Work Text:
Каждый раз, когда Тсукишима думал, что его семья встает на путь адекватности, они сразу придумывали нечто удивительное в своей отвратительности, и Кей в очередной раз убеждался, что сумасшедший тупизм – явная функция существования этих людей.
Сплавить ребенка на месяц в лагерь, а самим уехать в Египет, – идея чудесная.
Феерическая, если быть точнее.
Сидя в пропахшем запахами старости, машинного масла и пролитой где-то газировки автобусе, Тсукишима находил себя в абсолютном умиротворении с природой. И нарушь только его покой – человека захлестнет весь спектр его раздражения.
Потому что пиздец.
Потому что охуевшие.
Потому что дети впереди заебали смеяться над какой-то хуйней, трясти кресла и слишком громко чавкать чипсами. Мерзко.
— Дети, мы с вами прибываем в наш новый дом – в детский оздоровительный лагерь «Три горба – одна верблюдица».
Безнадежно. Это все безнадежно.
Суматошная высадка, распределение по корпусам, отвратительные комнаты, ептвоюмать откуда там богатыри, когда в названии верблюд?
У Тсукишимы не слезают с шеи наушники, лишь вещи из чемодана обосновываются на полках, кружка встает на тумбочку, соседи слишком шумные, слишком заносчивые, слишком подозрительные.
Тсукишима терпеть не может мошкару, кашу с комочками, лагерные ивенты, старый актовый зал, куда сбродом приходят воняющие дейздорантами подростки, чтобы танцевать хард-бас и медлячки, занозы и слишком назойливых людей.
Но, кажется, именно все ему предстоит пройти.
Ебаный квест в открытом мире.
— Ребята, знакомьтесь, это ваш новый капитан отряда!
Одни уроды. Везде. И, причем, всегда.
Но Куроо так не считает.
Куроо считает, что это будет самая лучшая и запоминающаяся ебаная смена в лагере, и он лично об этом позаботится.
Он счастливо и слегка самодовольно улыбается во все зубы, пока представляется перед своим отрядом, в котором он в первый раз будет выполнять роль капитана. И выполнять добросовестно — на все сто.
Тетсуро восторженно бегает глазами по новым лицам и, кажется, своей распирающей энергией заряжает всю комнату. Кроме пары растерянных ребят и одного особенно хмурого. Ну ничего! Они ещё не познали силу обаяния Куроо Тетсуро, поэтому пока не совсем разделяют его энтузиазм! Но это поправимо!
**
Это непоправимо.
Один из недовольных, кажется, сделал своей целью оставаться недовольным до конца смены несмотря на все, и в особенности вопреки Куроо.
— Привет! Меня зовут Куроо Тетсуро, а тебя? — попытка наладить контакт номер один.
Куроо применяет свою самую убийственно-очаровательную улыбку, самый дружелюбный и обходительный тон и лучший трюк — обгоняет парня и идёт перед Тсукишимой задом наперёд. Ну перед этим мало вообще кто устоит, давайте признаем.
Но Тсукишима стоит ровно. Точнее идет. Идет вперед, почти не обращая на возникавшее препятствие никакого внимания.
Куроо выглядит аутично с его мерзкой челочкой, нагловатыми повадками, походкой а-ля «вызывайте скорую, оно на грани ломанных коленей», потому что припрыжка оказывается редкостная. Кенгуру где-то завидует в Австралии в этот момент.
— Я уверен, что ты знаешь, как меня зовут. Ты знаешь буквально каждого в отряде. Попробуй догадаться, — Тсукишима чувствует, как с каждым словом корчит нос, что пренебрежения в лице становится все больше.
Курсы вербального и невербального общение: пошлите собеседника нахуй, просто вздернув бровь.
— Тсукки, верно? — а энтузиазм почти брызжет из вен.
— Тсукишима Кей.
Не то чтобы Куроо очень похож на трусы, чтоб его поправлять, но какой еще, нахуй, «Тсукки»?
— Чем ты любишь заниматься, Тсукки?
А парень был из смелых. И почти мертвых, потому что земля уже начинала уходить из его ног.
Буквально начинала.
Прошло мгновение. Всего одно. Одна коряга дерева, походка спиной как вызов Майклу Джексону и один придурок, который еще и капитан целого отряда.
И вот уже цельная картина: Куроо Тетсуро развалился на земле как Патрик Стар, потому что, наверное, пересмотрел в детстве никилодион, земля попала ему в волосы, а глаза сщурились то ли от боли, то ли от солнца, пробивающегося сквозь кровы монументальных деревьев.
— Люблю смотреть, как люди падают и им больно. Делай так почаще, и мы обязательно подружимся, — Тсукишима выдавливает из себя яркую, как звезда, улыбку, наклоняясь к лицу Куроо, выпрямляется и перешагивает, забывая о данном событии, как об испанском стыде, постигшем его в секунду чужого падения.
Пусть поваляется этот капитан отряда. Главное, чтоб только на обед на опоздал.
«Я же больше не вырасту», — слышится позади.
В тот день Куроо в первый раз в жизни почувствовал себя по-настоящему опущенным. И одновременно с этим немного мазохистом, потому что как еще объяснить тот энтузиазм, с которым он попрыгал снова напарываться на на колкость Тсукишимы меньше, чем через день?
— Тсукки! — попытка наладить контакт номер два.
Перед мирно листавшим ленту Кеем возникает лицо Куроо, слишком довольное для этого адски жаркого дня.
Тсукишима молча поднимает глаза на капитана и так же молча опускает их обратно на телефон. Может Куроо хоть так поймёт, что его не рады видеть в радиусе километра от Кея? (спойлер: нет)
— Слушай, ты же знаешь, что у нас завтра будет концерт, открывающий смену, и всем отрядам надо приготовить сценку? — Тетсуро плюхается напротив и поправляет челку, которая в те времена была ещё более ужасающей. — Нам нужны таланты!
Куроо взялся за это дело действительно серьёзнее некуда — доебал и расшевелил абсолютно всех для подготовки к концерту, чтобы выступить лучшими из лучших. Тех несчастных, которые не додумались промолчать о том, что они умеют рисовать, Тетсуро посадил рисовать реквизит, поющих — петь, танцующих — танцевать, и так далее по списку.
Тсукишима же остался среди тех нескольких, которых не получилось никуда приставить, и не то, чтобы они этого вообще хотели. Но Куроо все равно решил, что им просто необходимо влиться в общий процесс, и он им в этом непременно поможет.
— Нам вот только тебя и твоих талантов не хватает, чтобы выступление вышло идеальным! — Куроо продолжает вещать, несмотря на недостаток ответной реакции от собеседника. — Например, может, ты умеешь петь? Хотя нет, стой, мне кажется, из тебя выйдет отличный танцор! Точно! Ты выглядишь как человек, который занимался бы больными танцами, не хочешь помочь нам с этим?
— Да, больными танцами.. Называется эпилепсия, — Тсукишиме некогда душнить на тему таких банальных вещей, как слово «бальные»: он слишком большой приоритет отдает ожесточенной битве в пасьянс.
Таланты? Его главный талант – уживаться в своей семье, феноменально унижать, увеличиваться в росте, как на спидах, – не так уж и много у Тсукишимы талантов.
— Мне нечем тебе помочь, я постою сзади для массовки, кто-то же должен это делать, — кидает Кей. Куроо издает многозначительное задумчивое мычание, плиты планеты успевают содрогнуться, люди умереть от землетрясения, вулкан взорваться, луна повлиять на очередное наводнение, а этот все мычит.
— Кажется, я придумал, чем тебя занять.
Еще в самом начале смены Тсукишима понял, что все идеи Куроо Тетсуро, капитана первого отряда, мистера «я-создаю-жизнь-своими-кричалками» и «о-простите-разрешите-доебаться», не предвещают ничего хорошего еще на стадии зародыша. Потому с каждым новым очертанием эти самые идеи начинали олицетворять подобие пугающего мракобесия.
— Я знал, что тебе пойдет.
А кто меньше знает – крепче спит. Именно поэтому Тсукишима намерен задушить Куроо подушкой в сегодняшнюю ночь.
Кей поправляет очки ближе к переносице, пожимает плечами и недовольно вздыхает.
— Из тебя чудесный дуб, Тсукки. Стоишь, как влитой. Поди и корни уже пустил.
«Пошел ты».
— О, спасибо, как мило с твоей стороны придумать мне занятие.
— И я знал, что ты оценишь.
«Сволочь».
Открытие смены и первая главная роль Тсукишимы Кея в спектакле: «Ты будешь деревом с ветками и гримом коры на лице, а еще понесешь флаг нашего отряда, потому что ты самый высокий. Ноги у тебя, конечно.. Вау».
Иди, Кей, иди вперед и не оборачивайся, потому что если обернешься, то столкнешься с лицом, которое не прочь уебать этим злосчастным флагом.
Не для флагштока он был создан.
Он был создан для роли дуба! Потому что их отряд действительно занимает первое место в открывающем мероприятии.
— Тсукки! — взбудораженный Куроо подлетает к несчастному дубу и хватает того за руку, начиная трясти в эпилептическом рукопожатии. — Поздравляю! Мы заняли первое место! Мы молодцы! Я уверен, что без тебя мы бы не достигли такого успеха, спасибо за твой неоценимый вклад в общее дело!
Тсукишима вырывает свою руку из чужой хватки и брезгливо морщится.
— Я просто стоял на сцене.
— И ты был великолепен в этом!
Тсукишима тяжело вздыхает, мысленно готовясь к очень долгой и очень сложной смене, пока смотрит в спину Куроо, в мгновение ока унесенного своими капитанскими делами.
Эти же капитанские дела и приносят его обратно через пару дней.
— Тсукки! — лицо Куроо снова появляется перед Тсукишимой.
У Куроо явно есть какая-то очень ебаная привычка появляться перед людьми из ниоткуда в самые рандомные моменты. И если так продолжится, то у Кея явно скоро появится какой-нибудь очень ебаный рефлекс павлова в ответ на свою собственную фамилию.
— Чего? — Тсукишима продолжает идти, несмотря на препятствие.
Куроо, наученный прошлыми позорными ошибками, быстро переходит на нормальный шаг. И, поровнявшись с Тсукишимой, начинает излагать свои гениальные мысли.
— Мне сказали, что ты не записался ни в какой кружок, а, как ты знаешь, ты обязан вписаться хотя бы в два из них.
— Я не хочу, — отрезает Тсукишима.
— Но ты должен!
— Мне не интересно ничего из предложенного, — он упрямо отпирается.
— Что, даже рисование?
Тсукишима морщится.
— Даже рисование.
— А театральное искусство? Ты так хорошо отыграл дуба, мне кажется, у тебя талант, попробуй!
— Нет.
— Зря, российская театральная эстрада потеряла бриллиант, — Куроо цокает раздосадованно. — А шахматы? Ты выглядишь, как человек, который шарит в шахматах.
— Поздравляю, у тебя хорошее зрение, — отвечает сухо, поправляя очки. — Я "шарю" в шахматах.
— Вот видишь! Осталось лишь найти второе! Например, вязание? Вышивание крестиком? Бисероплетение? Настольные игры? Литературный кружок? Нет? Ничего из этого? — Куроо с надеждой заглядывает в глаза Тсукишимы.
— Ничего из этого, — тот безжалостно разбивает эту надежду, не моргнув и глазом.
— Как же сложно, — Куроо выдыхает, открывая дверь их корпуса и пропуская вперёд Кея. — Тогда бальные танцы.
— Нет.
— А это был не вопрос, потому что больше вариантов нет. — Куроо отрезает.
— Завтра после полдника мы идём на первую тренировку, не забудь.
И, прежде чем Тсукишима успевает возразить, вприпрыжку уносится в свою комнату, крича на ходу:
— Возражения не принимаются! Слишком поздно!
Куроо Тетсуро – не пробиваемый человек. Ровно в половину пятого он долбился в дверь комнаты Тсукишимы, выкрикивая во все стороны, что если им не пора, так они уже опаздывают.
Долбился минуту. Вторую. Третья не осталась обделенной. Конченное мироздание.
— Нам пора! — а в ответ тишина.
Тогда стальное подростковое тело направило Куроо внутрь. Прям туда – в змеиное логово, поросшее гнилью. И все это от одного Тсукишимы. Дверь распахивается, громко сталкиваясь со стеной. Жители комнаты смотрят на капитана отряда, находят его тупицей, перепутавшего свою дверь с другой, Куроо винит Тсукишиму за негативное влияние на соседей с такими мыслями, Тсукишима сидит на кровати, читая книгу и совершенно лениво переводя взгляд с текста на пришедшего Куроо.
— Не слышал, чтобы ты стучал. Фу, некультурщина. Стыд и срам, — Кей поправляет очки, удобнее усаживаясь на своей кровати.
— Я стучал. Долго.
— Тогда тебе не на бальные танцы, а в клинику надо, раз ты так в этом уверен.
Куроо щурит глаза, совсем подходя ближе к чужой кровати. Нет времени на тсукишимовское неуважение. Если он сказал, то так и будет. Он тут закон.
Бальные танцы – бальные танцы. Вот они здесь, теперь уже на них.
Путем редкостного нахальства, поднимания тяги массой в вес высоченного человека и хватанием всего, чего не надо, своей потной ладошкой Куроо Тетсуро осилил акцию «приведи друга – получи купон».
— Это пиздец.
— Это танцы.
А на сцене лишь она, величайшая хореограф, трехкратная чемпионка мира по выведению волнистых стрелок подводкой времен перестройки, обладательница бархатного розового боди и наличие цифры семьдесят в своем физическом паспортном возрасте, Амброзия Рудольфовна. Стара сердцем, молода душой.
— Дай угадаю: где-то здесь есть шест?
— Нет, но тут танцуют ча-ча-ча..
И Куроо ритмично шевелит своими булками в разные стороны.
Со сцены главная танцовщица мира наблюдает лишь потенциальные ума будущей эстрады и никого больше. Самое время включить Губина и разныться от счастья за новое поколение.
Но через сорок минут выясняется, что с выводами Амброзия Рудольфовна сильно поторопилась. Потому что будущие звезды "Танцев" показали не самые утешительные способности к "ча-ча-ча".
У Куроо был энтузиазм, который хоть как-то сглаживал его угловатые движения и повороты "НАПРАВО, А НЕ НАЛЕВО НАДО", но с Тсукишимой было совсем тяжело. Его грация жука-палочника и, кажется, что генетическое отторжение к танцам создали нечто, что заставило заволноваться уже волнистые стрелки хореографа в попытках сохранять чарующее спокойствие, как завещала Шер.
И если Тсукишима думал, что на одной тренировке его мучения закончатся, то его иллюзии разбиваются о непробиваемый лоб Тетсуро и его упрямство ледокола, с которым он распахивает дверь комнаты и почти ценой своей жизни вытягивает Тсукишиму из неё через два дня. И ещё через два дня. И ещё.
Но и на одних танцах Тетсуро не останавливается. Прилипает, аки банный лист, и отказывается отставать от Тсукишимы, будто ловит кайф от все новых и новых оскорблений, которые он придумывает в попытках отбиться от назойливого, как летние комары ночью, капитана.
Все мероприятия двух недель Тсукишима совсем не по своей воле проводил в компании Куроо. Каждое, сука, мероприятие.
А мероприятий в этой хуевом лагере дохуя и больше.
Начиная с ярмарки, заканчивая днем самоуправления. Каждый раз, как отдельный вид искусства.
Сюрреализм ебаный.
«— Тсукки, смотри я несу четыре тарелки сразу!
— Ага, здорово.
— Смотри! Смотри-смотри! Ой, блять, сука!..
— ..Сам дойдешь до медпункта, чмоня.
— Ну, Тсукишима!»
«— Нечестно, что с детьми ты такой добрый, а со мной нет.
— Я не могу травмировать психику детей, а твою травмирую с радостью.
— О.. Так я делаю тебя счастливым…
— Нет.
— Пиздишь, пиздишь, я знаю».
«— Как же чудесно, мы стоим и продаем камни за валюту собранных сорняков. Хорошая у тебя была идея, помогаем с уборкой лагеря. Бутербродик хочешь?
— Ты вытащил меня на ебаный солнцепек. Из-за своих тупых стремлений.
— Ну, скушай. А я тебе плечи кремом помажу.
— Пошел ты».
«— Давай, Тсукки, надо бодрее проводить зарядку!
— Не в восемь утра понедельника.
— Вообще-то, только в восемь утра понедельника
— Гений. Тебе бы сборники по мотивации выпускать».
Но это не самое худшее, что могло случится.
Тсукишима совершенно не жалуется, его просто все заебало. Он на грани срыва, а это всего лишь Куроо.
«Если ты энтузиаст, то я, блять, на отдыхе. Тряси своей гиперактивной задницей где-то не рядом со мной».
Тсукишима Кей не жаловался. Вовсе нет. Просто его летняя (ака душная) натура терпеть не могла подобный разнообразный спектр из неправильной хуйни. Очень неправильно. Участие всюду – это неправильно. Идите нахуй.
— Я зна-аю, что ты сидел читал, а я тебя по-злодейски вытащил наружу, но я нашел нам новое занятие, — потягивая за собой тяжелую ношу в виде туши Тсукишимы Кея, что почти пятками пытался тормозить об землю, Куроо взбирался в гору, уже представляя, как они весело проведут ближайшие два часа своей жизни.
Как? Ув-ле-ка-тель-но.
— Еще бы, блять, ты этого не сделал, — огрызается Кей, закатывая глаза.
— А то!
А на горе не то, чтобы много было, чем заняться. Спортивный участок, как-никак. И волейбольная сетка, и баскетбольные кольца, и дед-физрук, и гигантское футбольное поле, и дед-физрук (настолько большой, что лучше дважды его упомянуть).
«Нахуя, а главное зачем?»
— Я пообещал нас в качестве участников команды первого и второго отрядов.
— Я не буду приходить.
— Правильно, я сам тебя приведу. Через неделю уже соревнования, нужно подготовиться!
— Не разделяю твоей радости.
— Не будь букой. Встанешь впереди, как самый высокий.
— Как рост связан с моим недовольством?
— Ковалентно. Давай топай. Всем привет!
Тсукишима Кей чихнул от заполняющей пространство пыли, поправил очки и решил, что лучше бы в начале смены он нашел себе какое-нибудь занятие и не стал объектом внимания Куроо. Может, он и нормальный, но не тогда, когда так сильно помешался на своем соотряднике. Ведь именно в этот момент вся его нормальности прогрессировала до стадии «сука, ну ты и конченный».
Этот день можно отметить в календаре, как день, когда Куроо побил свой собственный рекорд по назойливости и доставучести, потому что, как известно, после пика всегда идёт спад.
Так случилось и тогда. Да, он продолжал тащить Тсукишиму на зарядку по утрам, танцы и волейбол по вечерам, успевал обойти весь лагерь, поговорить со всеми, узнать все сплетни, посвещая в них Кея, как будто тому не похуй, проводить подготовку к десяти разным мероприятиям, но что-то было не так.
Все чаще можно было заметить его задумчиво втыкающим в одну точку, с сложными мыслительными процессами, крутящими шестеренки в голове и углубляющими озадаченную складку между бровей всякий раз, когда какие-то расчёты в голове не сходились. Все чаще он пропадал где-то по своим капитанским делам, из-за чего даже Тсукишиму почти перестал донимать.
Это изменение было резким и было непонятно, чем оно вызвано. То ли ему надоело доебывать соотрядника, то ли ещё что. Не то, чтобы Тсукишиму это беспокоит, наоборот — эта пара дней без надобности отбиваться от назойливого капитана палками ощущались как глоток свежего воздуха.
Но потом начались первые соревнования.
Данное мероприятие делалось с явным закосом на первые олимпийские игры в Древней Греции — на это намекали декорации в спортивных залах, ряды шатров и лавок, в которых продавались сладости с всратыми названиями типа "Ураново семя," "Золотой дождь," "Око Грайи," "Матрёшка Хронос," и так далее по легендам, о которых большинство детей понятия не имело.
Были отдельные лавки для того, чтобы делать ставки на ту или иную команду, покупать лучшие места, стилизованные под балконы правителя и его свиты, ободки из лавра и туники — все за местную валюту, верблюдки, которых у каждого отряда было ограниченное количество.
Эти спортивные соревнования были одним большим фестивалем, где каждый мог как потратить деньги, так и заработать, проиграть или выиграть на ставках, проиграть в соревнованиях или победить, пройдя в финал, который назначен на конец смены.
Это было весело. Это было увлекательно и действительно интересно. Только вот Куроо нигде не было видно до самого матча по волейболу, который был чуть ли не последним.
— Тсукки! — вот и он, вот и его ебанутая привыкча резко выскакивать перед людьми, как черт из табакерки, которая, к сожалению, никуда не делась.
Тсукишима поднимает глаза на капитана и опускает обратно, продолжая тщательно завязывать шнурки.
— Соскучился? — Тетсуро плюхается рядом, принимаясь торопливо переодеваться. — Мы с тобой та-ак давно не говорили, это время было пыткой.
— Два дня, — Тсукишима поправляет Куроо. Нет, все таки он реально трусы. — Два дня это не долго. Я бы не разговаривал с тобой ещё столько же.
Куроо фыркает, ловя странное чувство радости от того, что его явно оскорбляют.
— Ага-ага, так и запишем. "Тсукишима Кей признал, что может выдержать без Куроо Тетсуро максимум четыре дня." Записано, задокументированно в двух копиях, подтверждено печатью.
Кей щурится на Куроо чувствуя, как уже почти забытое раздражение снова поднимается в груди. Он демонстративно отворачивается и уходит из раздевалки в зал.
Но Куроо вскоре выходит вслед за ним и встает в позу озабоченного бати, положив руки по бокам. Оглядывает небольшой зал, наполняющийся зрителями, с нескрываемым довольством.
— Нравится сегодняшний фестиваль? — тоже начинает разминаться, следуя примеру Кея — Сделать закос на олимпийские игры было моей идеей, кстати. Последние несколько дней я заебался носиться и помогать с организацией. Но смотри, как круто вышло. Я доволен.
От этой самодовольной улыбки у Куроо вот-вот треснет харя.
— Кстати, я поставил все свои деньги на нашу команду, поэтому постарайся, а-то наш отряд станет банкротом.
— Такие, как ты, потом просирают последнюю тысячу на хуйню, — говорит Кей, вспоминая всяческие фильмы про транжир и игровые автоматы из голливудской классической говнокомедии.
— Заработать тысячу рублей очень просто. Можно устроится доставщиком пиццы, продать бабушкины заготовки, зачитать рэп на улице, взять в долг или просто зарегистрироваться за косарь.
— Куроо, прекрати ломать четвертую и пространственно-временную стены с рекламой букмеров. Мы в 2012, жди свой гарнам стайл и завязывай.
— Ладно, перебор, согласен.
На самом деле, Тсукишима впервые почувствовал, что Куроо находился именно в своей нише именно тогда, когда занялся организацией этого огромного мероприятия. Начиная со скрупулезной расформировки отрядов, что дети не мешают своим присутствием старшим, всеми стендами и их оформлением, украшенными трибунами, распределением команд в соотношении их возможностей, вкусной, на удивление, едой (будто не в этой ублюдской столовке делали), к которой даже не приебаться было, с учетом табличек с указанным составом продуктов, заканчивая тем, что развлечения были на любой вкус – все было чудесно. Даже со всем своим ханжеством Тсукишима нашел свой интерес на фестивале – камни, коллекция камней, минералы. Душа лежала к неживому.
— Ам.. Хотел сказать, что… — Тсукишима проглатывает ком в горле из «нельзя хвалить объект чистейшей самоуверенности: последствия будут не обратимы и вы умрете от волны их дохуя важных эмоций» (как закон душноты какой-то.. хоть кодекс с этими законами создавай по одной жизни Тсукишимы Кея).
— …ты хорошо постарался.
— Что? — то ли не расслышав, то ли злорадствуя, то ли показывая себя со стороны редкостного тупицы, спрашивает Куроо, выглядывая вперед и с неким непониманием смотря на Кея.
— Фестиваль. Я.. Мне нравится, как ты его организовал. Идея не слишком заезженная пока, воплощение тоже на хорошем уровне: дорожки не грязные, мелки, дети где-то в стороне и не бесят. В общем, думаю.. Ты моло.. — Тсукишима топчет мелкие камушки, обматывая пальцы бинтом и неторопливо рассуждая о празднике. Но договорить ему не дают, перебивая.
— О-о-о, Тсукки похвалил мой труд! Я знал, что тебе понравится. Надеюсь, ты уже попробовал золотой дождь. Это лучший интерактив вечера! — заливисто смеется, закрывая веки. Глаза святят маленькими морщинками, словно маленькими светлыми лучиками. Один неровный зуб делает растянувшуюся улыбку почему-то особенной. А загар лица мелкими звездочками веснушек блестит на вечернем уходящем солнце.
— Фу, прекрати, — пихает его в бок Тсукишима, уходя вперед и занимая позицию у сетки. — И меня зовут Кей.
Игра начинается с неутешительным разгромом команды первого отряда. Разница в счете близка к целым десяти очкам. Все старания, мешающая пыль в глазах, громкие крики болельщиков и отвлекающие плакаты прыгающих в стороне девочек, возомнивших себя черлидершами после просмотра теле-сериалов Диснея.
Тсукишима садится на скамью, тыльной стороной ладони утирая лишний пот со лба. Дыхание сбивается от плохой выносливости, плечи горят жаром, а ноги предательски гудят в мышцах.
«Сука».
Равный счет и не шагу туда или сюда. Не проходит и секунды, как соперники за опережающим очком догоняют их и держат ужасающий баланс партии.
Тсукишима оглядывает поле: напряжение членов его отряда, вожатый, стоящий в стороне и жующий собственные пальцы от нервов (жди стафилококка, друк), Куроо.
Смотрящий вперед глазами, чье оголяющее пламя прожигает сторону за волейбольной сеткой, стекающие по плечам капли пота, взъерошенные волосы, кажется, мол: «бойся, оно готовится напасть». Животная ярость осязаемой аурой обволакивает его со всех сторон, и Куроо выглядит самым опасным созданием в округе.
Тсукишима невольно ухмыляется.
Свисток. Подача. Мяч перелетает из одного угла поля в другое. Топот ботинок. Удержка либеро. Колотящееся сердце. Связующий. Прыжок. Атака. Очко наше.
Куроо злорадно хохочет, в своей манере адресуя всем воздушные поцелуи и давая пять заслужившим сокомандникам.
В какой-то момент подмигивает Тсукишиме, но последний делает вид, что у Куроо соринка в глазу, и игнорирует подобное действие. Фу, блять, гадость.
Дохуя уж игр на одну секунду.
Очередная разыгровка мяча. Атаки безуспешно отбиваются и той, и другой командами, оставляя поле скучать по касаниям с круглым предметом. Шанс-бол противникам.. Опасный момент, чужая атака. Попытка блокировать, но... Счет равный.
Снова. Снова, снова и снова.
Кажется, что матч будет продолжаться вечно. Время давит поверх усталости, и понурые спины, послушав приободрения своего капитана, возвращаются по местам, готовые вернуть первенство в свои руки.
«ЯМы первый отряд, сила, мощь и слава».
Лозунг разрабатывал разрабатывающий разработки разработчик.
Это был Куроо.
Очередной свист заглушает зрителей, и глаза вновь устремляются на игру. Принять подачу становится трудно, и команда обеспечивает противникам успешную атаку шанс-болом. Долго ждать не приходится. Либеро поднимает мяч вверх. Пыль тяжелым сгустком убегает в сторону. Передача. Атака. Мяч удерживают. Моментальная ответная атака. Блок. Крик трибун.
Куроо Тетсуро блокирует мяч, зарабатывая шанс выйти победителем второй партии. Смена игроков.
— Вперед, Кей. Я вспахал это поле специально для тебя, — он плюхается на скамейку рядом с Тсукишимой, резко открывая горлышко бутылки и начиная жадно глотать холодную воду. Тсукишима на секунду задерживается на чужой вздымающей груди и дергающемся адамовом яблоке, но тут же поправляет очки, поднимаясь на ноги.
— Какое благородство. Неужели мне начинать привыкать?
— Привыкай. Ты уже должен был привыкнуть.
Тсукишима закатывает глаза, направляясь близ сетки.
Один мяч. Еще одна партия.
«Хочу, чтобы это быстрее закончилось».
Иногде желание одного очень заебавшегося от упрямых соперников парня с единственным стремлением покончить с этим и вернуться в свою комнату может закончить растянутую игру за несколько розыгрышей. И это был именно тот случай.
Напряжению на каком-то волейбольном матче в спортивном детском лагере в Подмосковье могут позавидовать полноценные соревнования между спортивными клубами города. Все участники, уже давно запредельно уставшие, стоят на своём из чистого упрямства и азарта. И это бесит Тсукишиму. Бесит, когда его атаки принимают, бесит, когда мячи пробивают его блоки, бесит, что все принимают эти соревнульки так серьёзно. Хочется уже закончить эту игру. Поскорее. Со счётом в свою пользу.
Агрессия и рвение, которые появились в движениях Тсукишимы не остаются незамеченными Куроо. Он с нескрываемым удовольствием наблюдает, как привычная незаинтенесованность и пассивность в глазах Кея исчезает, уступая место чистой жажде победы.
Новая сторона Тсукишимы приятно удивляет. Кажется, одна только ухмылка, незаметная и такая непривычная, проскальзывающая на его губах после забитого очка, открывает второе (хотя уже скорее третье или четвёртое) дыхание Куроо.
Розыгрыш, блок-аут, матч-поинт, звук свистка, подача, удар, приём, атака, блок, приём, атака и в одно мгновение затянувшаяся игра завершается со счётом 30-32 в пользу первого отряда, благодаря блоку Тсукишимы.
Болельщики орут не хуже публики в самом Колизее, игроки тяжело выдыхают — кто разочарованно и раздосадованно, а кто с радостью — и опускаются на пол. А Куроо, в эту же секунду, когда раздается свисток, ознаменовавший победу, поворачивается к Тсукишиме и вне себя от радости, кидается на того с потными, костедробящими объятиями. Следом на них бросаются остальные члены команды и это превращается в вонючую, невнятно орущую кашу-малу, в центре которой Тсукишиме не повезло быть.
Первая волна шока проходит и, к счастью Кея, люди скоро отлипают друг от друга.
— Тсукки, ты сделал это! — Куроо смотрит на Тсукишиму глазами, блестящими от восторга, и трясёт за плечи, пока люди начинают расходиться с площадки, чтобы смыть с себя усталость и успеть насладиться остатком фестиваля. — Ты был та-а-ак крут, просто отпад. Ты их просто разъебал.
— Ага, да.. — Кей отшатывается назад, брезгливо пытаясь стереть ладонями лишний пот с предплечий вместе с чужеродными объятиями и неуверенно поправляет очки.
Жарко. Невыносимо жарко.
Кажется, будто дыхание Куроо совсем близко. Как обжигающий ветер, доносится до лица, обдавая приятным ароматом меда и соленых крекеров. Тсукишима все еще ощущает осязаемый мираж касаний на своих плечах, кивает Тетсуро и уходит вперед.
Накатившее на ясную голову возбуждение катализировалось игрой – Тсукишима в этом уверен. Просто азарт. Но эмоций стало так много: от злости проигранный мячей до удивительного счастья с победы, – что вся рассудительность сошла на «нет», уступая завладевающим сознание эмоциям.
«Просто знакомый».
«Он всегда тебя раздражает».
«У него отвратительная прическа».
Но слишком много времени прошло. Куроо въелся в это лето неискоренимым пятном, извилистой кляксой на белом полотне. Что ни день – в нем обязательно был Куроо: его рожа, громкий, разрывающий пространство эхом смех, всегда неожиданно сменяющие интонации длинных-длинных историй везде бывалой личности, его цветное шмотье в стиле дорожки голливудских звезд 2007, новые увлечения, о которых раньше Тсукишима бы не подумал как о своей деятельности.
Однако уже мог сплести тонкую без единой ошибки фенечку желания или дружбы. Гений, по своей сути.
Куроо стало слишком много. Много его взглядов, касаний, нахождения рядом, стресса от него тоже было все больше.
Тсукишима дивился своим же чувствам, которые антитезой вставали напротив играющих на языке оскорблений и отдельного клише «Куроо Тетсуро».
Кей добегает до корпуса, направляясь в сторону ванной. Гниль встает между плиток омерзительными полосками, пока в самом кафеле Тсукишима даже не может разглядеть свое отражение за слоем матовой грязи. Зеркала испачканы в зубной пасте, а внутри труб целое безумие из сифоновых мелодий.
— Блять.. — почти задыхаясь, начинает Кей, но тут же останавливает себя, по-уставшему утирая пальцами глаза под очками и облокачиваясь о раковину.
Редкие капли поломанного крана заглушают тишину мыслей, ускоряя своим темпом мыслительный процесс.
Тсукишима смачивает лицо холодной водой, убирая мокрыми пальцами волосы назад.
«Это самая абсурдная вещь в моей жизни».
Время близится к ночи, и солнце убегает за низкие дома, засыпая в мрачной темноте, и с каждым его новым вдохом на небе продолжает появляться по одной новой звезде. Свечка кончилась двадцать минут назад, и вожатые под эйфорией победы в волейбольной игре ушли на сходку таких же окрыленных фестивалем вожатых. Пообсуждать там, какой Куроо молодец, обсудят родительский день, финальное выступление – миллион вопросов и куча времени для произвола совсем не уставших за целых день детей.
— Ребя-ят, а давайте, может сыграем в карты, пока эти не вернулись?
— Не, просто в карты скучно.
— На этот случай у меня есть замечательная идея, — Куроо Тетсуро – гений, пока не миллиардер, буэбой, филантроп.
А вечер, кажется, только начинается. Начинается в тесном кругу соприкасающихся плечами людей. Весело – до жути.
Тсукишима взглатывает, слыша звук мешающейся между собой колоды. Все будет в порядке. Да. Все будет хорошо.
Идея Куроо оказывается действительно замечательной. Особенно она становится лучше, когда один из игроков вытягивает из под своей кровати дорожную сумку, из недр которой появляется "медовушка деда" в стеклянной банке из под молока. Спасибо отсутствию дотошных проверок на въезде в лагерь в прекрасном двенадцатом году за подростковый алкоголизм.
Отчаянные радостно улюлюкают и тянутся к бутылке, как только представляется возможность, а умные (Тсукишима) морщатся и наотрез отказываются пить непонятное пойло.
— Играем на раздевание. Один раз поднимаешь карты – снимаешь один предмет одежды, — Куроо объявляет после первого круга напитка, тут же парируя недоуменные взгляды. — Ну а что? Тут одни парни, чего стесняться?
Действительно. Ведь это решает все проблемы, не так ли?
Ловкие пальцы раздают карты смельчакам, среди которых непонятно как оказался и Тсукишима, выебисто перекручивают оставшуюся колоду, вытягивают козырную, и игра начинается.
Остатки азарта и разгоряченности после матча, несмотря на дикую усталость, прослеживаются в движениях игроков. Карты размашисто летят на линолеум с характерными шлепками, сияющие глаза игроков, возомнивших себя аниме-девочками из "безумного азарта," бегают от карт в своих руках к лицам соперников и назад, обвинения в халтуре летят без суда и следствия, а одежды на участниках становится все меньше и меньше с каждым ходом. Куроо, сидящий напротив Тсукишимы то и дело поглядывает на того, каждый раз напарываясь на холодную расчетливость во взгляде, так и намекающую на то, что он разденет тут всех, не сдвинувшись с места, но сам не снимет и носка. Ну не может он позволить каким-то тупым, мерзким соотрядникам переиграть его в дурака.
И действительно, под конец партии среди самых одетых остаются Тсукишима, хоть носки ему и приходится снять, да Куроо, который, к сожалению, не обладает футфетишем.
Наверное поэтому в груди остаётся лёгкая неудовлетворенность, когда Кей первым выходит из игры победителем и складывает руки на груди, облокачиваясь на кровать за собой. Причины этой неудовлетворенности ещё не могут быть распознаны или осознаны Куроо, она только имеет следствие в виде хитрого прищура, с которым он выдерживает безмолвный и незаинтересованный вызов в глазах Кея.
Возможно, её следствием так же является и то, как, выйдя из игры вторым, слегка неуклюже он подрывается за Тсукишимой, догоняя его у двери его комнаты.
— Тсукки! Сыграй со мной один на один?
— Нет? — Кей отвечает вопросом на вопрос, как будто это очевидно. Вообще, да, было очевидно, но попытаться стоило.
— Давай баттл между двумя первыми вышедшими из игры, чтобы узнать, кто лучше, ну? — Тетсуро выпячивает нижнюю губу и строит щенячьи глазки с блестящим от алкоголя взглядом.
— Я вышел первым, поэтому я лучший. Тут больше нечего выяснять, — Тсукишима непоколебим, как скала. Будь Куроо чуть внимательнее, он бы подумал, что Тсукишима избегает его взгляда, но сейчас первостепенной задачей является уломать Кея на ещё партию и переиграть его, и на это уходит все внимание Тетсуро.
— Ты вышел первым только потому что в очерёдности ты сидел первее. Я вышел прямо на следующем ходу, так что не считается!
— Куроо, отстань. Я устал и хочу спать, — Тсукишима отрезает с ноткой раздражения.
— Всего одну партию!
— Нет.
— Ну дава-а-ай.
Сука как ты заебал.
— Ты не отъебешься?
— Нет.
Кей делает резкий раздраженный вдох через нос и поджимает губы в одну линию.
— Ладно. Одна партия и ты отвалишь от меня нахуй, понял? — окидывает суровым взглядом засветившегося, аки новая монетка, капитана и садится на свою постель скрещивая ноги под собой.
— Так точно! — Куроо коряво отдаёт честь и плюхается напротив, зеркаля позу под недовольный прищур Тсукишимы. — Правила, кстати, те же.
— Круто, — тот отзывается тоном, которым сообщают о смерти родственника. — Тогда ты уйдёшь отсюда в трусах.
Если бы соседи Куроо сейчас сами не были заняты второй партией в комнате Куроо вместе со всеми остальными, они бы точно напиздили их обоих за пидорство.
— Охо-хо, смелое заявление, — Куроо довольно лыбится, тасуя карты в непослушных пальцах. — Ну давай. Посмотрим, как ты разденешь меня.
Простой оборот речи снова отскакивает в голове, и что-то екает, что заставляет его нервно закусить губу. Причины этого чувства снова не хочется выяснять, но следствия дают о себе знать в его упертости, с которой "всего одна партия" растягивается на непозволительное количество времени.
Их одинаковая упрямость и вечно соревнующиеся характеры не позволяют ни одному из них сдаться, даже когда приходится снять носки, находить новые и новые способы выкрутиться, заставляя обоих снять и футболки один за другим.
Дело ли в алкоголе в крови или в отсутствии других людей в комнате, или ещё в чем-то, что можно с чистой совестью обвинить в сгустившемся, словно сладкий кисель, воздухе комнаты, но даже тупые шуточки Куроо почти сходят на нет, а обычное безразличие на лице Тсукишимы сменяется озадаченной складкой на лбу. Пристальный взгляд, с которым блондин то и дело встречается, когда поднимает глаза с карт, ощущается, как линза микроскопа, через который заинтересованный глаз коллекционера рассматривает прибитую булавками редкую бабочку. Вряд ли сам Тетсуро осознает, что пялится, пока не сталкивается с хмурым взглядом Тсукишимы, который тут же отводит глаза.
Куроо мысленно одергивает себя и выпрямляется. В руках остаются последние карты, которые разыгрываются за еще два хода, и Тетсуро довольно улыбается, облокачиваясь на руки за собой и наблюдая недовольное выражение Кея, с которым он сначала прожигает карты на колючем пледе, а потом поднимает его на капитана.
— Тсукки, а как же твоё обещание раздеть меня до трусов? Неужели не можешь? — Куроо сокрушается, складывая брови домиком. — Ну ничего, не расстраивайся, в следующий раз обязательно сможешь. Десять лет тренировок с моим дедом не так легко переиграть, я понимаю.
Тот факт, что игра в дурака всегда основывается на глупой удаче и математике, исключать нельзя. Простой фактор памяти: в руки игрокам уходят по шесть карт, и для одного тебя тридцать неизвестных, но с ходом игры, когда карты рубашками в пол укладываются на ровную гладь покрывала и их ценность приобретает известность, понять, какие масти и достоинства несет за собой веер, скрывавший гаденькую улыбку Тетсуро не составляло труда. Все три козыря за игру, ушедшие в середине в бито.
Тсукишиме просто не везет.
Соглашаясь изначально на всю эту авантюру, он знал, что сможет высчитать правильный ход, сможет снять почти ни одной вещи и выйти из игры одетым. До боли простая логистика.
Но Тетсуро – совсем другая история, где Тсукишима уже покрыт мурашками от холодного сквозняка, обдающего оголенные плечи и спину, где он не может не задирать голову над Куроо, вышедшем в победители, где гордость все-таки главенствует. Но во всей гордости есть одно маленькое «но».
Совсем крошечное, глупое и совсем несвойственное Кею.
Кею, который слишком высокого мнения о себе, не дает покоя мысль, что, даже уходя проигравшим, многого он не потерял: один только Куроо без требуемых элементов одежды – не малая приятность.
Но с чего бы вдруг?
Нащупывая мысли, Кей вовсе не чувствует в себе такой энтузиазм от игры, нечто другое, совсем не ведомое когда-либо раньше. Нечто неправильное и чуждое.
Тсукишима – подросток, верный агрессивному восприятию вещей, отвращению, что защитным механизмом упекает его от ненужных эмоций, но с тем же ставит в опасное положение физического воздействия со стороны окружающих. Но не страшно, пусть бьют, если хотят. Это только докажет, какие данные нелюди уроды. Нет, ведь, ничего лучше, чем самоутверждение?
Но это Куроо. Чрезмерно надоедливый, не поддающийся отказам, издевкам, а любая гадкая правда отдается ни в чем ином, как в улыбке, хватании за шею и «Тсукки.. Пойдем скорее, мы уже везде опаздываем!». Удивительный индивид. И такой интерес побольше ему поднасрать, чтоб он наконец отъебался. Пусть это и не происходит. Пусть Кей и привык к нему. Настолько, что за самостоятельно выстроенной оградой колкостей смог увидеть в Тетсуро что-то такое хорошее и ухватиться за те невидимые веревки, вытягивающие из пропасти неприязни к уважению за некоторые аспекты его деятельности. А прошло всего-навсего чуть больше месяца..
Но помимо этого…
— Спокойной ночи, — Кей бросает оставшиеся на руках карты, готовясь выплевывать осколки от зубов, поднимается с места и направляется подальше от зазнавшегося капитана отряда.
— Эй, а как же снять штанцы, Тсукки? — смеется Куроо, и Кей спиной видит, как тот в изводящей манере вскидывает вверх подбородок, так как уж очень он себе рад.
— Пошел ты, радуйся победе и перестань быть охуевшим, — бросает Тсукишима и захлопывает дверь, скрываясь от многозначительного «ну, Тсуки-и-и…».
Комната встречает пустотой: соседи все еще высиживают в другом корпусе, нарушая комендантский час с разрешения вожатых. И так даже лучше, одиночество не может не радовать, потому что эти мерзкие рожи порядком поднадоели за эту смену.
Но вот, что Тсукишиме точно не нравится, так это свое же возбуждение под слоем так и не снятых штанов в тупой игре на раздевание. Кей оглядывает выпирающий бугор под тканью и думает, что это просто бред. Сюр. Чушь. Несусветная тупость.
Начиная с детства, еще не созревшим умам извечно вдалбливают одно и то же: вот принцесса – она мечтает о любви, а вот принц – он и станет ее любовью. Традиция повторять это неисчислимое количество раз. Девушка создана для юноши, у них появятся дети, и они заживут счастливо или печально подохнут, как завещали братья Гримм и Перо. Это сказки, сделанные по нормативу правильной любви.
Но чтобы юноша был создан для такого же юноши?
Кей помнит, как его первая нянечка могла допоздна читать ему такие книжки, зная, что любопытный маленький Тсуки, не доросший даже до того, чтобы пойти в школу, только и будет внимательно слушать, не смея засыпать и с каждой концовкой потребует следующую сказку.
И Кей также знает – все в его жизни должно быть верным и безукоризненным. Стать бельмом в глазу родителей, уже будучи забытым за работой ребенком, – не самая хорошая идея.
Он наследник многомиллионной компании на пару с братом, он должен жениться после учебы в университете и создать новую ячейку общества, где будут внуки и грамотный расчет на будущее. Он должен. Он обязан следовать этому негласному пути.
Но в эту секунду подобное кажется совсем неважным. Только тело прячется под одеяло, не проходит и минуты, как рука тянется ниже под резинку штанов, выискивая налившийся кровью член, стертый до боли о ткань нижнего белья.
Ему четырнадцать. Он никогда не искал пиксельное порно и не рылся в кассетах отца. Да и там все про нефть, зачем ему смотреть такое? Он дрочил дважды: от интереса, который возник благодаря постоянному нытью одноклассника, как он не может мастурбировать в компании постоянно находящейся дома семьи, и в попытке сделать второй раз более удачным, ведь не зря же так много об этом говорят. Но ему не везет. Каждый раз – полная поебень; кончить не удается, да и хуй с ним с этим членом.
Его должно преследовать желание исследовать секс, но Кей не слишком увлечен подобной ерундой, засоряющей интеллектуальный разум.
Ему признавались в любви трижды, но он и не смел отвлекаться, презентуя свой фирменный ответ: «Ничего не выйдет. Найди кого-то другого».
Кей обхватывает член, потягивая пальцем липкие выделения на головке, и делает сначала пробное движение вниз, возвращая руку вверх, и снова. По спине проходит шоковый удар, и Тсукишима находит эти действия новой разработкой стула для смертников. Надо было негру из «Зеленой мили» подрочить в первый раз – сдох бы сразу.
С самого начала этого дня, с этого «фестиваля», мини-турнира, партии в дурака – все ошибка. Не может быть в этом ублюдке хороших качеств, не может его кожа сиять звездами, служащими отражением солнца, не может эта мерзкая челочка привлекать, не может быть, что Кей уже смирился с его вечным присутствием этим летом, не может быть, что он вовсе не противный, не может быть, что обычное жилистое тело вызывает трепет под ребрами, щекоча легкие, не может быть. Невозможно и все тут.
Скорость рук набирает обороты, Кей сжимает член сильнее, прикусывая край жесткого льняного пододеяльника.
Семя мужчины создано для оплодотворения женской яйцеклетки, оно развивается, превращается в нечто наподобие ящерицы, потребляет еду через пуповину, постепенно обретая вид младенца, варящегося в первичном бульоне внутри материнского живота. А «это» не имеет никакого смысла. «Это» какая-то болезнь, нарушение мозга.
Колени судорожно подрагивают, ладонь ускоряется, набирая новую и новую амплитуду. Из горла вырываются приглушенные сжатой челюстью стоны, и Кей прикрывает глаза. И только одно стоит сейчас на черном экране век.
Это все абсолютно противоестественно. Деструкция мира. Аномалия. Патология. Глюк программы. И Кей сам становится причастен к этому, но он не виноват. Он всегда делает верные шаги, а все произошедшее неправильно. Куроо Тетсуро неправильный.
Тсукишима кончает, протяжно дыша и вытирая пот со лба чистыми пальцами. Он оглядывает сперму на коже руки и кривится в неясной эмоции.
«Отвратительно».
Третий раз оказывает удачным, но не то, чему стоило бы радоваться.
***
Преддверие финального концерта в этой смене наступает незамедлительно. Последние выходные с шоу, несколько суматошных дней для сборов и прощания с друзьями, знаменательная королевская ночь и отъезд.
Неминуемый конец, печаль, титры.
Режиссеры: ебнутые садисты.
В главных ролях снимались: Куроо-заноза-в-заднице-Тетсуро, Тсукишима-идите-нахуй-Кей и другие конченные подростки.
И Куроо оправдывал свой статус назойливого дурочка изо дня в день. Азарт перед той самой ночью для розыгрышей близился, выступление – тоже, а жопа Тетсуро на одном месте посидеть не может никогда. Значит, план такой: выстраиваем траекторию движения булок, едем напрямик, игнорируя препятствия, а потом, хуяк, сворачиваем с пути в ебеня. Навигатор жопы проверен, можно в путь.
А жертва дтп кто? Ой, вы сразу поняли.
— Тсукки!.. — громкий шепот Тетсуро под ухом Кей улавливает не сразу. Может, потому что до этого он мирно спал? Вряд ли, игнорит снова, грубиян. — Ну, Тсукки-и-и..
— Что?.. — Тсукишима старается открыть глаза, но ресницы слипаются все сильнее с каждой попыткой моргнуть.
— Пойдем, я там такое нашел!
— Сейчас половина четвертого, Куроо..
— Это того стоит!
Но все идеи Тетсуро бесценны. Буквально – им ноль цены. Прайс пустой, номинальная стоимость стоит со знаком минус.
— И что это?
— Яблоня, не видишь, что ли?
Ну, ебать тебя в рот.. Яблоня. В России же яблоки для гурманов растят, что не каждый может их испробовать. Велика цена удовлетворения вкусовых сосочков. А тут, вон, целое древо богатств.
— Ты еблан? Ты поднял меня только ради этого?
Но Куроо слишком горд собой, чтобы сейчас обращать внимание на оскорбления Тсукишимы. Он видит цель – идет к ней, поэтому в эту же секунду он самодовольно улыбается и движется в сторону дерева.
— Вожатые увидят, что нас нет. И нам будет пиздец. Точнее, тебе, а я жертва. Жертва твоего дебилизма и давления.
— Вожатые… — кряхтит Куроо, пока хватается за ближайшую к земле ветку, ставя ногу в упор и находя другой рукой следующую ветвь. — …все на совете..о..последнем выступлении. Вернуться под утро..переживать не стоит. Охранник спит.. после настойки..
Крайне убедительно, но доверия не внушает.
«Только бы не наебнулся..»
— Я снимаю, а ты лови, — Куроо перелезает ногами через широкий ствол, отодвигая от себя листья, снимает найденное меж зелени яблоко и кидает в руки Кея.
— Нет.
— Да, мы же команда.
Команда, ага. Когда Тсукишиме дважды прилетают яблочки в лоб, он все больше убеждается в их сплоченности и дружности. Хороший коллектив – залог успеха.
Но успех – это еще не все. Выловленные десять плодов валяются подле ног Тсукишимы самым бесхозным образом, так как он до сих пор отрицает причастность к данному безобразию. И Куроо бы продолжил кидаться дальше, но раздается громкий выстрел. В тишине ночи он почти оглушает, что проходит меж сердечных стуков, пропустивших удар.
— Эй, нахуй, это моя территория и моя яблоня, мелкие уроды! — старый голос мужика, перезаряд, и повторный выстрел прилетает уже в кору ствола. На месте цели остается белая клякса. Соль.
— Тсукишима! — Куроо перехватывается руками с одной ветки на другую, спрыгивая под конец на землю, молниеносно поднимает с земли два яблока и, бросаясь прочь, утягивает за собой остолбеневшего Кея, готового вскинуть вверх ладони в знак белого флага, зная, что и так пощады не будет.
Бегут они долго. Бегут, даже когда выстрелы за спиной стихают и исключительно страх заставляет двигаться дальше. Тсукишима не видит дороги перед собой, задыхаясь в темноте исчезающего перед глазами пространства, но Куроо все еще сжимает в пальцах полумертвую ладонь Кея, а тот лишь может довериться. Тетсуро наконец останавливается, и Тсукишима припадает к своим коленям, громко наполняя легкие кислородом и жмуря веки, чтобы прийтий в себя.
Рядом с ними над лагерем возвышаются огромные три богатыря с геометрическими бородами, щитами, мечами или копьями. Лица их упороты, но счастье-радость дарят , не зря же прям на въезде стоят. Небо значительно посветлело, отливая то желтой, то розовой акварелью. Рассвет пускает свои краски отовсюду, вступая прологом этого дня. До первый главы еще далеко, но строчки этого момента считываются крайне быстро, что ухватиться за них попусту невозможно.
— Я с тобой больше никуда не пойду, — на выдохе говорит Кей, поднимая корпус тела вверх. Выносливость – его пожизненная слабость, поэтому Куроо перед собой он видит не сразу, слышит его смех и какое-то безмозглое оправдание, что ситуация не настолько плоха и что яблоки они, в любом случае, забрали.
Проказливый ветер проносится меж утренней росы на травинках, задерживаясь в широком дубе и теряясь в гуще широкой кроны. Тень дерева в скованных движениях танца разноситься то туда, то сюда под свою же песнь звенящего шелеста.
Первые лучи пробуждающегося солнца скользят из-за горизонта леса, доходя прямо до статных богатырей.
Волосы Тетсуро освещаются ярким ослепляющим нимбом, чуть подрагивая от ветряных потоков. И, несмотря на крытое от света лицо, беззаботная улыбка может разжечь домашний очаг своим жаром. Куроо, будто сам становится своевольным лучиком, пустившимся в странствия от создателя.
Тсукишима задерживает дыхание, в голову проскальзывает осознание: сейчас он вовсе не зол, как должен бы быть. Ведь это была опасность не только для него, а для них обоих. Но Куроо властвует над ним, скрывая под опекой своей ауры, успокаивающей и согревающей больше всякого лета. Кей прикусывает щеку изнутри, и в этот же момент тепло из антропоморфного воплощения в Тетсуро превращается в физическое на губах. Кей не может понять, о чем мыслит сам и о чем думает Куроо, делая это, но поцелуй – шершавое, смазанное, мокрое касание, не несущее за собой целей, объяснений и смыслов.
— Н-нельзя.. — единственное, что выдавливает Тсукишима, отодвигая Тетсуро от себя. Он прячет лицо за запястьем, растопыренные глаза глядят на удивленного Куроо, а щеки с ушами разжигаются в пожаре. Кей отшатывается на пару шагов назад и, быстро развернувшись на пятках, стремительно уходит в сторону корпуса.
Нет-нет-нет. Неправильно. Все еще неправильно. Этого не должно было случиться. Это не должно было быть таким приятным. И Кей не должен думать об этом, растворяясь в мыслях от одного воспоминания и фантома губ Куроо на своих, и желать еще.
Но Тсукишима размышляет больше и больше, и, кажется, что анархия в его тоталитарном режиме мозга, где во главе всегда стояла логика, наступило ровно в мгновения поцелуя. Свержение, революция, восстание.
Хочется чувствовать. Очень хочется.
Тетсуро стоит в покинутом замешательстве не так уж много времени. Хохочет громко, подхватывает сегодняшний «улов» и вновь бежит.
— Тсукки, хочешь яблочко?
— Отъебись от меня.
— Ты ведь хочешь, я знаю.
— Не подходи и не трогай меня.
— Буду-буду, как скажешь.
Новый день следует за ними по пятам.
***
Тетсуро всегда был любопытным ребенком. Он активно исследовал удивительный и прекрасный мир вокруг себя, как губка впитывал всю новую информацию, любое утверждение подвергал извечному "почему?" до тех пор, пока не добирался до фундаментальных основ любых явлений, чем часто выносил мозги всем в своей семье. И в самом раннем возрасте ему пришлось столкнуться с плохой стороной этого мира, она оказалась пропитанной тупостью, ненавистью, предубеждениями и беспричинной жестокостью. Она казалась безобразной кляксой на прекрасной, солнечной картине. С течением времени и с расширением знаний об этом мире эта клякса начинала занимать все больше пространства на холсте, и красивая иллюзия в глазах Куроо довольно быстро разбилась о жестокую реальность.
«— А че это у тебя футболка розовая, а? — мальчик окидывает одноклассника скептическим взглядом, смотря сверху вниз. Его группка прихвостней в один голос начинает поддакивать.
— Реально! Ты что, девочка что-ли?
— Да, почему ты выглядишь, как девочка?
Первый день в школе проходит замечательно. Куроо с недоумением наблюдает за задирами, что быстро образуют группку и находят самого тихого мальчика в качестве своей первой жертвы. Почему они накинулись на него? Этот мальчик даже не смотрел в их сторону, что с этими детьми не так?
— А-а-а, я понял... — самопровозглашенный лидер этой компании протягивает с хитринкой в голосе. — Ты – пидор!
Мальчики с удивлением разевают рты.
— Кто-о-о?!
— Папа говорит, что мальчики в розовом это пидоры, — главарь снисходительно поясняет. Звучит стройное "а-а-а." — А ещё папа говорит, что пидоров надо бить.
Мальчик в розовой футболке опускает голову низко-низко над новенькой тетрадью в 12 листов. От занесенного кулака его спасает только классная руководительница, что возвращается в кабинет вместе со звонком. Она рассаживает детей по партам, прекращая потасовку, но Куроо видит презрение в её выражении всякий раз, когда взгляд ее падает на беднягу.
Тетсуро не понимает. В его голове никак не укладывается, что за цвет одежды толпа мальчиков была готова ударить одноклассника, а учительница, которая должна учить детей тому, что насилие — это плохо, и сама игнорирует проблему. Почему? За что? По привычке Куроо приходит с вопросами домой.
— А если я надену розовую одежду, я стану пидором?
В следующую секунду слышно, как едой давится сразу три человека за столом, и три пары глаз устремляются на маленького Куроо. Тот который ковыряется в своей тарелке, опустив голову.
— Тетсу, сынок, с чего ты это взял? — Акеми осторожно интересуется.
Куроо рассказывает все, что произошло сегодня в школе. Родные внимательно слушают его, коротко переглядываются и принимаются доходчиво объяснять.»
В этот день в неокрепшей системе координат Тетсуро появляется новое слово и сразу же приобретает негативную окраску с табличкой "Избегать." Он узнает, что мир не такое дружелюбное место, и в нем есть люди, которые ненавидят других за отличия. Эти отличия не делают людей плохими, но многие этого не понимают и поэтому злятся. Эта новость расстраивает Куроо. Он не хочет, чтобы люди ненавидели друг друга ни за что. Слезы начинают неконтролируемо стекать по щекам, и Куроо расходится в рыданиях то ли из-за обиды за одноклассника, то ли из-за непонятной жалости к себе. В тот день маленького Тетсуро успокаивали всей семьёй, но он раз и навсегда усвоил этот урок.
Потом наступил возраст полового созревания, который ударил в голову бушующими гормонами и стремлением изучить запретные темы. Эмпирические исследования проходили глубокой ночью, обязательно во вкладке инкогнито и под одеялом. Любопытный взгляд шарил по экрану с порно, жадно впитывал картинку и звук, скользил по обнаженным телам, опускался на собственный пах, где уже выпирал стояк. Куроо довольно быстро научился удовлетворять себя. Он находил возбуждение от просмотра порно, и это долгое время устраивало его, став нормой жизни, пока любопытство не привело его в дебри сети интернет, где для него открылось гей-порно. Оно казалось чем-то странным. Зачем мальчики ебутся с мальчиками? Зачем мальчики ебут друг друга в жопы? Оттуда же какают, фу. Да и неприятно, наверное... И в чем смысл? На все эти вопросы Куроо обязательно найдёт ответы позже, когда додумается гуглить нормальные статьи, а не порно, но а пока все, что он знает точно, так это то, что такое странное и непонятное гей-порно тоже его возбуждает. Куроо смотрит на свой вставший член и усмехается. «Знаете, я и сам своего рода "пидор"...»
Принятие было несложным. Понадобилось лишь некоторое время, чтобы осознание нашло свое место в самоощущении Куроо, но в целом эта мысль не нашла особого отторжения — в основном благодаря родителям, которые никогда не выражали неприязни в сторону "пидоров." Просто теперь Тетсуро знал, что та ненависть, которую он все чаще замечает в окружающих, оказывается, все это время относилась и к нему. Но на этот раз Куроо уже было не семь лет, и он не стал плакаться родителям из-за этого осознания. Он принял это, как факт, как обстоятельство, с которым ему отныне придётся жить и справляться, но которому он ни за что не даст подавить себя.
Время шло, его влечение к парням так и осталось на уровне дрочки на гей-порно и обнажённые тела своих одноклассников, которые из-за отсутствия предубеждений, часто забывали о сохранении дистанции в раздевалках. Внимание Куроо все ещё по большей части привлекали девочки. Прекрасные, замечательные создания, с длинными и красивыми волосами, с гладкой кожей, розовыми мягкими губами, в своих лёгких, летящих блузках, клетчатых юбках и узорчатых колготках. Их хотелось носить на руках, баловать, одаривать комплиментами, наблюдать смущенный румянец на их щеках и добиваться их внимания. За все время средней школы, Куроо этим и занимался, а о влечении к парням почти не вспоминал.
Потом случилось лето, 2012 год, спортивный лагерь, один хмурый мальчик, который сразу привлек внимание Куроо и мимолетный поцелуй, который расставил все по местам. Перепуганный взгляд и вспыхнувшие алым, как рассветное небо, щеки Тсукишимы маячат перед глазами, а в голове бьется птицей желание догнать, развернуть к себе и прижаться к этим губам, в полной мере почувствовать их на своих — первое, что возникает в голове после недоумения. Затем приходит осознание всех тех причин, которые всю смену заставляли его носиться за этим угрюмым парнем, как умалишенный, и вести себя рядом с ним, как идиот, в попытках впечатлить и заставить обратить на себя внимание.
Все это время ответ был так очевиден и так прост, а Тетсуро слепо списывал все на выполнение своих капитанских обязанностей. Возможно, потому что Тсукишима не похож на все остальные объекты его внимания. Вместо длинных, шелковистых волос, у Кея короткая стрижка, вместо пухлых губ — сухие губы, недовольно изогнутые вниз уголками, вместо больших глаз, что наивно хлопают, смотря снизу вверх — холодный и колючий взгляд из-за линз очков. Все в Тсукишиме диаметрально противоположно тому, к чему Куроо привык. Но Тетсуро всегда был любопытным мальчиком. Новое и неизведанное всегда интриговало, и, чем сложнее и запутаннее загадка, тем интересней её разгадывать.
Осознание своей симпатии бьёт пощечиной и многое объясняет. Куроо облегченно смеется.
Последние дни текут еще быстрее, королевская ночь, которая поставит точку на этой смене, становится все ближе, а подготовка к финальным мероприятиям идёт полным ходом. Все это время Куроо не напоминает Тсукишиме о произошедшем — все же он не настолько бестактный, чтобы не заметить ужас в глазах блондина тем утром. Тот факт, что Кей сам сынициировал этот поцелуй продолжает теплить надежду в груди Куроо, который достаточно быстро принял свои чувства, как данность.
Но он все так же так же тащит Кея на тренировки — подготовка к финальным соревнованиям выжимает из них все соки, что остаются после целого дня. В течение дня Куроо занимается подготовкой выступления к закрывающему концерту, и на этот раз Кею не удается отмазаться ролью мудрого дуба. Куроо довольно кекает, всякий раз, когда видит, с каким страдальческим выражением блондин сидит и разучивает сценарий.
Амброзия Рудольфовна тоже решает не отставать от остальных кружков и торжественно объявляет, что на последней дискотеке они будут танцевать вальс. Она распределяет людей по парам и последние три занятия посвящает разучиванию нехитрых движений, в которых оказалось неожиданно легко запутаться. Запоминание занимает определённое время, но ценой нервов и стальной выдержки руководительницы и этот танец они осиливают, синхронно кружа партнерш в руках по залу. Милая девочка со светлым каре, большими голубыми глазами за круглыми очками в тонкой оправе мягко держит Куроо за плечо и руку, хлопает глазами и смущенно улыбается. Тетсуро вежливо улыбается в ответ и поднимает глаза, находя взглядом хмуро-сосретодоченного Тсукишиму.
Последние соревнования проходят и определяют победителей по всем спортивным кружкам. На этот раз закос делается на современные олимпийские игры с зажжением факела и финальным концертом, который по совместительству становится и закрывающим мероприятием смены. Команда Куроо снова побеждает, Тсукишиму снова сжимают в потных объятиях, но, к счастью, не надолго — игроков быстро разгоняет по корпусам необходимость подготовки к концерту.
Суматоха стоит невероятная, все снуют туда-сюда, девочки торопливо наводят марафет одним стайлером, одним лаком для волос, двумя косметичками и тремя помадами на весь отряд. Одновременно все пытаются в последнюю минуту запомнить свои слова и действия на сценке, тихо бормоча себе под нос. А те несчастные, которые умудрились записаться на бальные танцы, параллельно ещё и топчутся на месте, вспомная движения вальса. От этого хаоса волосы встают дыбом и голова идем кругом, но один Куроо выглядит так, будто он властвует в этом хаосе и чувствует себя в нем, как рыба в воде.
Наконец, сам концерт. Все отряды представляют свои выступления, каждый с определённой тематикой и продуманной концепцией. Торопливое переодевание в костюмы, попытки надышаться перед смертью, а точнее — выучить свою роль, Тсукишима, угрюмо сидящий на табуретке в углу гримерочной, Куроо, находящийся везде и со всеми одновременно. Готовность одна минута. Все встают на свои позиции, Тсукишима занимает место рассказчика на краю сцены, кулисы раскрываются, и выступление начинается с вступительных слов. Волнение отходит на задний план, и каждый свободно двигается в соответствие со своей ролью, размеренный голос Кея гипнотизирует и приковывает внимание зрителя к сцене. Выступление проходит хорошо. Секунда на передышку, пока звучат хилые апплодисменты, и все торопливо уходят переодеваться, чтобы перейти из актового зала в соседний, предназначенный для дискотеки, которая начнётся с выступления танцоров.
Они так же торопливо переодеваются в костюмы, девочки приводят в порядок макияж, Амброзия Рудольфовна с синей помадой и в особенно ярком розовом боди — видимо, он у неё праздничный — гордо оглядывает хаотичные приготовления танцоров.
Тсукишима стоит поодаль от всего этого безумства и раздраженно выдыхает. Кому может нравиться такая суматоха? В какой момент он вообще успел стать одним из тех, кто с вечным шилом в жопе и кто считает своим долгом стать затычкой в каждой дырке? Ах да, этому же есть причина. Одна раздражающая, громкая, вездесущая причина, которой... которой нигде не видно. Кей хмурится. Ещё раз обводит взглядом присутствующих за кулисами. Куда Куроо мог деться, если до выступления остались считанные минуты?
И как по вызову Тетсуро объявляется. Только объявляется он оттуда, откуда никто адекватный бы и не додумался появиться. Штора, протянутая по всему периметру вокруг сцены, закрывающая стены и две двери в гримерочные, вдруг отодвигается и рука хватает Кея за локоть. Его затаскивают за эту штору быстро и тихо — никто не замечает. Глаза, лихорадочно блестящие в полумраке впиваются в Тсукишиму, и испуг сменяется недоумением, когда он понимает, что это Тетсуро.
— Ты что творишь? — Кей почти шипит.
Куроо прикладывает палец к губам и морщится, почти уверенный, что их услышали. Но за шторой ничего не меняется и никто, кажется, не идет к ней из-за непонятного шума. Убедившись в том, что их не раскрыли, Куроо соскальзывает руку ниже к ладони Тсукишимы, хватает её покрепче, разворачивается и тащит того куда-то. От неожиданности Тсукишима даже забывает сопротивляться, просто идёт следом, ведомый слишком горячей ладонью, сжимающей его собственную.
Тетсуро приводит его в гримерочную. Дверь за его спиной щёлкает замком, а ключ остаётся в нем. У Тсукишимы явно заканчивается терпение.
— Ты объяснишь, какого хуя ты творишь?
Куроо только мотает головой и вскидывает вверх палец, с безмолвной просьбой замолчать. Он сосредоточенно вслушивается в звуки за дверью. Через тридцать секунд слышен топот шагов и торопливые разговоры. Кто-то два раза дергает ручку двери и, потоптавшись ещё несколько секунд, удаляется. Куроо облегченно вздыхает, и расслабленная улыбка возвращается на его губы.
Он отходит от двери и в два шага пересекает расстояние до Тсукишимы. Недоумение и раздражение встают дыбом привычными колючками в выражении блондина, но за всю смену Куроо успел выработать иммунитет к его яду, поэтому он легко подхватывает руки Кея в свои. Одну руку он перекладывает на свое плечо, а другую сжимает в ладони. Свободную руку Куроо кладет на напряженную поясницу Тсукишимы и вплотную притягивает к себе, чуть не сталкиваясь с ним нос к носу.
— Потанцуешь со мной? — запоздалое приглашение, совсем не проходящее нормы этикета, обезоруживающая улыбка и бесконечный блеск в глазах, что приковываются к глазам Тсукишимы напротив.
Как по заказу, раздаются первые ноты композиции для вальса, и Кей выходит из ступора. Он хмурится и промаргивается с явным намерением вырваться из хватки, но Тетсуро только сильнее сжимает его отведенную руку и притягивает ближе за поясницу широкой ладонью. Выражение его на секунду становится почти испуганным, как будто возможность того, что Тсукишима уйдёт, была его главным страхом, грозившим стать явью.
— Ну пожалуйста? — Куроо пробует ещё раз.
Тсукишима хмурится сильнее. Неясное сомнение и нерешительность овладевает сознанием, которому эти эмоции чужды и несвойственны, но так или иначе Куроо пользуется этой секундной заминкой. Он переставляет ноги, как учила Амброзия Рудольфовна, и ведёт Тсукишиму за собой. Тот машинально переставляет ноги следом, повинуясь слегка приглушенному звуку из зала и упрямым рукам Куроо. Непривычная роль не ведущего, а ведомого в паре, сбивает с толку, и Кей почти путается в ногах в попытках поспеть за шагами Тетсуро.
— И ты для этого привёл меня сюда? — Кей наконец поднимает глаза с собственных ног и напарывается на тёплый карамельный взгляд, который никогда и не покидал его лица.
Куроо самодовольно кивает.
— Именно для этого.
— И как это..
— Так же, как и всегда: вальс идет по квадрату и идешь ногой, которая внутри.
— Сложно. Нога внутри.. На Алексея Панина похоже..
Куроо молчит.
— И хорошо, что не в собаке.
— Тогда главное – обойтись без собачьего вальса.
Он кружит их обоих в тесной гримерке, одним лишь чудом не задевая все барахло, что свалено в этом маленьком помещении. Их бедра и туловища соприкасаются, а лица находятся близко-близко, настолько, что дыхание их обоих смешивается в одно, оседая покалывающим теплом на губах. Непозволительно близко.
— А как же... наши партнерши? — Кей отрывает взгляд от губ Куроо и отводит его в сторону. Его слова звучат, как последняя попытка вразумить Тетсуро и самого себя, несмотря на то, что уже поздно.
— Насрать. Пусть танцуют друг с другом, — а в голосе Куроо ни капли сожаления. Он беззаботно пожимает плечами. — Я хочу с тобой.
Кей переводит удивлённый взгляд на Куроо. Почему у него все так просто? "Я хочу" – и все на этом? Но это неправильно. Так нельзя. Это знают все, ведь это очевидная истина. И дело даже не в том, что они покинули своих партнерш без предупреждения. Парню танцевать с парнем — просто неправильно. Быть так близко — неправильно. Смотреть на губы парня и вспоминать то их полусекундное касание каждый ебаный раз — неправильно.
Но каждая подобная догма, вбиваемая в головы людей, все до последнего разбиваются о наивное и подростковое, но оттого и непробиваемое "я хочу."
"Я хочу" часто оказывалось главным мотивом для Тетсуро. "Я хочу" двигало им, когда парень осознал свою симпатию к Тсукишиме. "Я хочу" и привело его к мысли о вальсе с Кеем несколько дней назад на репетиции. "Я хочу" привело Куроо к идее осуществления желания буквально за десять минут до выступления. "Я хочу" преследовало его каждую минуту с того самого поцелуя.
Музыка останавливается, но Куроо отказывается отпускать руки. Он продолжает молча буравить Кея взглядом, тяжело вдыхать кисейный воздух, прижиматься вздымающейся грудью к чужой. И, наверное, это самое "я хочу" и становится причиной, по которой Куроо одним движением подается вперёд и впечатывает свои губы в напряжённые губы Тсукишимы. По этой же самой причине он сжимает его в объятиях ещё крепче и следует за Кеем, когда тот отшатывается и пятится назад, пока не упирается спиной к стене.
В иступленном поцелуе Куроо вытягивает шею и сминает чужие губы, пальцами на пояснице сминает выглаженную рубашку и припечатывает руку Тсукишимы к стене. Смазанные, влажные движения отчаянно просят ответа, и Куроо откровенно ведет.
Тсукишима же не отвечает. Жмурится, скрепив губы почти под клей, но тот, который пва, потому что кожа теперь мокрая и липкая от слюней Тетсуро.
«Нет», — отвратительно громко кричит в голове, и Тсукишима поддается внутреннему отказу, сопротивляясь действиям Куроо.
Он не может так просто. Никогда не сможет. Наверняка, не сможет думать чувствами, перебирать их, словно золотые червонцы, выуженные из кармана и материализованные до драгоценного металла. Они всегда будут ненужными копейкам, которые с каждым днем теряют ценность. И Тсукишима в этом уверен, ведь есть особый долг, который он должен исполнить даже против собственной воле. Должен быть полезным семье.
Но Куроо.. Какие бы барьеры не были перешагнуты, Тсукишима не понимает эту безрассудность. Куроо следует желаниям, а Кей не знает, каково это.
Тсукишима ждет, пока Куроо оторвется от него, не обретя желаемого, и отворачивается в сторону. Лицо пылает жаром то ли от горячего близкого дыхания Тетсуро, остающегося на носу разрастающимся огнем, то ли само по себе. Тсукишима попусту не может контролировать подобное.
— Не нужно, — Кей упирается пальцами в руку Куроо, выпрямляясь в плечах и отстраняясь так, как может, по стене. Он не смотрит на Куроо – если посмотрит, то в этот раз обязательно снова продастся его влиянию.
От Куроо надо было бежать сразу, только его рука затащила Тсукишима сюда, только притянула к себе, зарождая танцевальный квадрат. Куроо был летним зноем, от которого Кей привык скрываться в тени. Куроо был громким воскликом, а Кей закрывал уши. Куроо был словесной гиперболой, а Тсукишима методом парцелляции очень рано ставил точки.
Но Куроо не думает останавливаться, целуя его еще раз, развернув лицо к себе за подбородок. Не слышал и не хотел слышать. И это раздражало. Тсукишима хмурится еще больше, но не в силах оттолкнуть Куроо от себя.
Песня кончается протяженным аккордом, Тетсуро отходит от Тсукишимы на пару шагов назад, все еще держа того за руку. Он молчит, наблюдая красное, опешившее, брезгливое состояние лица Кея, и усмехается, расползаясь в самодовольной улыбке. Говорит что-то, но Тсукишима не слышит, и исчезает вместе со своим теплом. Тсукишима протирает запотевшие очки, сползает на пол, оттягивая пальцами короткие волосы.
«Неправильно», — снова и снова.
«Но так хочется», — впервые.
Тсукишима не сможет вспомнить, чем кончился вечер. Он вернулся в корпус, лег под одеяло и крепко заснул, стараясь не искать решения задачи.
Куроо заходит к нему на следующий день. И на послеследующий – тоже. И все так же, как и было. Навязчивость и пустые разговоры – молчаливость и краткие коликие ответы. Но Кей чувствует, как каждый раз щиплет щеки в присутствии Куроо и как колит поджелудочная, когда его рядом нет.
Безумие. Тсукишима думает, что ему нужна смирительная рубашка и сплошь белая комната из подушек, но даже там мысли о Куроо не оставят его. Они закрасят весь белый в красный, в цвет его толстовки, которую он надевает по вечера, разразятся мелкой золотой крапинкой, которая выступает звездами в его медовых зрачках, и черными беспорядочными кляксами, будь то метафорой к лохматым волосам.
Тсукишима осознает, насколько изменилось его мышление ровно в предпоследний день на костре. Все пропахло гарью и угольным зефиром, дым въелся в тело, что понадобиться не с меньше четырех раз посещения душевой, чтобы вымыть запах. Дети рядами уселись на большие бревна, нервно хлопая комаров, летящих отовсюду.
Тсукишима стоит в стороне, объедая дешевую сосиску с воображаемого шампура, который в реальности – обычная палка. Заплачет по нему потом всякая гурманская кухня, устрицы разорутся, а мидии будут рвать и метать.
Куроо подбегает то к мальчикам, то к девочкам, поднося им новые зефирки на палочке, будучи самым лучшим капитаном отрядом, какого мог представить мир. Его челка взъерошилась, а на лбу остался небольшой след от угля.
И Тсукишима нехотя притрагивается к возникшей в голове мысли. Передергивается от нее, как от раскаленного железа, шипя от боли, но на второе касание та остается зыбким песком, впечатывающимся в складки внутри ладони.
Кей думает о Куроо постоянно. Все те полтора месяца лагерной смены. Думает, как сбежать от него, как несмешно он шутит, как профессионально относится к своим обязанностям, думает об его широких плечах, губах и бесячей улыбке. Не было и дня, чтобы Куроо не соизволил пробраться к мозгу через ушную раковину. И Тсукишима понимает это только сейчас, когда до конца остается последний десяток часов и они разъедутся по домам.
И Тсукишиме нравится. Нравится думать о нем вдалеке от разящего комка многословий о неправильности.
Может, это вовсе не так, каким оно кажется? Может, если нравится, то ему позволено?
У Тсукишимы коллекция моделей динозавров, которую он собрал, потому что динозавры интересные. «Большие ящерицы, которые жили когда-то до нас?» — ему было десять, а няня любила читать ему научные статьи. И он вовлекся в изучение динозавров, что не может отпустить последние четыре с лишним года.
Родители ставили его увлечение в упрек, но быстро забыли, давая свободу.
Так может ли Тсукишиме нравится Куроо, если ему позволено любить древних ящериц? Куроо сам по себе одна такая ящерица. Археоптерикс с его величавой шевелюрой размахом крыла, будто распахнутым длинными руками, и вытянутой рожей.
И так сильно ли Тсукишима обязан когда-то жениться?
— Эй, Тсукки, будешь зефирку? Я тебе пожарю! — голос Тетсуро такой звонкий, и его легко различить среди постороннего шума.
— Буду, — бурчит Кей и отворачивается, разглядывая озябшую по вечеру траву.
Не может отказать себе в том, чтобы Куроо побегал и перед ним.
Королевская ночь проходит не настолько шумно, как того предполагал Тсукишима. Вещи давно собранными лежат в чемодане, на тумбочке лишь кружка с водой, очки, зубная щетка с пастой и подготовленные на утро вещи. Кей даже не просыпается с мятными узорами на лице, в отличие от других соседей по комнате, и все беспричинно думают на него. Но Тсукишима знает, что заправлять этим мог исключительно Куроо.
Последний завтрак, последняя разбитая тарелка и грустный смех подростков.
Вожатые собирают их кружком перед автобусом, смакуя предолгое прощание и напутствия на следующее лето и учебный год. Некоторые девочки заядло плачут, обнимаясь, парочки разбились по двое и сейчас клятвенно клянутся продолжать их отношения за пределами лагеря.
Тсукишима стоит белой вороной, отбившейся от клина, безынтересно наблюдая за всеми.
— Тсукки! — Куроо вылезает перед Кеем с своим излюбленным эффектом неожиданности. — Обменяемся номерами?
— Зачем? Я только подумал, что наконец-то избавлюсь от тебя, — Кей закатывает глаза, складывая руки на груди.
— Ну-ну, а как же наша дружба? Я хочу с тобой общаться дальше, — и Тсукишима бы все сделал, лишь бы не чувствовать так много в момент широкой улыбки Тетсуро.
— Еще чего..
— Ну, Тсу-укки-и.. Пожа-алуйста, — Куроо хлопает ресницами, Тсукишима вздыхает и протягивает телефон. Куроо смеется и принимается записывать туда цифры, тут же делая звонок самому себе. Мелодия Бьянки звучит ближайшие двадцать секунду, пока Куроо пытается дрыгать попой под биты. — Я записал себя. И напишу. Не скучай.
Он обнимает Тсукишиму напоследок и убегает в автобус. Кей поправляет очки, следуя за ним, справляясь с фантомами касаний и красными щеками тем, что больше закутывается большую монохромную серую кофту.
Кей правда думает, что может отпустить. Что любые сравнения Куроо с динозаврами не имеет толку. Это всего лишь Куроо, которого нужно забыть вместе с этим летом.
В автобусе снова шумно, снова воняет, снова грязные подушки сидений. Тсукишима таранит взглядом лесные виды, кольцевую дорогу и панельные дома.
«Хочу. Я это хочу».
Автобус останавливает через три часа, и Тсукишима теряет макушку Тетсуро из поля зрения среди огромной толпы возвращающихся к родителям детей. И самое время, наверное, забыть о нем до конца жизни. Не выискивать эти воспоминания, эти чувства, это довольную рожу внутри себя.
Тсукишима находит глазами большую черную машину со знакомым человеком из отцовской охраны, кивающем ему, мол: «Садись». Он идет к ней, усаживаясь внутрь и укладывая голову на кожаную спинку.
Сбивчивый вздох слетает с губ, и Тсукишима прикрывает веки, расслабляя спину.
Вибрация в руках. Новое уведомление.
Кей достает из кармана кофты телефон. Тело горит от превышения температур, а сердце сжимается в грудной клетке, будто оно и правда заточении. Тсукишима прижимает ладонь ко рту, тихо охая и очевидно краснея.
Твой Тетсуро ❤️🔥
Ты мне нравишься, Тсукки
И следующее.
Твой Тетсуро ❤️🔥
Встретимся погулять на выходных? Я уже сосккууучился
Тсукишима откладывает телефон, зарываясь лицом в руки.
«Хочу».
И что может быть важнее?
Тсукишима готов поддаться желанию, но не признается Куроо ни в чем, что чувствует. Тот и так получает уж слишком много того, что хочет.