Work Text:
у кевина не сведенные татуировки на шее, напоминающие о проебаном прошлом. у него глаза зеркалят игровое поле. в их радужках отражаются чужие раздробленные кости, что плавают в крови. когда руки касаются бортов, о чье покрытие была сломана не одна конечность и не одна судьба насквозь прошибает холодом. это удар вперемешку со страхом и ноющим желанием.
перед глазами воспоминания выгоревшей кинолентой, как он ребенком впервые вышел за ограждения на паркет. как он, будучи маленьким мальчиком, был счастлив почувствовать азарт, свежее, новое чувство удовлетворения, что давала игра. не думая о разрушениях, о возможном и вероятном. о том, что может на этом же поле произойти.
запястье покалывает. прикосновения к нему заставляют почувствовать догоняющую его тревогу. он проходится большим пальцев по костяшкам и, жмурясь, отгоняет по-прежнему пугающие картинки. ему все еще снятся кошмары, где он не может уйти, где у него нет возможности сбежать. где холодный металл кровати не помогает уснуть, а впивается в кожу множеством заноз.
быть в другом месте, в другой команде. носить другую форму. все это ощущается, как бежать от летящих в тебя ножей. от человека, который, играя в дартс, целится тебе в затылок.
правда у него вроде как получается.
в громогласной тишине павильона послышался звук удаляющихся шагов, шорох и скрип обуви о вымытый начисто пол. скоро важный матч. и кевин должен взять себя в руки. даже если в ушах шумом звенит тревога.
у аарона комната в исписанных листах и конспектах, в анатомических рисунках, разбросанных по столу. стены увешаны вырванными из словарей страницами с терминами на латыни. у него мешки под глазами, на губах сладкий въевшийся вкус энергетика и ругательства, выжженные паяльником на спине. они иногда напоминают о себе растяжками и зудящей болью в костях.
аарон чиркает черной ручкой по запястьям, записывая решения уравнений по химии, потому что рядом нет чистых листов.
аарон считает, что должен справляться со всем сам.
упорно-глупо закалачивая любой порыв рассказать, попросить и принять.
вряд ли умеет по-другому. вряд ли знает как по-другому. поэтому пытается найти себя во всем. старается успеть сделать все. зарабатывает выгорание на выгорании, накладывая это все на сломанные замки дверей, ведущих в комнаты с воспоминаниями.
желая починить ломаешь еще больше.
его будние — это закрывать себя в шкафу.
его выходные — это прятать себя в пыльном ящике и не создавать проблем.
у аарона по-детски растерянный взгляд, по-взрослому уставший и вымотанный. в каждом дне убежденность, что помощи ждать не стоит.
как и не стоило делать этого в детстве, сжавшись в ванной у аптечки.
а потом аарон вынимает из-под век стеклянные осколки. в каждую из таких ночей он шепотом успокаивает себя — “может быть, завтра что-то изменится? может быть, завтра будет лучше?” — как в детстве.
он уверяет себя сам, что сможет справиться. даже если на это нет сил. руки вплетаются в волосы и ощущаются как спицы. из темноты комнаты слышится прерывистое дыхание, сопровождающееся хрустом пальцев. под ногами аарона поскрипывает пол, и по телу бежит дрожь.
он снова засыпает на краю кровати, обнимая себя в ворохе одеял. и ему продолжают сниться розы с шипами, что прорастают сквозь сосуды сердца. аарон не мальчик из ледового дворца, но он так отвратительно и колко замерзает изнутри, покрываясь инеем.
за окном палитра цветов, как ореховая скорлупа, как оттенки с картин эндрю уайета. в общежитии тихо настолько, что слышно, как за закрытой дверью в конце коридора ники уламывает элисон отвезти его в торговый центр. слышится такое правильное возмущение и оттуда же смех рене. хоть что-то остается прежним.
никто из них не хотел, чтобы все пропадало. чтобы все это стало лишь воспоминаниями, которые они бы своими руками упаковывали в коробки и заворачивали в крафтовую бумагу, чтобы ярко рыжий не слепил глаза.
терять это было бы трудно. ни никто из них не признается насколько.
***
кевин пропускает ночную тренировку. запирается в одной из комнат общежития. дэй возводит кварцевые стены вокруг себя и оборачивается колючей проволокой, закрывая в комнате шторы. снова прячется.
яркий свет настольной лампы выжигает сетчатку. аарон засыпает с открытыми глазами, склонившись над учебником по биологии. это, в общем-то, отвлекает, по началу, по крайней мере, работало.
нападающий, заприметив его сквозь темноту, пинает ножку стула и, выжидая реакции, открывает нараспашку окно. холодно, морозно и так привычно.
— съебывай к чертям отсюда, кучка моих личностей не вынесет твой скулеж и вскроется. а у меня на сегодня нет таких планов.
и кевин думает, не передалась ли ему язвительность по родственным связям.
— ты ненормальный, — и улыбается уставше-мягко.
и аарон удивлен увиденным. кевин прячет руки в карманы и смеется нервно, надломлено совсем. с привкусом ржавчины на языке.
аарон не любит этот звук. не любит, когда люди смеются так . аарону не нравится. он хмурится, оглядывается вокруг и возвращает мечущийся взгляд к кевину.
— и кто из нас еще ненормальный.
звучит слишком отчетливо, звучит правильно. смех утихает и за ним следует глубокий выдох. кевин будто обдумывает что-то, будто решает, стоит ли говорить то, что уже который день крутится в голове. и поднимает глаза. а аарон злится. на себя, на людей, на назойливый голос в голове, на незнание, как все исправить. как исправить чужие, уничтожающие его последствия. снова возлагает на себя обязанности, о которых думать не должен.
у каждого внутри по два пылающих огонька. только один затухает под тонной воды над головой и заставляет задыхаться от дыма из-за осевшего ила. а второй в надежде пытается поджечь пепел. и разгорается, превращаясь в пожар.
каждый из них ногтями цепляется за выступы нормальной жизни. с дрожью ищут что-то извечное в пересечении взглядов.
название странное, но в составе водка с энергетиком. щепотка тревоги и две столовые ложки стараний. неизвестно, к чему это приведет.
наклейте на них этикетку “употребление вредит вашему здоровью” и это будет что-то от правды, что-то о предостережении и намеренном риске.
все это вызывает зависимость. постоянное употребление — чего конкретно? — вызывает привыкание, и со временем он утрачивает свою действенность.
уже не хватает — кого конкретно? — хочется больше.
кевин и аарон — это непредсказуемые последствия горючего, пышущего-пылающего. его вкус на языке убивает самоконтроль и хочется узнать друг друга от и до. это подстегивает до хохота.
***
кевин снова сбегает. отводит взгляд в чернеющую в комнате темноту.
и аарон засматривается. аарону это не нравится.
но он только хмыкает и утыкается в тетрадь. пытается разобрать путающиеся слова, перечитывая предложение раз за разом и теряя суть материала, все-таки говорит:
— ты должен был быть сейчас на тренировке.
аарон не понимает почему кевин-нет-ничего-важнее-экси-и-водки-дэй сейчас пропускает тренировку, которую сам и назначил. его пугало непонимание, что с ним происходит. кевин выходил на поле с температурой под тридцать девять, при обмороке или простуде. этим они с нил-натаниэль-абрам-как-там-тебя-блять-еще-джостеном были похожи. умрут, но на поле выйдут. они привыкли так жить, потому что экси было единственной вещью, которую они боялись потерять. тишина окутывала, странное чувство душило, передавливая трахею, и на языке оставалось горечью, налетом серебра.
– неважно, — выдерживая паузу между словами — “почему его это вообще ебет” — садится на чужую кровать. она поскрипывает пружинами, прогибаясь под весом его тела. кевин упирается локтями в колени, путая пальцы в волосах, тревожно дергает их, пытаясь отрезвить мысли. глаза прячет и пол под ногами разглядывает. дышит глубоко, и ему кажется, что он задыхается. кажется, что вот-вот и он сорвется.
лучшая защита – это нападение.
аарон знает, потому что сам живет по этому принципу.
кевин заламывает — “это никому не нужно” — пальцы. хмурится, хочется, чтобы шутливо, а на самом деле тревожно, неуверенно. в голове набатом: ты не должен создавать проблем.
он не знает, примет ли аарон всю его правду, его окровавленную реальность, покрытую золотой поталью популярности. кевин думает, что его не поймут, потому что никто никогда не пытался это сделать.
кевин думает: он не тот, кто будет слушать о трудной жизни и о чьем-то дерьмовом прошлом, ему ведь это знакомо.
кевин рассказывает.
и аарон понимает. понимает, потому что действительно знакомо, и поэтому принять это проще. потому что видит, что кевин не в порядке. вникает в каждое сказанное им слово. потому что это, кажется, важно.
когда дэй все-таки срывается и свою с неестественным блеском броню. когда начинает рассказывать обо всем. аарон слушает и не ждет очереди высказаться. а кевин наконец чувствует, что его слышат.