Work Text:
Он аккуратно продвигается через толпу зевак, наблюдающих, как Лиза Хармон создает очередной шахматный шедевр. Её противник играет с некоторым пониманием происходящего, поэтому он уважительно ждёт, пока они закончат, не опасаясь, что его узнают — все взгляды прикованы к доске, а на него никто не смотрит.
Кроме неё: как только она понимает, чем закончится партия, скука привычно давит ей на плечи тяжёлыми руками, и Бет поднимает глаза, в надежде найти что-то, что поможет (или кого-то).
Она видит его и застывает, как неверная жена, которую только что поймал с другим её муж.
Она заканчивает партию механически, по памяти, почти не глядя на доску.
Она не знает, куда прятать глаза от его спокойного, оценивающего взгляда, и инстинктивно поднимает их ещё выше, как когда они в последний раз играли, но теперь над ней нет потолка, и фигуры не появятся в небе — слишком высоко.
— Идем, Лиза, — негромко произносит Боргов, как только она встает, и приглашающе протягивает руку. Она вкладывает свою ладонь в его, забывая про перчатки, которые сняла перед игрой. Они остаются лежать там, на столе. Позже уличные шахматисты будут спорить, кому полагается забрать этот сувенир: соперник Хармон станет утверждать, что обе перчатки по праву его, а другие назовут его жмотом и скажут, что хватит с него и одной.
Все происходит быстро: только что они были в толпе, а теперь уже сворачивают из бульвара в пустынный переулок, мимо молодого милиционера в огромной шапке, тот стоит на одном месте и провожает их слегка грустным, совсем не подозрительным взглядом. Кажется, Бет слышала, как в толпе перешёптывались: «Это же гроссмейстер Боргов!» — «Где, где?!», когда он быстро, решительно уводил её, но никто не остановил их, не пошёл за ними — зрители всё ещё были ошеломлены игрой, пытаясь осознать, как все закончилось, так для них неожиданно.
— Ты играла хорошо, — говорит он.
— Мне помогали, — в порыве откровенности сообщает Бет. И мстительно добавляет: — Хотя, тебе тоже.
— Конечно, — Боргов усмехается. — Но я не про ту игру, а про эту.
— О, — она с трудом успевает за ним на каблуках, вдобавок под ногами раскатанная наледь, и приходится крепко держаться за его руку, которую он почему-то так и не выпустил. — А зачем мы ушли?
— Зачем ты осталась здесь, почему не улетела в Америку?
Мимо с грохотом проезжает старый трамвай, от шума Бет бросается в сторону, но Боргов тянет её дальше, ускоряясь почти до бега и оставив свой вопрос, как что-то незначительное.
— Это наш, бежим!
— Зачем? — остановка впереди едва видна, и трамвай уже прогрохотал мимо, Бет не верится, что можно его догнать. — Мы не можем поехать на следующем?
— Следующий через час, ну бежим!
Он помогает ей забраться в последнюю дверь и вскакивает сам за секунду до того, как створки захлопываются за ним, чуть не прижав пальто. У Бет разрываются лёгкие и горит лицо, а он сохраняет невозмутимость, словно ему и не тяжело дышать вовсе, хотя этого не может быть. Внутри почти никого, только суровая женщина-контролер. Боргов поспешно делает что-то с билетами под её мрачным взглядом и вручает Бет один, отмеченный компостером.
— Это чтобы ты не могла проехать по нему два раза, — объясняет он, хотя она ни о чем не спрашивала.
— А куда садиться? — она вдруг ощущает себя маленькой девочкой. Он пожимает плечами.
— Куда хочешь.
Она садится к окну — в конце концов, он наверняка здесь уже ездил много раз, а значит, все видел. За окном, как чёрные квадраты доски, мелькают мрачные окна московских зданий. Из-под колёс трамвая разлетается в стороны серая каша из снега и грязи. Бет понимает, что её белое пальто скоро будет испорчено, если уже не.
Боргов что-то говорит ей, но трамвай так грохочет и дребезжит, что она не может разобрать русскую речь.
— А долго ехать? — спрашивает она, пытаясь перекричать грохот. Боргов показывает на пальцах: четыре, четыре остановки. Почему-то ей странно видеть обручальное кольцо у него на пальце, хотя она и раньше видела, но только теперь обратила внимание, какое оно простое, будто и не украшение даже, а чисто функциональный предмет, как меточное кольцо редкой птицы.
На четвёртой остановке они сходят и сразу спускаются под землю. В переходе у метро Боргов останавливается и покупает у старушки серый вязаный платок.
— Надень вот, а то вид у тебя слишком приметный.
— Что за шпионские игры? — фыркает Бет.
Спокойно, как и всё, что он делает, Боргов сам снимает с нее шляпу и накручивает ей платок на голову. Почему-то она разрешает ему сделать это. Выглядит, должно быть, уродливо, но зато сразу становится так тепло. Она даже не понимала до этого, что замерзла.
— Это такие игры, Лиза, где пули настоящие.
В метро тоже шумно, но хотя бы не так трясет, как в трамвае. Людей много, и им приходится стоять. В окно напротив Бет рассматривает себя в русском платке и Боргова в его футляре из пальто, он стоит вполоборота, точно хочет и лицо спрятать, и виду не подать, что прячет. Зрелище невесёлое, но ей почему-то весело.
Они едут долго, на каждой станции кто-то выходит, и в вагоне остается всё меньше людей.
— Может быть, сядем? — спрашивает она на очередной остановке, видя два свободных места.
— Нет смысла. Теперь уже скоро приедем. Впрочем, если ты устала, садись, конечно.
Она остаётся стоять рядом с ним.
Наконец женский голос объявляет, что дальше этой станции поезд не идёт, и они выходят. Наверху вместо города просто какая-то стройка в поле, совсем не похоже на ту Москву, которую до этого видела Бет. Небо серое, а не синее, все тучи собрались в нём. Морозный ветер бьёт и бросает снежную пыль ей в лицо, и она покрепче прижимает платок к голове, закрывая уши.
— Осторожно, — он опять берет её за руку. — Не упади. Под снегом может быть арматура или прут.
— Зачем мы сюда приехали?
— Затем, что я здесь живу.
— Правда?.. — поражается она и тут же жалеет об этом, споткнувшись о его раздражённый взгляд. Впрочем, он быстро сменяется усмешкой, которую она видела и раньше.
— Вон в том доме, — Боргов показывает на один из множества серых многоэтажных прямоугольников. Этажей в них на один больше, чем клеток на вертикали доски, она сосчитала.
— Лиза, ты лучше смотри под ноги.
Во дворе дома тихо после метро и трамвая, и почти нет людей.
— А что это? — спрашивает Бет, указывая на странное ограждение, напоминающее огромную клетку.
— Хоккейной коробки не видела? — почти устало, как утомлённый детскими вопросами отец, отвечает Боргов и почему-то всё озирается.
— Ты думаешь, что у тебя во дворе КГБ?
— Помолчи, — и, ведя её к подъезду, у которого на лавочке сидят три старухи, непоследовательно добавляет: — Поздоровайся.
— Родственница твоя что ли, Вася? — одна старуха обращается к нему, игнорируя её, Бет, идеальное "здравствуйте", практически без акцента, но все три смотрят на неё пристально, напоминая первый день в приюте.
— Да, Антонина Ивановна. Племянница, в гости вот приехала из Севастополя.
— Дело хорошее, — но произносится это таким тоном, словно ничего хорошего нет.
— При чём здесь Севастополь? — спрашивает Бет уже в подъезде, думая о Калифорнии.
— Какая разница? — Боргов пожимает плечами.
— Почему они так с тобой разговаривали? Они разве не знают, кто ты?
— Ничего они не знают, и хорошо.
Они поднимаются на второй этаж. Стены подъезда выкрашены в серый до середины. На их фоне дверь его квартиры, обитая рыжеватой кожей, кажется даже яркой.
В маленькой прихожей очень тесно. Пока Бет неумело разматывает платок, Боргов уже разулся и снял пальто. Это первый раз, когда она видит его без костюма, в простом свитере.
— Раздевайся, мой руки, — он забирает у неё пальто, открывает дверь в ванную.
— Зачем?
Боргов только качает головой и первый идет мыть руки. Бет заходит после него.
— Вода грязная! — кричит она. — Что мне делать?
— Да просто вымой руки, тебе же её не пить.
Совсем ничего не понимая, она все-таки покорно ополаскивает руки ржавой водой и выходит из ванной. И только успевает подумать, что наконец-то тишина, как в уши врезается плач младенца. Боргов на кухне наливает воду в чайник, не обращая на плач ни малейшего внимания.
— Что происходит?! — не выдерживает Бет.
— Я поставил чайник, скоро будем пить чай. Не бойся, в нем вода чистая.
— Я про ребёнка. Здесь кто-то ещё есть?
— Это у соседей. Стены тонкие, поэтому всё слышно. Здесь больше никого нет.
— ...ты живешь в очень странном месте.
Он улыбается, как в тот момент, когда понял, что партия будет её.
— Я знаю. Садись.
На столе клеёнка в красно-белую клетку и три маленькие матрешки, похожие на фигуры. Соль и перец.
— А в третьей что? — спрашивает Бет, выставив одну матрёшку на клетку вперед, как пешку в староиндийской защите за чёрных.
— Тоже перец.
— Зачем два? Ты так любишь перец?
— Это другой. Почему ты не уехала? Ваши службы могут подумать, что ты с кем-то сотрудничаешь здесь, и не пустить тебя обратно в страну.
— Зачем мне это нужно?
— Затем, что существует международный шпионаж, шпионы и те, кто их вербует!
— Зачем?
— Не знаю, — он ставит перечницу на место, достает чашки, наливает чай. — Так почему ты осталась? Сахар?
— Не знаю и да. Спасибо.
— У тебя есть знакомые в России?
— Нет, только шахматисты. Кстати, мы будем играть?
— А ты хочешь?
— А ты нет? Ты же говорил, что всё так же любишь играть, как в детстве, когда только научился.
— Не верь всему, что люди говорят в интервью, — усмехается он.
— То есть, играть мы не будем? — она размешивает сахар пожелтевшей оловянной ложечкой.
— Конечно, будем.
Шахматы у него на удивление старые, можно даже сказать ветхие. У некоторых деревянных фигур есть тканевая подкладка, у других — нет. Играют без таймера, по-домашнему, но Бет ощущает, что думает дольше него. Боргов ничего не говорит про это, только напоминает иногда:
— Пей чай, Лиза, а то остынет.
Чай давно остыл, и на двадцатом ходу она понимает, что её ждет мат в три хода.
— Ещё? — когда он поднимает глаза от доски и смотрит на неё, у него такой же взгляд, как тогда во Франции, сочувствующий и равнодушный одновременно, и это завораживает почти как сочетание чёрного и белого в игре.
— Да, — она начинает расставлять фигуры заново.
— Вообще-то я говорил про чай...
— Какая разница? Мы оба видели, как это должно закончиться.
Они начинают все сначала, и она с ужасом понимает, что на эмоциях сделала критическую ошибку в миттельшпиле, и теперь ей, вероятно, уже не выбраться из этого. Чтобы успокоить нервы, она встаёт и ходит по кухне, как тогда в Мексике, играя с русским мальчиком, и каким-то чудом сводит все к ничьей в финале, но ей кажется, что Боргов ей поддался, разрешил свести в ничью, хотя мог бы постараться получше и выиграть.
С другой стороны, он бы никогда этого не сделал. Или нет?..
В третьей партии мат становится для неё почти сюрпризом, она резко отодвигает чашку, со звоном задевая солонку и две перечницы, и ставит своего короля на стол.
— Я никогда не выиграю у тебя снова...
— Выиграешь, Лиза, — мягко говорит он, но Бет понимает: он по-настоящему рад, что победил. Ей тоже всегда сложнее было скрывать радость от победы, чем горечь поражения. По крайней мере, проигравшему простительно быть расстроенным, тогда как победитель обязан вести себя сдержанно, чтобы не причинять сопернику лишних страданий
Боргов накрывает её руку своей, и она вспоминает, как это поразило её, когда в конце той игры он улыбнулся и даже обнял её, от души поздравляя.
Она смотрит на его руку с плохо скрытой злостью, как на Гарри Белтика, менеджера супермаркета, сочувствующего её хроническому алкоголизму.
— Извини, — он убирает руку моментально. — Мне не следовало.
— Ладно, давай еще раз.
— Давай пока сделаем перерыв. Я устал, а ты? Неужели не устала?
Бет пожимает плечами.
— Наверное. Но что ещё делать?
— Можешь пойти в комнату отдохнуть, возьми там что-нибудь почитать. Я приготовлю ужин. Или, если хочешь, помогай.
Она качает головой, улыбаясь.
— Я могу собрать фигуры. Хотя, я бы ещё посмотрела на эту позицию.
— Я тоже. Не собирай, я потом унесу аккуратно.
Боргов отворачивается и занимается ужином, а Бет ещё какое-то время смотрит на доску, прежде чем уйти в комнату, но в голове пустота и только: stupid, stupid, stupid.
В комнате странно пахнет, как будто здесь никто не жил и не открывал окно. Она ожидала, что на полках будут все книги о шахматах, но там только художественная литература. И в другой комнате ничего, кроме шахматных журналов со статьями о Боргове и его победах. На телевизоре стоит прозрачный куб из мутного стеклопластика с многоуровневым лабиринтом внутри и серым металлическом шариком.
Бет берет головоломку и на какое-то время увлекается ею. Когда ей удается заставить шарик пройти третий уровень, на улице уже начинает смеркаться, и без того унылый вид за окном становится ещё печальнее в свете тусклых фонарей.
— Лиза, мой руки и иди ужинать!
— Зачем всё время мыть руки? — спрашивает она, всё же выполнив указание (в этот раз вода даже чистая), и садясь за стол, где уже стоит еда.
— Всё время? — Боргов вопросительно поднимает брови. — Нет, почему. Только когда приходишь с улицы, ну и перед едой. Что, в Америке не принято мыть руки?
— Только если они грязные.
— Но ведь это не всегда видно.
— Может быть. Я об этом не думаю.
Бет проголодалась, и ей лень спорить. Она принимается за еду. Жареная картошка выглядит странно, и в ней лук, но на вкус неплохо. Возможно, помогли два вида перца.
— Бери хлеб.
— Зачем?
— Чтобы не остаться голодной.
— Я не останусь, здесь много еды.
Боргов как будто сомневается, но всё-таки спрашивает:
— Может быть, ты хочешь выпить? Есть коньяк.
— А ты сам будешь?
— Немного, если будешь ты.
— Ладно.
Они выпивают, подняв рюмки, но не чокаясь, торжественно и почти официально. Бет внимательно смотрит на Боргова, как он морщится после коньяка, заедает его лимоном и опять морщится, и повторяет за ним, хотя и не вполне понимает, зачем.
Вокруг столько всего непонятного, что она совсем забыла про свою скуку.
За стеной, пытаясь перекричать телевизор, опять начинает орать ребёнок.
— Это же не твой дом, — говорит Бет после того, как они выпили ещё.
— Конечно, я не мог отвести тебя туда по многим причинам. Здесь жил мой отец.
— Он умер?
Боргов кивает, спокойно глядя на неё. Бет думает о коллекции журналов, в которых все его победы, и о стене в приютском подвале, где мистер Шайбел устроил выставку её достижений.
— Иногда я думала, что когда выиграю против тебя, вообще перестану играть, — в новом приступе откровенности делится она. — Но я не знаю, что ещё делать.
— Да, — Боргов откидывается на спинку стула, и впервые Бет видит его расслабленным, если его вообще можно так описать. — По крайней мере, когда начинаешь игру, не нужно думать ни о чем другом.
— Типа будущего?
— И прошлого тоже.
Томительное желание узнать, что там, в его прошлом, захлёстывает её, но только так, чтобы не спрашивать, не показать интереса, словно они опять играют, и она пытается по выражению его лица предугадать, как он будет действовать, жаль, это невозможно — или же очень трудно и опасно.
Она будто опять смотрит на банку с зелеными пилюлями сквозь стекло, запертое на замок, и прекрасно понимает, что они для нее вредны, но все равно хочет их больше всего на свете.
— Как ты меня нашел сегодня?
— Случайно. Я сам иногда прихожу туда. Но когда увидел толпу, сразу догадался, вокруг кого она.
— Случайно? Я в это не верю.
— Почему? В жизни так много случайностей. Странно, когда что-то вообще происходит неслучайно. Вот это удивительно, ты не думала?
Она думает над его словами и вспоминает, как подъехал трамвай, когда они бежали, держась холодными руками, и перчатки она забыла тоже по случайности, и может быть все эти партии, что она проиграла — тоже цепь случайных неудач, а в следующие разы она обязательно выиграет.
— Давай выпьем ещё, — внезапно произносит он, и это так по-человечески, что у неё прямо щемит сердце, она молча кивает в ответ и залпом выпивает коньяк, который он ей налил, и опять берёт лимон, хотя и не видит смысла.
— Мы будем играть? — спрашивает Бет почему-то шепотом.
Боргов опять пронзает её своим сочувственно-всезнающим взглядом, она понимает, что не должна смотреть ему в глаза так долго, потому что они слишком серые и в них заключена вселенная, от неё можно сойти с ума, потому что это не та равнодушная вселенная, которая заключает в себе всё и всех, но такая же думающая и чувствующая, как и внутри неё самой, и чем дольше она будет смотреть вглубь неё, тем глубже та сторона будет всматриваться в ответ, пока кто-то из них не оступится и не сорвется в бездонный колодец, и будет падать до скончания времён, пока чёрное не перемешается с белым окончательно.
— Да, — севшим голосом, который тоже звучит почти как шёпот, говорит он, и первый отводит глаза, заставляя её испытать чувство сродни тому, что она испытала, внезапно перестав получать свои пилюли. — Давай ещё сыграем.
Он убирает со стола и ставит доску, сметая с неё геометрическое чудо, которое они создали в прошлый раз и хотели изучить получше, да так оба и забыли об этом, никто больше не увидит его, ни один журнал не напечатает, и это самое прекрасное.
Боргов расставляет фигуры по новой. Они разыгрывают цвета, и ему выпадает белый.
— Что такое? — спрашивает Бет, когда он в течение нескольких минут сидит, опустив голову и уставившись на доску, но так и не сделав первого хода.
— Я не знаю, как начать, — Боргов звучит поразительно несчастно, это разбивает ей сердце. Она осторожно кладёт свою ладонь на его холодную руку.
— Просто начни как-нибудь.
Он встаёт, неожиданно, как тогда, в финале, протягивает к ней руки и обнимает её, но уже не улыбается, а она всё так же оцепенело застывает, машинально отвечая на объятия, только её руки у него на спине снова чужие, пальцы тоже становятся холодными, а ноги деревянными, и при этом она всем телом чувствует такое же его оцепенение. Так они и стоят, как две пешки на одной вертикали, прижавшись вплотную друг к другу, и ни одна не может сдвинуться с места, пока какая-нибудь сильная фигура не заберёт.
— Ты все равно уедешь к себе в Америку.
— А ты всё равно женат.
— Я могу развестись.
— Я могу остаться.
— В странном месте, где тонкие стены и из крана идёт ржавая вода?
— Наверное, я привыкну. Ты же всего этого не замечаешь.
— Нет, замечаю, — Боргов печально усмехается и отстраняет её от себя. — Прости, Лиза, мне не следовало.
Нужно что-то ответить, но она не может придумать, что. Внутри вспыхивает злость и обида, как после проигранной партии, но не разгорается, а мирно затухает, оставляя только невыносимую грусть, пронзительную тоску, подобной которой она раньше не знала, стоило ради этого приехать в Россию... Но ей нравится слышать, как он называет её "Лиза", это и не совсем её имя, и её, и то, как назвал её тот старик на бульваре, с которым она села играть, чувствуя себя самой свободной и счастливой, пока Боргов не появился и всё не разрушил.
Бет не представляет, что бы она делала, если бы он не появился.
— Ладно, — она садится за стол, разворачивает к себе доску стороной белых и делает первый ход. — Давай всё-таки сыграем. Кстати, я так и не поняла, почему нужно было так резко уйти от тех людей. Что могло случиться?
— Всё, — он отвечает. — Тебя могли ограбить, убить, увести куда-нибудь.
— Ты же и увёл...
Вместо ответа он только смотрит на неё вопросительно: не нужно было?
Они погружаются в игру, раз уж она начата. Теперь ходы простые, без фантазии, как по учебнику, но аккуратные, отточенные. Словно они два танцора, отрабатывающие привычную программу. Бет всё ждет подвоха, а потом понимает, что его не будет, и можно дать мозгам отдых.
— Ты испугался за меня, — произносит она вслух и сама себе поражается — наверное, это не коньяк он ей дал, а какую-нибудь сыворотку правды. С другой стороны, он ведь сам его пил? — Почему все боятся за меня?
— Разве не ясно? Потому что ты — чудо.
Это не комплимент, и она не заливается краской. Боргов произносит это, как зачитывает предложение из плохой статьи. Ей даже слегка неприятно, и Бет спешит сменить тему.
— Но дело же не в этом... Ты вообще боишься. Чего?
— Обычных вещей, думаю, — он пожимает плечами. — Потерять способность, потерять близких. Допустить ошибку за границей, из-за которой государство решит, что я предатель, и уничтожит меня и мою семью. Неизвестности. Одиночества, хотя его не избежать.
Определённо, там была сыворотка правды вместо коньяка. И они оба выпили слишком много.
— Столько всего...
— А ты? Ничего не боишься?
Бет задумывается.
— Я боялась тебя. Проиграть — это тоже, но я и раньше проигрывала. Например, Бенни Уоттс. Только с другими это не было так... неотвратимо?
— «Советская шахматная машина», — цитирует он такую же плохую статью, и опять ей неприятно.
В эндшпиле у них одинаково прочная позиция, но в итоге всё опять подходит к её поражению, и ничто не помогает предотвратить его. Она отворачивается вполоборота, как он в метро, и пытается украдкой смахнуть слезу, хотя и понятно, что он всё видит.
Но Боргов уже не радуется очередному выигрышу, он слишком устал, Бет даже не надо смотреть на него, чтобы это почувствовать. И от этого ей становится легче, ведь машины не могут уставать.
— Завтра я опять попробую выиграть, — говорит она.
— Вот это по-спортивному, — он улыбается.
Ночью, когда она лежит без сна с открытыми глазами, уставившись в потолок, где не появляются фигуры, только машины с улицы изредка высвечивают в темноте какие-то абстракции, он выходит из дальней комнаты и тихо движется мимо её дивана к балкону.
— Я не сплю, — произносит Бет.
— Я тебя разбудил? Извини. Выйду покурить.
— Можно с тобой?
— Там холодно. Спи.
Но она всё-таки выходит за ним, набросив на плечи старенькое одеяло, которое он ей выдал, как королевскую мантию. Там и правда холодно, и как только она встает рядом с ним, ей кажется, что её ноги прилипают к студёному полу, и она не может сдвинуться с места, как одинокая фигура, связанная защитой короля.
— Лиза, ну я же сказал, — сердится Боргов. — Ещё и босиком! Ты с ума сошла? Простудишься.
— Почему бы не курить в доме? Тем более, так холодно, — она покорно надевает его домашние туфли, которые он снял и подвинул к ней, не в силах спорить — так обжигает мороз, только успевает подумать: как же он? Но ногам теперь слишком тепло, чтобы снять и отдать обратно.
— В доме не курят.
Бет понимает: это ещё одно непреложное правило, которое ей не понять, но и не победить, как и то, что нужно мыть руки, и есть серый хлеб, и оправдываться перед незнакомыми людьми, приводя в дом девушку, и всё время опасаться, что за тобой следят и что-нибудь не так поймут.
Боргов протягивает ей открытую пачку сигарет, там уже осталось мало. Бет берёт одну и недоуменно крутит, не понимая, с какой стороны закурить.
— Это бракованная? Нет фильтра.
— Они все бракованные, — непонятно отвечает он и зажигает для неё спичку.
Уже очень поздно — в доме напротив через двор почти не горит в окнах свет, только на стройке за ним светят рабочие лампы. Стройка идёт полным ходом, работа не останавливается даже ночью, и новый дом поднимается выше того, что перед ним. «Быстрее, выше, сильнее!» — Бет откуда-то вспоминает, что это переведено с латыни, и последнее слово девиза могло также означать моральную стойкость.
— Я хочу спросить... — едкий дым слегка жжёт горло, и фраза обрывается её кашлем.
— Пойдём внутрь, слишком холодно.
— Нет, зачем, мне нормально...
— Пойдём-пойдём. Я тоже замёрз.
Боргов достаёт откуда-то пустую консервную банку и тушит в ней сигарету. Бет бы просто выкинула свою, но опять повторяет за ним и ойкает, накалывая палец на неровно обрезанный металлический край.
— Ты порезалась?
— Может быть, немного.
В комнате он включает ночник и вынимает из шкафа аптечку с желтоватым рулоном бинта и пузырьком с загадочной надписью «бриллиантовый зелёный».
— Дай руку.
Она послушно протягивает порезанную руку. Он вытирает кровь кусочком бинта и мажет «бриллиантовым зеленым», трогательно дует на порез, хотя он почти и не щиплет.
— Никогда не видела такого, — Бет с сомнением разглядывает зелёный палец и уже испачкавшийся соседний.
— Это антисептик. Бинтовать не надо, царапина неглубокая. Хотя... — Боргов с сомнением смотрит, как она снимает с себя одеяло, оставляя на нем следы зелёнки, и вздыхает, но уже поздно что-то менять.
— Что «хотя»?
— Ничего. О чём ты хотела меня спросить на балконе?
Бет садится на застеленный для неё диван, издающий от этого ненадёжный скрип, и ждёт, пока Боргов к ней присоединится. Вздохнув снова, он тоже тихо садится с краю. От этого она робеет спросить вот так сразу, все эти нелепые заграждения (хоккейная коробка? что?) сбивают с толку, но потом думает: неважно, он же видел, что в ней течёт кровь, и не удивился, а значит, и в нём такая же.
— О чём ты говорил, когда сказал, что шахматы помогают не думать о прошлом?
— Думаю, ты и сама знаешь...
— Но мы все равно думаем.
— Да. Возможно, это не так плохо. Прошлое, в отличие от будущего, хотя бы безопасно.
— А чем опасно будущее?
— А чем нет? Там может быть всё что угодно. И только одно о нём мы знаем точно — что когда-то мы умрём.
— Возможно, это не так плохо, — копирует его Бет, стараясь шутить, только не может подобрать нужный тон на русском. Но она отмечает, что Боргов хотя бы уже не сидит так, словно на них смотрит вся его страна.
— Нет, конечно. Гораздо хуже, что когда-нибудь люди просто перестанут играть в шахматы. Это искусство будет утрачено.
— Почему перестанут?
— Придумают что-то другое. Менее абстрактное... Более цветное. Что-то простое, не требующее навыков и усилий, во что смогут играть все и получать от этого удовольствие.
— Как телевизор.
— Да, только интерактивное.
— Я думаю, люди все равно будут играть в шахматы, — подумав, изрекает Бет. — Но, может быть, они будут играть с роботами. Или смотреть, как роботы играют сами.
— Роботам незачем играть самим, — пожимает плечами Боргов. — У них нет цели. То есть, если её не определит человек.
— По-моему, у меня тоже нет цели, — признается она. — Во всяком случае, теперь.
— Конечно, есть, — мягко говорит он. — И она не связана с шахматами.
— Правда? Тогда в чем она?
Боргов собирает аптечку, будто только вспомнил про неё, встает и кладет на место, а затем выключает свет и подходит к Бет, садится на корточки. Ей хочется, чтобы он взял её лицо своими руками и поцеловал, лучше всего в губы, а потом прижал к себе так крепко, чтобы захрустели кости, но этого не будет, он слишком холодный, обжигающе-холодный, как тот пол, на который она неосторожно наступила и уже не могла сойти с него. Может быть, у него и есть какая-то страсть, но если это так, она слишком глубоко, за всеми его сложными шахматными комбинациями и бессмысленными для неё правилами, в такой темноте, где совсем ничего не разглядеть, почти как в этой комнате.
— Ты знаешь, в чём, — он кладёт ей руки на плечи и слегка давит, заставляя лечь, накрывает одеялом до подбородка, как ребёнка.
— Нет, не знаю, ну скажи. В чём моя цель? Или ты про то, что я должна лечь спать?
Боргов смеётся так искренне, так весело, что Бет жалеет: почему она не может сейчас увидеть его. Или так и должно быть...
— Твоя цель, как и у меня, как и у всего живого — избегать боли любыми способами.
Он берет её лицо своими руками и всё-таки целует — по-отечески, в лоб, но в этом поцелуе больше любви, чем в исправленных зубах Гарри Белтика или самоотверженной готовности Бенни Уоттса хотя бы пять минут не говорить о себе.
— Закрой глаза, Лиза, — просит Боргов, и она слушается, думая, что если бы даже он сейчас вёз её на машине и она заранее знала, что он собирается врезаться во что-то, так чтобы они разбились насмерть, она бы все равно послушалась.
Столкновения не происходит, вместо этого он тихо гладит её по волосам, и это так приятно, что она забывает и о боли, и о шуме, и о шахматах, и о холоде снаружи, и жену Боргова, которая так и остается для неё непонятной фигурой в этой позиции, и ставшую очень далёкой Америку, и странных пугающих людей, которые могут навредить им, потому что думают, что им интересны их игры, и будущее, где никто уже, быть может, не станет интересоваться шахматами, а всё будут делать роботы, потому что два цвета — это слишком мало...
«Серый — это хороший цвет, потому что он спокойный», — думает Бет перед тем, как уснуть глубоким сном.