Work Text:
— Что вы видите, когда смотрите в зеркало? — выпалил Гарри, затаив дыхание.
— Я? — переспросил профессор. — Я вижу себя, держащего в руке пару толстых шерстяных носков.
Гарри недоуменно смотрел на него.
— У человека не может быть слишком много носков, — пояснил Дамблдор. — Вот прошло еще одно Рождество, а я не получил в подарок ни одной пары. Люди почему-то дарят мне только книги.
1899 год, лето
За окном густая, завязшая, как черничное варенье, августовская ночь. Такая глубокая, что и самый ветер, устав носиться среди раскидистых ветвей, затих, притомился. Уснул высоко в листве.
Спала и тихая деревушка, раскинувшаяся у юркой речушки. Окна в выбеленных, уютных, словно с пасхальной открытки срисованных домиках стояли нараспашку, и лишь в одном поблескивал тревожный огонек свечи.
В той комнате, где в столь поздний час не погасили еще свечей, двое молодых людей переругивались шепотом и шикали друг на друга. Один из них, мокрый с головы до пят, с медно-рыжими волосами, облепившими узкое лицо, сидел на кровати. Другой же, светловолосый, с лукавым шутовским прищуром, нависал над ним и хмурил брови.
— Ал, ты болван! — прошипел он и потянул с друга мокрую, хоть отжимай, мантию. — А я говорил… говорил тебе! Сиди спокойно, куда собрался?!
— Не кричи так, ты напугаешь Ариану, — огрызнулся тот, но покорно приподнялся и позволил снять с себя сначала мантию, а затем рубашку, штаны и исподнее. — И Аберфорта разбудишь.
Смущенный наготой, он лег, спешно натянул по самую шею стеганое одеяло и поежился. Робко улыбнулся самыми краешками губ, но его друг и не думал успокаиваться. Он отошел к дальнему углу комнаты, где в стареньком котле на треноге тихонько побулькивало зелье, подхватил черпак с затертой деревянной ручкой и помешал отвар. Нахмурился.
На его породистом, вычерченном тонкими линиями лице плясали голубоватые холодные отблески, и такое же бледно-голубое пламя лизало крохотными язычками чугунное дно котла. Оставив котел в покое, он заметался из углу в угол.
К несчастью, комнатушка была до того мала, что бедняга еле-еле втискивал три шага от стены до стены и никак не мог выплеснуть рвущее душу беспокойство.
— Не покричишь с тобой, как же… — ворчал он, пока ходил из стороны в сторону. Размахивал руками и то и дело зыркал искоса на Ала, ни капли, похоже, не чувствовавшего за собою вины. — Зачем ты потащился среди ночи на эту чертову речку? Там же вода ледяная!
— Я пытался собрать полунных двурогих кизляков…
— Сам ты кизляк! — обрубил разгневанный друг.
Он дернул за рубашку, ослабляя ворот, и вновь развернулся к дальнему углу. Зелье, будто разделяя его праведный гнев, выразительно булькнуло, но тут же затихло. Сероватая струйка дыма взвилась под низкий косой потолок.
— Ну так и лежи теперь, балбес, пока я тебе перечное зелье варю. И носки надень!
— У меня нет носков…
Последняя фраза застигла врасплох и произвела эффект некоего проклятья. Ал, во всяком случае, готов был поклясться, что пораженный ступефаем в первые секунды выглядел точь-в-точь как бедный его друг в то мгновенье. Но наконец он сбросил оцепенение, развернулся и смерил съежившегося под одеялом недотепу страшнейшим из своих взглядов.
Впрочем, Ал с затаенным стыдом и теперь любовался своим милым другом, точеными чертами его лица, пусть и искаженными в сей миг от злости. И оттого сильнее прежнего тянуло с головою укрыться под одеялом, лишь бы не выдать ненароком свою постыдную тайну.
— В каком это смысле нет у тебя носков?! У всех они есть! — в три шага достигнув центра комнаты, разгневанный друг выхватил палочку и направил на Ала, будто собирался проклясть его за те самые злополучные носки. — Вот, смотри. Акцио шерстяные носки Альбуса!
Однако против всяческих его ожиданий ничего не прилетело.
— Ну что за недоразумение… — вздохнул несчастный друг, спрятал палочку обратно в карман и устало отер лицо. — Как ты дожил-то до своих лет?
— Геллерт, ты напоминаешь сейчас свою тетушку, а не великого мага, который собрался мир захватывать.
— Ты мне повыступай еще! Балбес, у которого даже пары теплых носков в шкафу не нашлось! — будто в насмешку скопировав интонации своей непомерно заботливой тетки, проворчал Геллерт, оправил одежду и с решительнейшим видом рванул к двери. — Лежи смирно, сейчас вернусь.
Вернулся Геллерт минут через десять, победоносно вскинул кулак с каким-то шерстяным недоразумением и подошел к кровати, где скрывался под щитом одеяла уже отчаянно шмыгающий носом Альбус.
Из открытого окна доносился сладковатый аромат едва поспевших яблок. Издалека тянулась тонкая ванильная нотка. Понемногу занималась вдали, на самом горизонте, сизая дымка сумеречья. Альбусу мать всегда твердила, что дурное это время — сумеречье: бесовщина всякая вылазит в такое время да выкидывает шутки над простым людом. Но Альбус комкал в кулаках одеяло, глядел, затаив дыхание, как его дорогой друг опускается на колени подле узкой постели, и никак не мог счесть тот момент хоть отдаленно дурным.
Неизъяснимая сладость и жар разлились по телу, когда Геллерт выпутал из плена одеяла его нескладные длинные ноги с выпирающими костлявыми лодыжками. Согрел в своих холеных ладонях. Опалил горячим, чуть сбившимся — неужто от волнения? — дыханием. И склонился еще ближе, почти что припадая к дурацкой округлой костяшке губами.
Альбус и сам будто под чары какие попал, не смея двинуться, боясь даже неловким вздохом разрушить мгновение.
Но краткий миг — и все рухнуло.
Уныло серая дымка, перебравшись за подоконник, расползлась по комнатушке. Геллерт встряхнулся, поспешно натянул носки на озябшие Альбусовы ноги и рывком поднялся.
Он отвел взгляд, будто не смея теперь и взглянуть на Альбуса. Впрочем, Алу и самому недоставало душевных сил посмотреть теперь дорогому другу в лицо. Тишина, клубившаяся меж ними, нарастала колючим угловатым комом и теснила побеленные стенки и низкий косой потолок.
Геллерт тихонько откашлялся в кулак. Альбус, дернув губой, выдавил:
— Колются.
— Лежи, не жалуйся, колются ему, — разом выдохнув с облегчением, вернулся к прежнему шутливо-тетушкиному тону Геллерт.
Правду сказать, Альбус понятия не имел, кололись те носки или нет, поскольку кожа все еще полыхала огнем там, где касался его Геллерт считанные мгновения назад. Горло перехватывало, и в животе скручивало все от волнения. Однако ж и выдать своего состояния никак было нельзя. А потому он из последних сил удерживал приличествующее случаю недовольное выражение.
— И не гримасничай, — продолжал ворчливо Геллерт, которого колкая, надтреснутая тишина смущала ничуть не менее, чем самого хозяина комнатки. — Шерсть и должна колоться. Это полезно.
— В тебя точно вселилась твоя тетка, прямо один в один, — не поднимая на него глаз, пробормотал Альбус и крепче стиснул одеяло во вспотевших ладонях. — Шаль себе не присмотрел еще?
Геллерт, не отрывая сосредоточенного взора от котла, вытянул руку и молча треснул его по затылку черпаком и снова склонился над зельем.
— А почему с овечками? — в страхе перед дышащей в затылок мучительной тишиной выдавил беспомощно Ал.
— Во-первых, потому что они белые, очень подходит к Альбусу, — уже не тетушкиным, а каким-то занудно-профессорским тоном разъяснил Геллерт. — А во-вторых, не овечки, а барашки. Потому что ты упрямый как баран.
— Откуда у тебя вообще взялись носки с барашками?
— Тебя еще раз черпаком треснуть?
— Все-все, молчу, злая тетушка Геллертина!
Ему все же досталось черпаком по рыжей макушке. Гнетущая тишина сменилась их общим смехом. И, стоило Геллерту вернуться к зелью, Альбус вновь принялся украдкой разглядывать его лицо. Хоть сердце и замирало от ужаса в груди при одной лишь мысли, что милый друг застигнет его за столь недостойным действом.
1899 год, Рождество
Альбус взмахом палочки наполнил чашку ароматным чаем, устроился с ней в глубоком мягком кресле напротив камина, раскрыл книгу и углубился в чтение. Вытянул босые ноги к огню и пошевелил пальцами, отогревая ступни после холодных каменных полов. В углу стояла скромная елочка, украшенная красными и золотистыми шариками. На раскидистых ветвях догорало несколько свечей, и блики от них переливались на игрушках.
Сонную тишину нарушил стук в окно. И в комнату с порывом ветра впорхнула растрепанная несуразная сова. На колени Альбусу грохнулся пухлый сверток из почтовой коричневатой бумаги. К нему была приколота записка.
«Альбус, ты упрямый болван!
Я почти вышел на след одного из даров. Впрочем, сомневаюсь, что тебя это заинтересует. Но не смей сидеть с голыми ногами! Тебе теперь даже зелье перечное никто не сварит!
Так что не лезь больше в холодную воду, особенно по ночам. И надень носки. Я серьезно!
Потом можешь звать меня хоть тетушкой Геллертиной, придурок безответственный.
Вечно твой, Г.»
Из свертка выпала пара длинных шерстяных носков, смахивающих уже на гольфы, судя по длине. На красной крупно вывязанной основе красовались кривовато вышитые золотистыми нитями символы даров смерти — треугольник, круг и черта посередине.
Альбус нахмурился, стиснул носки в кулаке, замахнулся было в сторону камина. Но затем опустил безвольно руку. Носки неприкаянно шлепнулись на ковер.
1944 год, Рождество
Предпраздничный Большой зал был почти что пуст. Лишь несколько профессоров припозднились за ужином, редкие же студенты, оставшиеся в школе на зимние каникулы, давно разошлись по факультетским гостиным.
Альбус Дамблдор устроился со скромным ужином на самом краю учительского стола и крайне сосредоточенно перебирал вилкой овощи в своей тарелке, подчеркнуто не обращая на беседу коллег ни малейшего внимания.
— Не представляю, чем это вообще обернется, — вздохнул старый директор Диппет, смяв газету в кулаке. — Его армия взяла Францию менее чем за неделю. Что дальше? Сколько мы протянем прежде, чем войска Гриндевальда пересекут Ла-Манш?
— Думаете, он все же осмелится?
— Избави нас боже от такой напасти…
— Разве что на бога тут и остается надеяться… — выразительный взгляд директора метнулся в сторону Дамблдора. — Клянусь, если он все же осмелится, Великобритании и до Нового года не продержаться.
— Думаете, Конфедерация не вмешается?
— Посмотрите, как они вмешались в Европе. На что вы надеетесь? — Диппет отпил из кубка. — Впрочем, быть может, если Гриндевальд пересечет Ла-Манш, кое-кто наконец соблаговолит заметить войну и сделать хоть что-то…
Дамблдор поднялся, кивнул коллегам и вылетел из Большого Зала. Руки мелко подрагивали.
К счастью, большинство студентов и даже часть преподавателей разъехались на праздники. Коридоры были практически пусты, так что он никого не встретил по пути к своим комнатам.
На подоконнике сидела растрепанная сова. Рядом лежал пухлый сверток из коричневой почтовой бумаги.
— Ну, здравствуй, бедолага. Неужто ответа ждешь?.. — он помедлил, рассеянно погладил встрепанные перышки. — Впрочем, постой-ка…
Сел за стол, вытащил из ящика чистый пергамент, перо с чернильницей. Написал было несколько строк, затем нахмурился и очищающим заклинанием убрал их все. Вывел аккуратным почерком: «Дорогой Геллерт!», очередным взмахом палочки очистил пергамент. «Геллерт». Очистил. «Гелли, умоляю тебя, остановись». И снова очистил.
Из свертка на стол выпали шерстяные носки. Их создатель, кажется, пытался изобразить неких птиц, но не слишком преуспел. Альбус сглотнул, самыми кончиками пальцев коснулся колкой, неведомо как сохранившей тепло шерсти и тут же, как от огня, отдернул руку.
Кроха-феникс на жердочке повернул голову и протяжно вскрикнул.
— Да, Фоукс. Я понимаю.
И вновь протяжный птичий крик разнесся по комнате. Птенец хлопнул крыльями и завозился на своей жердочке.
— Сожалею, — вновь вздохнул Альбус, — но едва ли хоть один из нас еще увидится с ним.
Он торопливо сграбастал носки и запихнул не глядя в самый нижний ящик стола, где уже хранилось несколько разноцветных пар. Их роднила меж собою несколько неловкая, излишне крупная и кривая вязка. И каждая пара отличалась своим нелепым узором. На самом верху лежали потрепанные носки с белыми круглобокими барашками.
Альбус захлопнул ящик, скомкал пустой пергамент в кулаке и швырнул в растопленный камин. Затем подставил сове руку, на которую та, коротко ухнув, перелетела со стола, и отошел к окну. Распахнул узкую створку, пуская в комнату морозный ветер и ворох мелких колких снежинок.
— Лети. Ответа не будет.
И глядя в ночную тьму, тихо прошептал:
— О, Геллерт, лучше бы нам и впрямь никогда не встретиться.
1991 год, Рождество
В дальнем углу темной пыльной комнаты стояло зеркало. Внизу из-под тяжелой завесы разливалось, стелясь по полу, блеклое голубоватое сияние. Дамблдор медленно приблизился, рванул тяжелую пыльную ткань на себя и, помедлив, поднял взгляд.
Зеркальная гладь подернулась на миг, пошла рябью и сменилась болезненно знакомой комнатой.
Побеленные стены и узкий потолок. Булькавшее в котелке зелье. Голубоватые отблески волшебного огня. Раскрасневшийся от жара рыжий болван, закутанный в одеяло. И его златокудрый друг, припавший у постели на колени. Костлявые нелепые ноги в чаше точеных ладоней. Смешанный жар дыханий.
И этот взгляд пронзительно синих глаз.
Как? Как же он не замечал раньше?!
Тонкие длинные пальцы расправили шерстяной носок по тощей ноге. Тревожными птахами застыли на миг ладони. А рыжий болван ничего лучше не нашел, чем отвернуться и спешно отдернуть ногу.
Из дрогнувшей, исчерченной морщинами руки рухнуло на пол пыльное покрывало.