Archive of Our Own

Хоши всегда знал, что будет сложно. Ну не бывает в его жизни по-другому. И он вполне себе привык через эти трудности проходить с высоко поднятой головой, даже если слёзы лились в тридцать три ручья, а всё тело болело, словно каток проехался… Он привык. Он знал. Но, кажется, столкнулся с тем, что было ему не по силам…

Этой проблемой оказался мелкий. Точнее, проблемой он не был. Проблемой являлся Сунён в жизни мелкого.

Осознать любовь дело одно. Признаться — другое. Получить взаимность — третье, уровень «непроходимый, невозможный». С первым как-то справился в течение нескольких дней, со вторым — за несколько дней до дебюта:

У Чжихуна не было привычки закрывать студию или что-то вроде этого, ведь по пустякам всё равно беспокоить не будут. Поэтому, когда мелким (уже несколько лет как большим) ураганом в комнату влетел хён, ничего хорошего это не могло нести в себе просто по определению.

— Чжихун-а! — Хоши всегда был громким, что младший без проблем слышал его даже в наушниках с громким битом, но… Сейчас голос одногруппника взлетел куда-то очень-очень высоко и это было… Ненормально?

— Что тебя принесло сюда? — спустив наушник с одного уха, Чжихун продолжал бегать глазами по экрану и тапать мышкой.

— Чжихун-а, ну отвлекись ты!

— Я тебя слушаю…

— Ты можешь отвлечься на минуту и посмотреть мне в глаза? — вокалист медленно выдыхает, что-то быстро нажимает на клавиатуре и, сняв наушники, разворачивается на сто восемьдесят градусов. Смотрит в уставшие глаза, и Хоши успевает пожалеть, что попросил об этом… Смотреть в глаза вот вообще не возможно. А они словно задают немой вопрос: «Ну? И что случилось, что ты так бежал?» — Я это… — становится так неловко, что Квон смотрит в пол, — в общем… Мне всё равно, что ты там будешь сейчас думать и всё такое, но послушай, ты мне очень нравишься, и я не могу на тебя просто смотреть… Я хочу тебя обнимать постоянно, понимаешь? Хочу жить с тобой в одной комнате, хочу гулять с тобой, хочу тренироваться только для тебя и петь тоже для тебя… — усмехается натянуто, вспоминая все разы, когда его ругали за «отличное» пение. — И прежде, чем ты скажешь, что я идиот, дурак и вообще все пройдёт — не пройдёт, потому что я серьёзно и…

Хоши был тогда не таким, как всегда: он не улыбался ослепительно, не шутил и не носился по помещению. Такого хёна Учжи не видел никогда, но вот сегодня ночью стояло в его студии существо, что старше на каких-то пять месяцев, выше почти на голову, но выглядит сейчас как провинившееся самое скромное в мире макнэ, пилит в пол и теребит низ длинной майки, ибо так и не переоделся после тренировки, кое-где по телу всё ещё струятся капельки пота и… Серьёзно? Это хён? Лидер юнита?

— Слушай, я… Рад за тебя, наверное… Люби кого хочешь, это твоя жизнь и всё такое… — пожимает плечами и наблюдает за реакцией через свои очки. Большие такие, смешно смотрящиеся на столь маленьком вокалисте. Ответа или каких-то изменений даже спустя несколько минут не замечает, так что вновь вздыхает и усаживается за работу. Когда смотришь в экран не видно, как Сунён всё ещё неподвижно стоит, не слышно, как тот всхлипывает и роняет слёзы… Не заметно… Это к лучшему, потому что Квон бы не выдержал сейчас взгляда на себя. Но…

Но когда в третьем часу Чжихун потягивается, выключив всю аппаратуру и встаёт, чтобы направиться спать, ему так улыбаются от уха до уха и говорят: «Я привык к сложностям. И привык их преодолевать.»

С тех пор прошло много времени. Сунён давно уже стёр свои слёзы, запрятал обиду и задетую гордость куда-то далеко, стал улыбаться как всегда, творить непонятную фигню с Докёмом и Сынгваном и… В общем-то всё как обычно. Он постоянно говорил себе: «спасибо, что не послал» и распространял своё влияние на «не любящего скиншип».

Хоши не дурак, которым его постоянно клеймит Учжи. Он вообще-то умный. Просто с вокалом иногда на «вы»… Он понял, что словами ничего не добьёшься, а вот действиями — возможно. Обнимать такого милого, маленького, аккуратного вокалиста было чем-то незабываемым, несравнимым и несомненно особенным. И пусть он скидывал руку со своего плеча, пусть бил, куда попадёт, пусть обзывался… Сунён упёртый. Сунён продолжал. Сунён делал всё, что в его силах. И ему повезло. В группе стало на одного человека больше, кто мог дотрагиваться до Чжихуна без риска попасть в больницу со сломанным ребром. И это было маленькой победой. Такой микроскопической, но такой неоценимо важной, что танцор даже в календарик записал и пометил восклицательным знаком. Двумя.

К их взаимодействиям все привыкли настолько, что даже когда в общежитии Сунён вешался на Чжихуна — никто не бил тревогу и не кидал что-то вроде «ты бессмертный, парень». Привыкли все. Кажется, даже вокалист привык. Позволял иногда. Но потом словно что-то щёлкало в его гениальной голове, и он вновь отталкивал, не позволял приблизится на сантиметр и демонстративно не замечал.

Но он же упёртый. Очень. Никогда не говорили, что будет просто.

В один день, когда всё шло как нельзя лучше, он осмелился. Квон засиделся до поздна в зале для практик, а потом вновь также побежал, снося все углы в коридоре к той заветной двери. Запыхался как и тогда. Остановился прямо у двери в нерешительности. Что он услышит? Тоже самое? Или все-таки что-то изменилось? Или можно надеяться? Или стоит просто уже прыгнуть на самое дно и остаться без попыток всплыть? Любой бы выбрал второе спустя столько лет. Но не Квон. Он же… Упёртый?

— Чжихун, минутка есть? — ступает по полу бесшумно, словно по облакам, дверь прикрывает так, будто она из хрусталя, и дышать боится, словно от лишнего вздоха он умрёт от передозировки. Умрёт ведь. Потому что вокруг всё, что притащил Учжи. Потому что со стены смотрят награды и грамоты. Потому что И проводит здесь большую часть времени. Потому что здесь даже пахнет как-то по особенному… Дурманяще. И потому, что Джихун — особый вид наркотика в жизни Сунёна.

— Что тебя принесло сюда? — Квон вздрагивает, а чувство дежавю накрывает с головой, утаскивая куда-то вниз. Он трясёт головой в попытке избавиться от наваждения. В этот раз всё будет по-другому… Ведь так? Внутренний голос как-то робко говорит: «да» — и Квон продолжает.

— Поговорить надо… Так есть минутка? — сглатывает слюну и оглядывает помещение. Он не часто здесь бывает. Не хочет вспоминать. Тут явно что-то изменилось, помимо новых наград… Но что — не ясно. И от этого немного страшно. Но Сунён не боится. Его главный страх сейчас медленно снимает наушники, что-то нажимает на клавиатуре и поворачивается на стуле. Смотрит в глаза как тогда, только с ещё большей усталостью. Танцор решает выдержать в этот раз. Смотрит прямо туда, в эти галактики, что притягивают его не первый год и начинает, немного запинаясь, — просто хочу сказать тебе, Хун-а, что я всё ещё люблю тебя, хочу обнимать тебя и смотреть на звёзды. А ещё хочу побольше совместных выступлений с тобой и… В общем, если ты думал, что это ерунда, то… Нет? — его голова на протяжении речи опускалась медленно вниз, а голос к концу звучал так жалко, что все это в совокупности делало его выброшенным на улицу котёнком, что преданно прошёл половину города в поиске своего хозяина. На последнем слове он сжался и робко посмотрел на Учжи, сглотнув. Было страшно. Очень страшно. Намного страшнее, чем перед дебютом…

— Я же сказал — люби… Я тебе мешаю что ли? — непонимающе спросил вокалист.

— Да ты издеваешься что ли? — но в глазах напротив не было усмешки. Там было лицо маленького ребенка, что не понимает происходящего, но очень, очень хочет. Сунён выдохнул и опустил голову.

Пока он думал, что сказать, И встал, размял затекшие конечности и продолжил пристально смотреть, силясь разобраться.

— Ты что… Правда не понимаешь, что… Когда человек кого-то любит, то ему мало… Мало просто смотреть издалека или что-то типа того… — танцор чувствовал себя сейчас настолько маленьким под этим изучающим лисьим взглядом, что хотелось слиться с полом, со стенами. Но он пообещал себе идти до конца. Назад — некуда. Сзади — пропасть.

Учжи вздрогнул. На него практически упал хён всем весом, что был не таким уж и маленьким. Больше инстинктивно, чем осознанно, И положил руки на чужую спину, медленно поглаживая по позвоночнику и лопаткам, что можно было легко почувствовать под майкой. Такой длинной изношенной и когда-то бывшей белой. Настолько же изношенной, как душа хозяина. На его плече тихо плакали. Не ныли, не истерили, а просто плакали, медленно превращая кусок серой футболки в мокрое пятно. Квон правда устал. Очень устал за это время. Он ведь старался, намекал, показывал, а…

— Мне мало так… Тебя обнимать, — парень шмыгал носом, неуверенно обнимая хрупкое тело, что дороже любого золота. — Хочу переписываться с тобой, хочу кормить мороженым в кафе, хочу… Да какая тебе разница, чего я хочу, если ты не понимаешь, что… Что… — он захлебнулся всхлипом, — что я люблю тебя всё это время. Люблю, понимаешь? Как в фильмах, как в книгах? По-настоящему люблю. Так чтобы раз и на всю жизнь…

Они простояли так… Пару минут? Десять? Двадцать? В студии Учжи никогда не было часов, за исключением экрана компьютера и телефона, которые находились сейчас близко, но так далеко. Хоши отпрянул, выпрямился во все свои сто семьдесят восемь, растёр остатки слёз по лицу ладонями и смотрел. Смотрел так… Обезоружено, брошено, абсолютно отчаявшись. С красным лицом, красными глазами и поникшими плечами. Чжихун забавно приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, пока бродил взглядом по хёну, но закрыл его тут же, и опустил взгляд в пол.

— Наверное, мне тоже нужно что-то сказать, да? — он помялся на месте, пытаясь собрать отрывки мыслей во что-то одно. Причина есть, только вот… Как сказать то о таком? — Я говорю так не потому, что хочу тебя вправду послать или что-то в этом роде, — он взъерошил волосы и зажмурился, злобно цыкнув. — Просто пойми, что я не тот, кто тебе нужен…

— Но… — голос Хоши хрипел и басил и хотя хотелось сказать очень-очень много, продолжить он не решился.

— Не тот, потому что не могу дать тебе того, что ты хочешь. Меня не интересуют парни, — чувствуя, как гость студии вздрогнул, он спешно добавил, — и девушки тоже. Меня вообще никто не интересует… Не потому что я работаю много и времени нет… Просто… Ну вот есть такие люди, которым абсолютно безразлично это. Правда, я…

Чжихун повернулся спиной. Ему казалось, что стеклянный взгляд двух глаз десять-десять его просто прожжет насквозь. Боже, если бы Учжи мог, он бы… Да он бы наверно даже бы согласился, но… Какой в этом смысл? И не будет отрицать, что ему нравятся чужие объятия, внимание только ему одному, несмотря ни на что, но… Это предел того, что может дать Учжи, на что может ответить… Всё, что дальше, ему абсолютно безразлично и… От этого даже больно. Не так. По-другому. Но очень сильно.

Вокалист вздрагивает, когда на его плечи неожиданно ложатся чужие руки, соединяются в замок где-то, а чужое дыхание оказывается где-то у шеи. Парень сглатывает. Нет-нет-нет. Он на это не подписывался… Знал, конечно, что рано или поздно хен придет и попытается вновь. Тут много ума не нужно, но… Он надеялся, что слова помогут, и всё это исчезнет. Всё кончится. Он не будет себя чувствовать виноватым каждый раз, когда его обнимают, когда с ним в паре выступают, когда его просят о помощи, но… Учжи ошибся.

Хоши кажется, что он буквально не дышит, пока тянуться долгие мгновенье. Он всё ждёт пощечины, что его руки скинут, что обругают, обзовут и выставят из студии, но… Этого не происходит. Он даже не просыпается в кровати от чрезвычайно реалистичного сна. Они всё еще здесь, в студии и тут очень тихо, что слышно собственный пульс. Столько времени он убил, чтобы расположить к себе… Столько времени, чтобы хоть немного приблизиться… Чтобы оказаться на одной волне, а теперь стоять здесь в тишине и понимать, что третья стадия здесь не то что уровень с пометкой «невыполняемый»… Здесь этого уровня нет. Вообще. И с обновлением не завезут.

Но, когда Сунёна что-то останавливало?

И он хрипло говорит…

— Но я же всё ещё рядом… Я… Не знаю могу ли просить…

— Проси… Говори… Я иначе все равно не пойму… — голова вокалиста опускается окончательно, и сил нет, даже чтобы закончить предложения до логического конца.

— Могу ли я продолжать тебя обнимать? Могу сидеть рядом с тобой? Могу ли… Звать оттачивать номера? Могу ли…

— Можешь, — прерывая поток слов, говорит И. — Можешь. Но просто знай теперь, что это — бесполезно.

Они стоят так ещё какое-то время. На экране компьютера дорожки их общей песни «Bring it», и Сунёну как-то очень смешно. Он никого так и никогда не любил. Ни с кем ему не хотелось быть взбалмошным настолько сильно, чтобы улыбка не сходила с чужого родного лица. Ни с кем ему не было вот так уютно молчать в каком-то там часу ночи, когда усталость наваливается и хочется обычно разве что упасть на ближайшую горизонтальную поверхность. Он так боялся упасть на дно, куда-то к Марианской впадине, боялся построить там дом и осесть, как… Как оказался ещё где-то ниже, глубже, закапавшись по самое не хочу, где не то что надежды всплыть нет — никогда даже не найдёт.