сидеть несколько вечностей.
Тайлер не сядет тоже.
— Мы обсудим это потом. Но только попробуй поднять на меня когти и ты пожалеешь, что связался с семьёй Аддамс, — чеканит Уэнсдей и снова поднимается на носочки, чтобы урвать поцелуй, от которого колени вновь подкосит, как от удара молотком. Тайлер больше играть не будет: прижмëт хрупкое девичье тело к своему ещё теснее, чтобы пропитаться её могильным теплом, и скажет монстру внутри себя, ещё (опять) не разбуженному одной рыжей сучкой, что это лучший из исходов, которые он себе представлял.