Узы

Землетрясение случилось за девять дней до Праздника драконьих лодок. Такой силы оказалось сотрясение земли, что отголоски его ощутили в половине Поднебесной, и даже в Пристани Лотоса обрушился не до конца возведенный лодочный сарай. В тот же день в Пристань Лотоса прилетел гонец из Мэйшань Юй.

Дед Юй писал, что землетрясение произошло в горах, расположенных севернее территории Мэйшаня. Резиденция сильно пострадала, однако раненых немного. Отстроит резиденцию орден своими силами. Но помощь все же нужна, хоть и в другом деле. После землетрясения с гор спускаются злобные твари, и заклинатели справляются с большим трудом. Кто и поможет в такой беде, как не орден его внука. Не обращаться же с просьбами к чужакам. Наутро заклинатели Юньмэн Цзян отправились в Мэйшань.

Горы, о которых шла речь, не принадлежали ни одному из орденов. Простирались они на многие ли, безлюдные, пронзающие вершинами небеса. На северо-востоке за дальними хребтами начиналась территория Цишаня, но до нее было очень неблизко, да и заклинателей там теперь не осталось. Зачистить все эти горы не сумели бы и небожители. Главу Юй, впрочем, волновали лишь ближайшие хребты, с которых чудища являлись в населенные долины.

Когда отряд Юньмэн Цзян соединился с заклинателями из Мэйшань Юй, под началом Цзян Чэна оказалось больше тысячи человек. Давненько ему не случалось выводить на охоту такое количество народу сразу. Теперь им предстояло прочесать горные склоны.

— С воздуха их не различить, — сказал, почтительно кланяясь, Юй Сяогун. — Твари крупные, выше человеческого роста, но пока вплотную не столкнешься, их и не видно. Сливаются с деревьями и камнями.

— Невидимки?

— Не совсем, глава Цзян. Они скорее отводят глаза. И в бою очень опасны, когти у них ядовиты, на предплечьях и хвосте шипы. Яд не убивает сразу, но жертвам доставляет немалые мучения. Да и целителям тоже, у нас много крестьян пострадало, пока не знают, как их излечить.

Заканчивался четвертый лунный месяц, весна скоро должна была смениться летом, и горные леса звенели птичьими трелями, благоухали запахами листвы, разогретой на солнце, и влажной, укрытой в тени деревьев, земли. Но чем выше поднимались заклинатели, тем реже делался лес. Почва стала каменистой, там и тут встречались скальные останцы. Цзян Чэн, шедший во главе группы из пятидесяти человек, вспоминал войну, хребты Цишаня, и на сердце постепенно воцарилась тоска.

Стали попадаться островки земли, испорченные иньской ци. Деревья и кустарник, росшие на этих участках, потемнели, листья были скручены, как от сильного жара. Такие деревья, черные от избытка инь, Цзян Чэну доводилось видеть, и воспоминания эти были куда неприятней мыслей о войне. Наконец заклинатели наткнулись на первую тварь, и все воспоминания будто волной смыло.

Огромная, вдвое превышавшая рост взрослого мужчины, тварь отдаленно напоминала худого варана, вставшего на задние лапы, но в ее манере поворачивать голову, прыгать, хватать передними лапами было что-то до жути человеческое. Ни разу, ни в одном из заклинательских трудов Цзян Чэну не попадалось описание подобных существ.

Тварь была на диво быстра и беспощадна, в единый миг она убила и ранила нескольких человек. Но потом заклинатели дали ей отпор, и тварь побежала прочь — вверх по склону. Цзян Чэн разделил свой отряд на несколько групп: одним надлежало отправиться по воздуху, другим загонять добычу с двух сторон, не позволяя ей бесследно раствориться в лесу. Тварь настигли на вершине горы. Там, среди редких деревьев и зарослей колючего кустарника, начался бой.

Почти стража потребовалась им, чтобы одолеть тварь, словно бы явившуюся прямиком из Диюя. Погибших и раненых оказалось немало. Цзян Чэн осматривал убитых, и тяжесть лежала у него на душе. Сколько еще до конца дня он потеряет людей? Дед писал, что таких существ здесь не одно и не два. Откуда же они появились? Землетрясение этому причиной — или чья-то злая воля?

Раненых, устроив в специальных, предназначенных для перевозки по воздуху сетях, собирались спустить в предгорья. Цзян Чэн отправил гонцов к остальным отрядам, прочесывающим хребет, и остановился побеседовать с целителями. Ярко светило солнце, ветер играл листвой. Бескрайнее голубое небо расстилалось над горами шелковым полотном. Мир вокруг и не заметил того, как люди умирали здесь лишь недавно и как теперь стонали раненые. Мир никогда не замечает, это Цзян Чэн знал с юных лет. Даже худшие горести на свете, чудовищные страдания, гибель множества людей не изменят безучастности природы, и солнце будет светить, и птицы щебетать так, словно ничего не случилось. Ле Сяоянь, один из целителей, сопровождавших его отряд, докладывал о состоянии пострадавших в бою, а Цзян Чэн крутил на пальце Цзыдянь и злился на несовершенство мира. В следующий миг — его вдруг швырнуло в сторону ударом чужой ци.

Перекатившись по земле, он обернулся с обнаженным мечом в руках. Обернулся, чтобы увидеть, как другая тварь, похожая скорее на богомола, всаживает когтистую лапу в спину невесть откуда взявшейся крестьянской девчонке. Похоже, девчонка его и оттолкнула, а сама попала под предназначавшийся ему удар.

Эта тварь оказалась, пожалуй, послабее предыдущей, однако и люди вымотались. Уже смеркалось, когда наконец и с этой тварью было покончено. Перерубив шею чудовищу, Цзян Чэн некоторое время стоял, пытаясь отдышаться, а потом отправился искать свою спасительницу. Пока шел бой, она сумела отползти с поляны в кусты, но там и сомлела. Цзян Чэн присел над ее телом, взглянул на изодранную в мясо спину, две тонкие, неопрятные косицы и грязное платье из некрашеной ткани. Подоспел Ле Сяоянь. Вдвоем они перевернули девушку. Она дышала, но пребывала без сознания. Малорослая и тощая, она, должно быть, едва достигла возраста четырнадцати-пятнадцати лет. Черт ее лица было не разобрать, сплошная грязь покрывала кожу. Чумазой девчонка оказалась настолько, словно обитала в собственноручно вырытой норе. Да и жить здесь больше было негде, на многие ли вокруг ни единой деревни, одни только горы да леса. Даже бродягам нечего было искать в этих краях. Вот уж и вправду то ли с неба эта девица упала, то ли из-под земли вылезла.

— Займитесь ею, — сказал Цзян Чэн.

Лагерь устроили в предгорьях, на берегу небольшой реки, названия которой Цзян Чэн не помнил. Возвращались и остальные отряды: кому-то твари не встретились, кто-то понес тяжелые потери. Возвели шатры, лекари занялись теми, кто нуждался в помощи; остальные обсуждали прошедшую охоту. Им удалось победить с десяток тварей, но и заплатить за это пришлось немалую цену. У Цзян Чэна из головы все не шла странная девушка: откуда она взялась, почему решила его защитить?

Назавтра все повторилось. Снова были горные леса и разнообразной формы чудовища, снова были погибшие и раненые. К ночи Цзян Чэн прошел по лекарским шатрам: пострадавших было много, и тяжелых среди них хватало. В одном из шатров он обнаружил Ле Сяояня. Тот, завидев его, подошел. Дождался в стороне, пока Цзян Чэн говорил с другими целителями, потом поклонился.

— Глава. О нашей незнакомке...

— Как она? Она здесь? Жива?

— Да, глава, девушка жива. Будь она обычным человеком, яд твари убил бы ее на месте, но у девушки есть духовные силы, и немалые. Однако она до сих пор не пришла в себя. Тело ее сильно истощено и борется с ядом куда слабее, чем тело обычного заклинателя. И есть еще кое-что, о чем я должен вам рассказать. Пойдемте, глава.

Цзян Чэн отправился следом за ним. Видно, Ле Сяояня немало заинтересовала эта девица, раз уж он занялся ею лично. Духовные силы, значит? Что ж, если она выживет, можно будет предложить ей место в ордене, если не ученицей, так хотя бы служанкой, все лучше, чем скитаться в грязном тряпье по горам.

Девушку устроили за ширмой. Первое, что бросилось Цзян Чэну в глаза, — обнаженная рука, свисающая с низкого ложа. Тощая это была рука и вся покрытая белесыми шрамами; запястье охватывала широкая полоса стертой кожи, словно деве доводилось носить кандалы.

И лишь потом Цзян Чэн увидел ее лицо. Что он почувствовал в этот миг, он и сам не понимал. В нем все застыло. Десять лет прошло с окончания войны. Девушке, изнуренной и явно много пережившей, вряд ли было больше пятнадцати лет; она взрослела уже во времена мира, и этот мир был к ней неласков. Худенькое лицо с ввалившимися щеками казалось скорее некрасивым, но тонкие черты выдавали благородную кровь. И Цзян Чэн знал, кровь какой семьи течет в ее жилах.

Ле Сяоянь приподнял одеяло, показывая перевязанную спину и свободные от повязок плечи и талию, покрытые старыми рубцами.

— Ее секли плетьми, — сказал Цзян Чэн сухо.

— Да. Ее секли плетьми, она носила ручные и ножные кандалы. Шрамы старые, многие она получила еще в детстве.

— Да она и сейчас почти ребенок, — пробормотал Цзян Чэн.

— Не знаю, откуда она сбежала, глава, но история тут явно нехорошая. Девица молода, и обращались с ней жестоко. А ведь она могла бы стать заклинательницей, и кто-то ее, думаю, обучал. Она на грани формирования золотого ядра. При благоприятных обстоятельствах это стало бы возможно в ближайший месяц, а может, и в ближайшие дни.

— Но?..

— Но я не уверен, что она проживет достаточно долго для этого.

— Считаете, что не справитесь с ядом?

— Постараемся. Тут другое, глава. Посмотрите сюда. — Ле Сяоянь приподнял вторую руку девушки, показывая рану, закрытую талисманами. — Это след проклятья, судя по всему. Рану невозможно залечить. Сейчас она не кровоточит, но порой кровь хлещет ручьем, и мы ничего не можем поделать. Я предложил бы отправить девицу в Пристань Лотоса вместе с тяжелоранеными. Мастер Ван, возможно, сумеет что-то придумать.

— Ясно, — сказал Цзян Чэн все так же сухо. — Передача ци ей поможет?

— Конечно, глава. Собственных сил у нее немного.

— Хорошо. Я побуду здесь.

Он сел рядом и положил руку на костлявое плечо девчонки. До чего тощая. Лицо у нее было спокойное, кошмары ее не мучили. Тень от длинных ресниц лежала на бледных веках. Какой странной иронией бывает полна жизнь. Цзян Чэн делился ци с девчонкой вэньской крови и не чувствовал гнева, только жалость. Он хотел, чтобы она выжила. Хотел узнать, почему она вмешалась в битву и приняла удар, предназначавшийся ему.

---

Борьба с неведомыми тварями сгубила немало заклинателей, и, отправляясь назад в Пристань Лотоса, Цзян Чэн чувствовал себя так, словно возвращается с войны. Дед по матери благодарил, но звучало это бессмысленно: что такое слова в сравнении с человеческими жизнями? Однако ведь и не откликнуться на призыв родни Цзян Чэн не мог.

Минуло всего двадцать дней, а казалось, он отсутствовал вечность. Пристань меж тем жила своей жизнью, и Цзян Чэн позволил себе остановиться на мгновение, впитать это ощущение обыденного бытия. Да, он был дома. Привычные звуки и запахи умиротворяли, успокаивали даже против воли. Цзян Чэн постоял так немного, а потом стремительным шагом направился в павильон целителей.

День выдался пасмурным и прохладным. Налетевший с реки ветер развевал знамена с вышитым лотосом, трепал полы одежд. Цзян Чэн взбежал по ступеням к павильону и вошел в распахнутые двери. Множество пострадавших в схватках в Мэйшане все так же пребывали на попечении целителей. Яд, которым они были отравлены, до сих пор оставался в их телах; Цзян Чэну писали, что людям потребуется длительное лечение. Мастер Ван, главный целитель Пристани Лотоса, встретил Цзян Чэна с поклоном и провел по своей территории, неспешно называя имена и рассказывая о состоянии адептов. Никто из доставленных в Пристань не умер, хотя многих выходили с большим трудом.

Лишь напоследок, уже собираясь отправиться в центральный дом и отдохнуть с дороги, Цзян Чэн спросил мастера Вана о крестьянской девушке, которую должны были привезти вместе с другими ранеными.

Тот усмехнулся, поглаживая седую бороду.

— Только этим утром девица пришла в себя. Слишком уж была измождена, и сил мы на нее затратили немало. Но характер у нее не из лучших. Едва только очнулась, как уже начала требовать одежду, а иначе порывалась уйти в чем была. Я послал предупредить людей на воротах, чтоб не выпускали, ей еще лечиться и лечиться. Да и с проклятьем мы пока ничего не смогли поделать. Я с ней послал двоих учеников. Если вдруг девице поплохеет, принесут. Ведь не веревками же ее к ложу привязывать.

— Куда она могла пойти?

— Если б знать, глава.

Отдыхать Цзян Чэн отправился в глубокой задумчивости. Долгое время, занятый борьбой с тварями, он почти не вспоминал о той девушке, но теперь ее лицо встало перед его внутренним взором, вызывая одновременно досаду и любопытство. Думать о ее родне было неприятно. Но раз уж девушка очнулась и достаточно здорова для того, чтобы разгуливать по Пристани, Цзян Чэн мог наконец задать ей несколько вопросов и получить на них ответы.

Отмокнув в теплой воде, а потом пообедав со своим заместителем, Цзян Чэн решил пройтись. Он не собирался лично разыскивать девчонку, но и посылать кого-то на ее поиски отчего-то счел неуместным. Вот прогуляться по Пристани, взглянуть на тренировки учеников и прибывающие торговые лодки, проверить охрану на воротах... Самообман — наиглупейшее, что может случиться с человеком, но в собственном доме Цзян Чэн мог позволить себе побыть немного глупцом. К тому же прогулка по Пристани его манила. Разве не это было нужно ему после долгого отсутствия — пройтись повсюду самому и убедиться, что все здесь в порядке?

Вэньскую девчонку Цзян Чэн обнаружил на одном из причалов. Презрев приличия, она скинула обувь и сидела, опустив босые ноги в воду. Неприбранные волосы шевелил ветер. На здешнюю суету девчонка смотрела с непонятной тоской, и в глазах ее — чудилось — блестели слезы.

— Мастер Ван за тебя беспокоится, — сказал Цзян Чэн, останавливаясь рядом.

— Я здесь в плену? — спросила девчонка, не глядя на него.

— Нет. Вовсе нет.

— Почему мне не позволяют уйти?

— Ты еще очень слаба. Куда ты собираешься?

— У меня есть важное дело, и друг меня ждет. Я должна вернуться.

Прозвучало это до смешного по-детски. Так мог бы говорить восьмилетний Цзинь Лин. Она и в самом деле была очень юна.

Но вместе с тем в самом звуке ее голоса, в том, как она двигалась, было что-то неизъяснимо притягательное. Пока она пребывала без сознания, Цзян Чэн испытывал к ней лишь жалость, но теперь все изменилось. Каждый ее жест, даже самый незначительный, странно тревожил Цзян Чэна. Он смотрел, как девушка наклоняет голову, как бессознательно комкает рукав слишком большого для нее халата, как покачивает ногами в воде, и все это казалось ему чем-то большим, нежели просто движениями некрасивого истощенного тела. Это было как наваждение. Словно он жил в пустоте год за годом и вдруг встретил родного человека. Впору было подозревать какое-то воздействие на разум, запретные техники, одно Небо знает что еще.

— Как тебя зовут? — спросил Цзян Чэн.

— Шэнь Чэньси.

Конечно, разве она скажет правду. Наверняка она сильно его боится.

— Может, скорее Вэнь Чэньси? — сказал Цзян Чэн как мог мягко. — Ты можешь называть себя как угодно, конечно, но чья ты родня, я вижу.

Она засмеялась. Этот безрадостный горький смех тоже показался ему до боли родным. С каждым словом, с каждым жестом она входила в его сердце. Что за издевка судьбы? Много лет Цзян Чэн искал женщину, чтобы продолжить род, и надеялся найти такую, с кем сумеет хотя бы ужиться. О чувствах он и не мечтал. А теперь вдруг — что? — влюбился с пары фраз, с нескольких жестов? Влюбился в тощую девчонку с лицом Призрачного Генерала? Это было немыслимо.

— Сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

Выглядела она куда младше. Солгала или сказала правду?

— Расскажи, что с тобой случилось? Откуда у тебя эти шрамы?

— Какая вам разница, глава Цзян?

— Расскажи.

Шэнь Чэньси пожала костлявыми плечами.

— После войны жителей нашего городка угнали работать в шахтах. Мы добывали серебро. Вот и все. Тут нечего рассказывать.

— Кто вас угнал? Ланьлин Цзинь?

Она снова засмеялась.

— Далековато пришлось бы забраться Цзиням. Нет, конечно. Это были люди из Мэйшань Юй.

Десять лет прошло после войны. Даже если ей и в самом деле девятнадцать, все равно выходит, что в шахту она попала еще ребенком. Каково это — вырасти в подобном месте? Неудивительно, что она так худа и мала ростом, видно, лишений она хлебнула сполна.

— Я не знал, — сказал Цзян Чэн негромко.

— А если б знали, разве бы что-то изменилось?

Вряд ли. Себе Цзян Чэн не склонен был лгать. Вмешиваться он бы не стал. Но почему он не знал о таких вещах? После выходки Вэй Усяня даже дед решил утаить от него подобное? Сколько еще таких шахт, каменоломен, рисовых полей скрывают ордена? Один ли он был такой дурень, что не использовал дармовую силу? Смешно.

Цзян Чэн увидел, как в воду капнула кровь. Потом еще.

— Твоя рана открылась.

— Это бывает, — сказала Шэнь Чэньси равнодушно.

— Мы так и не сумели выяснить, что это за проклятье и как его снять.

— Его не снять. Оно спадет, если выполнить условие.

— Какое условие?

— Вряд ли главе Цзян это интересно.

— Я ведь спросил. Значит, мне интересно. Так что же это за проклятье? Кто тебя проклял?

— Мой отец, — сказала она просто.

— Отец... — повторил Цзян Чэн. — Вот как.

— Он умирал. Все мы были обречены, шахта после землетрясения обвалилась. Он сделал это, чтобы я выбралась и отомстила за семью. Но я... — Шэнь Чэньси зажала рану какой-то тряпицей, извлеченной из рукава. — Я не хочу мстить всему миру, это нелепо. Я сумела перебить надзирателей и отпустить выживших пленников, но этого проклятью оказалось недостаточно. Кому мне мстить теперь? Главе Юй? Всем победившим в войне? — Она качнула головой. — Я лишь хочу вернуться и похоронить тела погибших в шахте. Они имеют право хоть на какие-то похороны.

— Сколько погибло там людей?

— Чуть меньше сотни.

— Ты не сумеешь одна это сделать.

— Друг мне поможет.

— Где он сейчас, твой друг?

— Разбирает завалы в шахте.

— Скорее уж ищет тебя.

— Он знает, что со мной все в порядке. Мы... У него есть талисман, который показывает, в опасности я или нет.

— Никогда не слышал о подобных талисманах, — сказал Цзян Чэн, внимательно разглядывая ее лицо. — Да и работает ли он? Ты была ранена и до сих пор очень слаба, над тобой нависло проклятье, а талисман показывает, что все хорошо?

— Отпустите меня, глава Цзян.

— И далеко ли ты уйдешь, если тебя отпустить? Дай себе время окрепнуть, барышня Шэнь. Пойдем, я провожу тебя до целительского павильона.

Она вздохнула и поднялась на ноги. Пробормотала:

— Я бы посидела еще.

Но все-таки покорно пошла с ним.

— Тебе нравится Пристань Лотоса, барышня Шэнь? — спросил Цзян Чэн.

— Да, — обронила она. И столько было горечи в этом тихом «да», что Цзян Чэн не посмел расспрашивать дальше. Должно быть, она вспоминала о доме — том невозвратно далеком, потерянном доме, который был у нее в детстве. Ему эти чувства были хорошо знакомы. Свой дом он выстроил заново, но того, утраченного, было уже не вернуть.

---

Говорят, бывает на свете любовь с первого взгляда. Говорят, бывают чудеса, и сорочий мост, и милость небожителей, покровительствующих человеческим сердцам. Цзян Чэн не слишком в это верил. Порой проще думать о чьих-то дурных замыслах и приворотных зельях, хоть Шэнь Чэньси подозревать ему не хотелось.

О семействе Шэнь, поразмыслив, Цзян Чэн кое-что вспомнил. Проверил в списках: и впрямь один из старшего поколения семьи владел довольно известным мечом. Где теперь этот меч, знали только боги. До войны Шэни жили к западу от гор Цишаня, на плодородных землях в долине реки. Ордену Цишань Вэнь они не были прямыми вассалами, и война те края не затронула. Клан Шэнь был невелик, но отнюдь не беден, да к тому же считался весьма родовитым, в минувшее столетие с ним роднились и Не, и Вэни. Девушка, называя себя отпрыском семьи Шэнь, прекрасно понимала, что делает. Внешнее сходство с Вэнями легко можно было объяснить кровными связями. Если бы Цзян Чэн не знал Вэнь Нина, мог бы и обмануться.

Странно — это сходство не вызывало у Цзян Чэна ни гнева, ни отвращения. Вэнь Нин, проклятый мертвец, погубивший счастье сестры, давно канул во тьму: тело его было уничтожено, душа, лишенная погребения и поминовения, наверняка уже позабыла о своей сути, а то и растворилась без следа. Может, дело было в этом, а может, в прошедших годах.

Или все дело было в ней. Глядя на Шэнь Чэньси, он видел теперь лишь ее саму. Натыкаясь на нее в самых неожиданных уголках Пристани или навещая в павильоне целителей, Цзян Чэн любовался тонкими чертами ее лица. Дни шли, а наваждение, терзавшее его, не исчезало. Цзян Чэн почти готов был поверить, что подобрал хули-цзин, пусть некрасивую, в шрамах и слишком печальную для своего племени. Но представить, что хули-цзин, желая соблазнить его, выберет облик, похожий на Вэнь Нина, он все же не мог.

Барышня Шэнь меж тем без устали бродила по Пристани. То Цзян Чэн встречал ее у причалов, то у лотосовых озер. Часто она сидела на краю тренировочного поля, с грустью глядя, как разминаются адепты. Цзян Чэн однажды в разговоре предложил ей остаться в качестве ученицы, Шэнь Чэньси глянула удивленно, как будто спрашивая: «Вы и вправду хотите взять адепта вэньской крови?», — но все же покачала головой. Чувствовала она себя все лучше, и мастер Ван наконец признал, что в ее теле не осталось и следа яда.

В этот день Цзян Чэн насилу ее разыскал. Уже успел увериться, что его хули-цзин сбежала, но один из младших учеников сказал, что гостья уплыла на островок в протоке.

— Плохо плавает, — прибавил мальчишка серьезно. — Будто умела, но все позабыла.

Одно ухо у него было красное и распухшее: видно, пытался подглядеть за девицей в воде, да не преуспел.

На берегу, в зарослях ивняка Цзян Чэн нашел ее верхний халат и обувь. Задумчиво покачал в руке маленький, почти детский сапожок: одежду барышне Шэнь подбирали среди запасов для учеников, слишком уж она была мала ростом и худа. Тихое здесь было, уединенное место; над водой порхали стрекозы. Ему тоже нестерпимо захотелось окунуться. Но вместо того Цзян Чэн встал на меч и полетел над темной водой; в мелких волнах дробилось его отражение, а он думал о том, что сейчас ее увидит. Словно и вправду хули-цзин. Что за напасть?

Сколько на свете девиц, а ему попалась именно такая — с тяжелым прошлым и неопределенным будущим. Вольно ж ему было прикипеть к ней. Хотя, может, это их и роднило? Потеря дома и семьи, тела родных, ждущие погребения. Она была Вэнь, в ее чертах была тень Призрачного Генерала, но все же Цзян Чэн не мог ее ненавидеть или в чем-то винить. Слишком близкой она ему казалась.

Воистину сердце человеческое — что лабиринт, никогда не узнаешь, в чем причина твоих чувств.

Остров был не слишком велик, всего-то четыре чжана в длину, и с виду весь заросший ивняком. Но в середине, Цзян Чэн это знал, таилась небольшая полянка, как раз разлечься промокшему человеку и погреться на солнышке. С меча Цзян Чэн сошел на берегу и направился вглубь зарослей по едва заметной тропинке. Той тропинки было всего с десяток шагов. Цзян Чэн, пригнувшись, вышел на открытое место, увидел развешанное на кустах исподнее. Шэнь Чэньси лежала на траве, но при его приближении села. Другая дева с визгом метнулась бы за своими вещами или хотя бы в кусты, но Шэнь Чэньси просто взглянула ему в глаза и даже грудь руками не пыталась прикрыть. Ее тело, худое, исполосованное шрамами, было облито солнечным светом, и Цзян Чэн застыл, завороженный этим зрелищем. На бледной коже блестели капельки воды.

Нужно было что-то сказать, извиниться за непрошеное вторжение, но он не мог вымолвить ни слова.

Налетевший ветер заставил Шэнь Чэньси поежиться, и Цзян Чэн наконец очнулся. Отыскал в мешочке цянькунь смену одежды и, подойдя, накинул девушке на плечи пурпурный, богато расшитый халат. Другая девица, может, запротестовала бы, но Шэнь Чэньси завернулась поплотнее и совершенно детским движением спрятала под халат босые ступни с налипшими на кожу песчинками.

— Вы так смотрели на меня, глава Цзян...

— Я прошу прощения...

Она нетерпеливым жестом отмела его слова.

— Я ведь некрасива, разве нет? Почему вы так смотрели?

Цзян Чэн сел с ней рядом.

— Лишения никого не красят, — сказал он. Очень хотелось взять ее за руку, но Цзян Чэн заставил себя сдержаться. — Но если ты поживешь в покое и сытости, ты еще расцветешь, я уверен. У тебя в родне были очень красивые люди.

Снова этот нетерпеливый жест, знакомый до боли. Где, когда Цзян Чэн мог его видеть? Вэнь Нина он почти не знал. Вэнь Цин помнил по Советам орденов, но ей, кажется, и вовсе не были свойственны подобные жесты.

— Я говорю о том, что есть сейчас. Я нравлюсь вам?

— Да, — сказал Цзян Чэн.

В ее глазах вдруг загорелся шальной огонь. Шэнь Чэньси одним движением встала на колени, подалась к нему, обхватила руками за шею — и поцеловала.

От ее мокрых волос пахло речной водой. Прохладные губы подрагивали. Целоваться она не умела, но напора не ослабляла, давила губами на губы, беспокойно тыкалась языком. Халат с нее свалился. Цзян Чэн обнял худенькое трепещущее тело и поцеловал по-настоящему.

Она все еще казалась ему похожей на хули-цзин. Пусть неумелой в делах любви, но все равно завораживающей. Этот поцелуй мог бы выпить из него жизнь, мог украсть душу, но Цзян Чэн не желал его прерывать.

В широко раскрытых глазах Шэнь Чэньси сверкало пламя.

— Цзян Чэн... — сказала она вдруг срывающимся голосом. Очень странно сказала. — Пожалуйста... Мне ведь все равно умирать. Моя душа исчезнет без следа, мне не удастся больше родиться... Прошу тебя... Я хочу хотя бы узнать, как это бывает...

Цзян Чэну вдруг стало не по себе. Не мог ведь он вот так овладеть ею — в кустах, как бандит, поймавший беззащитную бродяжку.

— Барышня Шэнь...

— Ты не хочешь меня? — Она горько улыбнулась.

— Разве я могу не хотеть? Ты прекрасна... — произнес он, снова накидывая халат ей на плечи. — Но не так же, не здесь.

— Может, у нас и возможности другой не будет. Мое тело не девственно, если тебя это тревожит. Но ничего хорошего ему не доставалось. Прошу тебя... Я хочу хоть раз это испытать с тем, кто мне дорог. Пожалуйста...

Этот бессвязный горячечный шепот лишил его способности к сопротивлению. Шэнь Чэньси расстегивала на нем пояс с опытностью человека, делавшего это не раз и не два. Развязывала завязки его одежды. А Цзян Чэн только бережно отвел мокрые пряди, свесившиеся ей на лицо, и коснулся губами маленького шрама над правой бровью, потом трепещущего века, скулы. Сказал:

— Ты не умрешь. Клянусь, я найду способ освободить тебя от проклятья.

— Не клянись, — шепнула она, — не надо. Это все неважно. Ты просто забудь меня потом. Я появилась, я исчезла. Все это неважно, Цзян Чэн. Я просто... призрак. Я никто.

«Ты не можешь быть никем, — хотел сказать ей Цзян Чэн. — В моем сердце ты всегда будешь кем-то. Всегда будешь важна». Он хотел сказать все это, но молчал. Лишь нагнулся и приник к ее губам, чтобы и она замолчала.

На ее неуместное обращение по детскому имени Цзян Чэн и внимания не обращал. Это было несообразно ни с чем, но Цзян Чэн ощущал, что ей можно, что именно так она и должна его называть. А вот «глава Цзян» из ее уст звучало... неправильно.

Все, что Цзян Чэн перечувствовал, передумал в эти дни, сошлось воедино. Лаская это худенькое тело, целуя теплые губы, он словно заполнял ненасытную бездну, затаившуюся в нем с давних пор. До сих пор ничто не могло эту бездну наполнить — ни дела, ни благополучие ордена, ни даже Цзинь Лин, ведь племянник проводил с Цзян Чэном лишь половину времени в году. Как долго Цзян Чэн жил с пустотой в сердце, сам не замечая? Или это ощущение — ложь, колдовство?

Поневоле поверишь, будто в деревенских сказках про лунного старца, связывающего сердца людей неразрывной красной нитью, есть смысл. Девицы любят такие байки. Мол, пока не найдешь своего человека, того единственного, и жизнь будет не в жизнь, и радость не в радость. Смешно. А ведь опиши какой-нибудь умник такое в ученых заметках, и через сто-двести лет байку эту станут почитать как мудрость предков.

Неловкие и бесстыдные касания, неумелые губы, шальные глаза, торопливая жадность — глубже, сильнее, — все это казалось бесконечно родным, знакомым до боли. Их тела соединились, ян вошел в инь, они двигались как одно целое, цепляясь друг за друга, и даже сердца их, чудилось, бились в унисон. Изливая семя внутри ее тела, Цзян Чэн чувствовал, что это правильно, что именно так нужно.

---

На следующий день Шэнь Чэньси сбежала. Управляющий клялся, что не пропало ни одной лепешки на кухне, ни лишней тряпки в кладовых; дурная девчонка ушла, в чем была, не захватив даже припасов в дорогу.

На сердце у Цзян Чэна воцарилась зима. Переспала с ним — и сбежала. Цзян Чэн мог бы почувствовать себя оскорбленным, мог бы злиться — и ему стало бы легче. Но вместо того он ощущал себя так, как будто вернулся в те — худшие в его жизни — времена, когда ему приходилось привыкать к опустевшей Пристани Лотоса. Он бродил по дому, в который никогда больше не возвратятся мать и отец, а потом Вэй Усянь сбежал и сестра вышла замуж, и Цзян Чэн окончательно остался один. Нынче все было иначе, юность его осталась далеко позади, да и Шэнь Чэньси была ему, в сущности, никто, но отголоски той давней тоски не оставляли Цзян Чэна.

Нет, мириться с ее побегом он не собирался. Первым порывом Цзян Чэна было разослать адептов на поиски Шэнь Чэньси: вряд ли она успела уйти далеко. Но все в нем противилось этой мысли. Объявить о своей потере, показать подчиненным, как сильно ему нужна эта девочка — было в этом что-то недостойное. Он ведь и сам в своих чувствах не разобрался, рано было предъявлять их всем вокруг.

Оттого Цзян Чэн предупредил, что покинет Пристань на несколько дней, и — словно околдованный студент из байки про хули-цзин — пошел искать Шэнь Чэньси в одиночку. Только оказавшись в первой из деревень, где решил расспросить о сбежавшей девице, Цзян Чэн вдруг понял, что нелепей поступка он не совершал в жизни: слишком мало шансов у него было наткнуться на свою пропажу.

Говорят, влюбленным и пьяным благоволят боги. Сколь ни малы были шансы, Цзян Чэну все же повезло. Минуло несколько дней, и Цзян Чэн и впрямь ее отыскал. Шэнь Чэньси остановилась на ночлег в распадке меж холмов, где во время войны они с Вэй Усянем устроили однажды засаду на Вэней. С воздуха Цзян Чэн увидел, что Шэнь Чэньси дремлет у маленького костерка — точно там, где когда-то они с Вэй Усянем... Место было удобное, крутой склон холма прикрывал от ветра, рядом тек небольшой ручей. Шэнь Чэньси будто почувствовала его приближение, села на своей лежанке из наломанных веток, взглянула в небо. Рассеянно пригладила выбившиеся из косичек пряди.

За время, что они не виделись, она еще больше осунулась — и обзавелась порезом через всю щеку. Тот уже заживал, но был еще заметен. Цзян Чэн сошел с меча и сел рядом, извлек из рукава купленные утром лепешки, завернутые в промасленную бумагу. Шэнь Чэньси молча приняла сверток. Голову она опустила, плечи повесила. Цзян Чэн смотрел, как она ест; ему мучительно хотелось схватить ее и увезти в Пристань Лотоса, укрыть от всех бед, но как ее такую укроешь — ведь снова сбежит.

— Позволь, я помогу тебе хотя бы добраться до места. Сколько ты будешь идти сама?

— Как-нибудь дойду, — сказала она тихо.

— Барышня Шэнь... Шэнь Чэньси... Я хочу помочь.

— Я боюсь, вы навредите моему другу, если встретитесь с ним. — Шэнь Чэньси взглянула на него. Красивые у нее были глаза и очень грустные. — Пожалуйста, глава Цзян, не преследуйте меня.

— Почему ты думаешь, что я стану ему вредить? Он темный заклинатель, твой друг?

— Вы и вправду их так ненавидите, как говорят? Убиваете любого, кого сумеете поймать?

— Иногда убиваю, — сказал Цзян Чэн.

Что-то горькое, почудилось ему, мелькнуло во взгляде Шэнь Чэньси. Горькое — и обреченное.

— Нет, — ответила Шэнь Чэньси. — Он вообще не заклинатель. Был когда-то.

— Вэнь? Воевал против нас?

Она невесело усмехнулась.

— Нет, он не воевал. Но, думаю, для вас это не имеет значения. Псы Вэни должны умереть все до одного, разве нет? Или теперь в их роли темные заклинатели? — Шэнь Чэньси обхватила себя руками, словно мерзла. Отвела взгляд. — Чего вы хотите от меня, глава Цзян?

— Я хочу помочь, — повторил он с бесконечным терпением. В этот миг она казалась ему упрямым ребенком, почти таким же, как Цзинь Лин.

— Вы поможете мне, если не станете больше преследовать. Я всего лишь хочу похоронить мертвых, в этом нет ничего плохого.

— А если я поклянусь не причинять вреда твоему другу?

Шэнь Чэньси смотрела на него с сомнением, и Цзян Чэн не смог сдержать досады.

— Неужто ты считаешь, что я не сдержу клятву?

— Вам будет очень трудно ее сдержать, — ответила Шэнь Чэньси все так же тихо.

— Так кто же он, твой друг?

Шэнь Чэньси лишь головой покачала. Своих тайн она не собиралась ему открывать.

Смеркалось. Потрескивали ветки в костре, в небе проступили бледные звезды. Цзян Чэн достал теплый халат и отдал Шэнь Чэньси, чтобы она укрылась.

— Пойми, — сказал он тихо, — я не могу оставить тебя без помощи. Это просто выше моих сил.

— Вы ведь меня даже не знаете. Я вам просто чужой человек.

— Я...

Цзян Чэн начал было говорить и замолк. Что он мог сказать? Я люблю тебя? Я чувствую, что ты близка мне, как давно никто уже не был мне близок? Все это лишь напугает девчонку.

— Ложись спать, — сказал он наконец. — Ты устала.

Шэнь Чэньси и в самом деле легла, закуталась в его халат и смежила веки. В полумраке ее худоба не так бросалась в глаза; тонкие, изящные черты пленяли взгляд. Может ли от красоты болеть сердце?

Ночь, теплая, ясная, накатывалась на них, словно волна. Небо сделалось черным, звезды мерцали в вышине. Цзян Чэн подбросил сухих веток в костер: Шэнь Чэньси запасла их в достатке. Он то и дело поглядывал на спящую девушку: она во многом не доверяла ему, но спать в его присутствии ничуть не боялась.

Ему хотелось коснуться ее, лечь рядом, обнять, согреть своим телом, но Цзян Чэн все так же, не двигаясь, сидел у костра. Тревожить Шэнь Чэньси он не рискнул. Пусть поспит. Ему самому бессонная ночь не причинила бы никакого вреда, но Шэнь Чэньси хрупка здоровьем и сильно истощена. За время, что она провела в Пристани Лотоса, она немного поправилась, но этого было мало. Ей бы год-другой прожить в покое и сытости. Ей бы остаться там, где о ней будут заботиться...

Согласится ли она вернуться в Пристань после того, как похоронит тех бедолаг? Что там еще за друг у нее...

В эту ночь, то и дело подкармливая ветками огонь, Цзян Чэн долго думал — о прошлом, о будущем. В этом месте, навевающем воспоминания о войне, ему было о чем поразмыслить. Когда начало светать, он извлек из мешочка цянькунь походный котелок и припасы, приготовил чай и рис. На запах съестного Шэнь Чэньси проснулась, улыбнулась сонно; что-то удивительно родное чудилось Цзян Чэну в этой улыбке.

После безмятежной ночи настроение Шэнь Чэньси как будто переменилось. И когда, убирая после завтрака вещи и припасы, Цзян Чэн сказал:

— Я не причиню вреда твоему другу. Обещаю. Неважно, кто он. Я его не трону. Пойдем. На мече ты попадешь к нему гораздо быстрее. Это ведь в тех горах, где мы встретились, я правильно понял? — Шэнь Чэньси не стала дальше возражать и приняла его руку.

На меч она шагнула без всяких опасений, словно ей доводилось летать и раньше. Должно быть, в детстве ее катали родители. Цзян Чэн придерживал ее за худенькие плечи. Саньду взмыл в небеса, и Шэнь Чэньси доверчиво прислонилась к Цзян Чэну. Она могла сбегать от него, сомневаться в его словах, но сейчас положилась на него без всяких вопросов. И эта близость заставляла сердце Цзян Чэна биться чаще.

---

Полет их длился меньше стражи. Цзян Чэн несколько раз спрашивал Шэнь Чэньси, не замерзла ли она и не хочет ли отдохнуть, но она качала головой. Обронила однажды, что давно не летала и соскучилась по небу.

Наконец они добрались до места, где повстречались. С высоты заметно было, что испорченных инь участков почти не осталось, природа возвращалась к своему естественному состоянию.

— За этим хребтом, — негромко сказала Шэнь Чэньси.

За хребтом оказалась долина, поросшая молодым лесом. Меж деревьев торила себе путь неспешная река. Повинуясь все таким же тихим словам Шэнь Чэньси, Цзян Чэн приземлился ближе к следующей горе. Оглянулся на хребет, который они миновали. Отсюда и впрямь можно было увидеть бой на вершине. Но все же зачем Шэнь Чэньси отправилась туда?

Под сенью деревьев скрывались полуразрушенные бараки. Густо пахло гниющей мертвечиной. Впереди виднелся вход в шахту: деревянные крепления покосились, среди обвалившихся камней была расчищена узкая тропка.

Шэнь Чэньси спрыгнула с меча и крикнула:

— Нин-гэ, я вернулась! Я не одна, не нападай на нас.

Цзян Чэн убрал Саньду в ножны. Огляделся. Похоже, тут не было ни единой живой души. Поразительно гнетущее это оказалось место. Не слышно было пения птиц, и ветер затих, лишь поодаль шумела река. Казалось, вот-вот что-то произойдет; ожидание беды разлито было в воздухе. Цзян Чэн уже почти уверился в том, что мертвецы сейчас поднимутся и бросятся на них. А потом в тишине раздалось звяканье металла.

Человек вышел из-за дальнего барака. Худощавый, высокий, в темных обносках, он был — словно призрак прошлого, словно воплощение худших дней Цзян Чэна. «Нин-гэ...»

Что ж, в одном Цзян Чэн не ошибся. Человек этот и в самом деле был мертв. Вот уже десять лет минуло со дня его смерти. Бывают в жизни моменты, когда боли становится слишком много, и она перестает ощущаться в полной мере. Цзян Чэн просто стоял и смотрел. Шэнь Чэньси подбежала к Вэнь Нину и обхватила за талию, прижалась. Шепнула:

— Прости, Нин-гэ, я задержалась.

Мелькнула мысль: странно, что Шэнь Чэньси зовет его детским именем, ведь он намного ее старше. Мелькнула — и пропала. Цзян Чэну было, в сущности, все равно, как обращаются к этому мертвецу; его взрослого имени он толком и не помнил. Цюнсюнь, Цюнлинь?

Снова звякнул металл. На руках Вэнь Нина были кандалы, с которых свисали обрывки цепей. Занятно. Где же держали эту тварь все прошедшие годы? Тоже в какой-нибудь шахте?

Цзян Чэн подошел, и они обернулись к нему — девушка и юноша, живая и мертвый. Сердце Цзян Чэна будто стиснуло невидимой холодной рукой. До чего они были похожи!

Нет, Цзян Чэн видел, что сходство это не настолько сильное, как ему чудилось до сих пор. Черты Вэнь Нина были выразительней, в нем было что-то типично вэньское, что роднило его и с Вэнь Чао, и с Вэнь Цин: высокие скулы, брови вразлет. Но все же...

Да Цзян Чэн сам на родную сестру походил куда меньше!

Встреть он Вэнь Нина одного, напал бы без раздумий. Но Шэнь Чэньси он обещал, да и не поднялась бы у него рука на Вэнь Нина сейчас. Тот был не просто проклятой тварью, причиной всех бед, Вэнь Нин был родней этой несчастной девушке. Может быть, единственным, кто остался у Шэнь Чэньси теперь.

Цзян Чэн хорошо понимал, что такое — оказаться одному, выжить единственному из всей семьи. Пусть была у него кровная родня, но само это ощущение — ты один в целом мире — он знал не понаслышке.

— Я и не подозревал, что у тебя, кроме старшей, есть еще и младшая сестра, — сказал Цзян Чэн сухо.

Вэнь Нин глянул на него. Цзян Чэн и забыл, какие у него живые глаза. С тех пор как Вэнь Нин обрел разум, они виделись всего дважды: перед свадьбой Цзян Яньли и перед казнью. Солгали Цзини, не стали избавляться от такого мощного оружия. Гнева Цзян Чэн почти не чувствовал: Цзинь Гуаншань давно был мертв, не на кого было больше злиться. Разве что на собственную доверчивость.

— Шэнь Чэньси мне двоюродная, глава Цзян, — прозвучал негромкий голос, который Цзян Чэн предпочел бы никогда больше не слышать. — Моя мать была урожденной Шэнь.

И выходит, он, в отличие от старшей сестры, пошел в мать. Что ж, такое случается — и частенько, разве сам Цзян Чэн не был тому примером? Он поморщился и снова глянул на Вэнь Нина: руки, погубившие Цзинь Цзысюаня, обнимали хрупкие плечи Шэнь Чэньси.

— Крови Вэней в ней нет, — продолжал Вэнь Нин все с теми же мягкими интонациями, характерными для него. — До войны она бывала в Безночном городе лишь пару раз. — Вдруг улыбнулся едва заметной, скупой улыбкой мертвеца. — Дразнила меня нещадно.

— За что?

Не собирался Цзян Чэн с ним беседовать, но вот — вырвалось же. Он представил Шэнь Чэньси маленькой девочкой, еще не узнавшей горя, не хлебнувшей лишений. Какой она была? Дразнила, значит, нещадно. Хотел бы Цзян Чэн увидеть ее такой.

— Вы, должно быть, не помните, глава Цзян. Я заикался, временами довольно сильно.

Цзян Чэн невольно усмехнулся, снова представляя Шэнь Чэньси язвительной малюткой. Да, он и вправду хотел бы на это взглянуть.

Сейчас Шэнь Чэньси льнула к своему двоюродному братцу так, словно они были не полузнакомой родней, а близнецами, которые росли рядом и ни на миг не расставались, чьи души переплелись еще в прошлых жизнях. Говорят же про разнополых близнецов, что от них жди противоестественного разврата: мол, это муж с женой, которые очень любили друг друга, перерождаются близнецами — братом и сестрой, чтобы быть вместе даже в утробе матери.

Они негромко разговаривали: о телах, которые Вэнь Нин успел извлечь из-под завалов, и о тех, которые еще остались где-то в шахте. Говорили и о том, где будут их хоронить. Цзян Чэну незачем было здесь оставаться, он проводил Шэнь Чэньси и убедился, что она в безопасности: Вэнь Нина он терпеть не мог, но все же тот был надежным защитником. Но и уходить Цзян Чэн не хотел, не желал покидать ее.

— Как ты уцелел? — спросил он неприязненно. — Цзинь Гуаншань объявил, что сжег твое тело дотла.

Вэнь Нин и Шэнь Чэньси переглянулись.

— Его пытались подчинить, — сказала Шэнь Чэньси, странно морщась, будто раскусила какой-то горький плод. — Я вытащила из его головы зачарованные гвозди.

Каково ей вообще было увидеть двоюродного брата таким? Если ее семья оказалась здесь вскоре после войны, они могли и не слышать разговоров о Призрачном Генерале и Старейшине Илина. Шэнь Чэньси наверняка и знать не знала, что Вэнь Нин мертв и что его подняли, подарив снова способность мыслить, говорить и чувствовать.

— Как же ты выбрался?

Вэнь Нин бросил на него нечитаемый взгляд.

— Со временем про меня забыли. Защитные барьеры ослабели, но их никто не подправлял. Цепи я сумел разорвать и ушел.

— Ох, цепи... — Шэнь Чэньси вывернулась из-под руки Вэнь Нина и сделала шаг к Цзян Чэну. — Глава Цзян, прошу вас. Эти кандалы не берут никакие инструменты, но меч заклинателя...

Она прикусила губу. Похоже, понимала, что просьба ее не так проста. Цзян Чэн молча смотрел на Шэнь Чэньси. Он не стал бы возиться с оковами мертвеца и никогда не дал бы свой меч в руки Вэнь Нину, но ей... А если по неумению она отрубит своему братцу руку или ногу, то Цзян Чэна это уже не касается, да и Вэнь Нин боли давно не чувствует. Цзян Чэн извлек Саньду из ножен и протянул Шэнь Чэньси рукоятью вперед.

Меч был для нее тяжел. Взявшись за рукоять обеими руками, Шэнь Чэньси потащила его к Вэнь Нину. Пока они разбирались с кандалами, Цзян Чэн отошел и сел на камень. По-своему довольно живописные были здесь места, но что-то — множество ли единовременных смертей или долгие страдания заключенных здесь людей — изменило здешний фэншуй: любой, кто решил бы поселиться среди этих гор, только навлек бы на свою голову несчастья.

Скоро Шэнь Чэньси вернулась с мечом, сказала:

— Спасибо, — таким тоном, как будто понимала, насколько ему отвратительно само присутствие Вэнь Нина.

Впрочем, Цзян Чэн почти успел смириться. Чья родня Шэнь Чэньси, он понял сразу, стоило разглядеть черты ее лица. И если уж Вэнь Нин уцелел, то, понятное дело, будет рядом со своей двоюродной сестрой, ведь другой родни у него не осталось, да и заняться ему больше, в сущности, нечем. Не убивать же его на глазах у Шэнь Чэньси. Да и можно ли его вообще убить?

— Что ты собираешься теперь делать? — спросил Цзян Чэн.

— Хочу спуститься в шахту.

— Я пойду с тобой.

— Нет. — Маленькая рука уперлась в его грудь. — Не обижайтесь, глава Цзян. Это место смерти моей семьи. Я хочу побыть там одна.

Цзян Чэн вздохнул. Порывшись в рукаве, достал несколько огненных и атакующих талисманов.

— Умеешь ими пользоваться?

— Да. Спасибо.

— Будь осторожна.

Она вдруг улыбнулась — так нежно, будто и Цзян Чэн был ей тоже братом или хотя бы давним знакомым.

— Вы тоже здесь будьте осторожны. Это место притягивает темных чудовищ.

Она ушла, и вокруг снова повисла тишина. Вэнь Нин, мертвая тварь, застыл у входа в шахту, как солдат на посту. Цзян Чэн сощурил глаза. Лохмотья, в которые был одет мертвец, очень походили на те черные одеяния, в которых тот ходил в Илине. Тряпки обветшали, изорвались так, словно в них продирались сквозь заросли колючего кустарника, но, похоже, именно в них когда-то нарядил своего мертвеца Вэй Усянь.

Думать об этом было тошно.

Цзян Чэн разглядывал бараки, деревья, дорожки, натоптанные среди сорной травы, но взгляд его неизменно возвращался к стройной фигуре возле шахты. Мертвец вообще выглядел... неприбранным. Босые ноги в грязи, пропыленные лохмотья, немытое лицо. Волосы ему, наверное, последний раз расчесывали еще на Луаньцзан.

Цзян Чэну невольно вспомнилось, какой замарашкой он встретил Шэнь Чэньси. Потеряв семью, оказавшись между горем и проклятьем, она едва ли способна была думать даже о чистоте собственного лица, что уж говорить о мертвом брате.

— Как ты вообще здесь очутился?

Вэнь Нин повернулся к нему.

— Си-мэй оказалась в ловушке, — сказал он. — Она выжила, но не могла выбраться из шахты. Я просто почувствовал, что нужен здесь.

Что ж, лютые мертвецы чуют родную кровь — и кровь своих убийц. На каком расстоянии, другой вопрос. Но Вэнь Нин был уникальным во многих смыслах; на что именно он способен, знал, наверное, один только Вэй Усянь. А может, и Вэй Усянь не знал.

Цзян Чэн вдруг подумал: неужели Вэнь Нина держали в Башне Кои? А если б тот вырвался, ничего не соображая? Ведь там Цзинь Лин! Повезло, в этот раз обошлось. А ведь мог Цзинь Лин погибнуть от тех рук, которые сгубили его отца.

Глухая ненависть ворочалась в сердце, до сих пор не избытая. Зачем Вэй Усянь натравил своего мертвеца на Цзинь Цзысюаня? Появившись на собрании в Безночном городе, Вэй Усянь что-то говорил о засаде, но тогда это уже не имело значения. Он мог говорить что угодно.

Давняя боль, давняя тоска.

Цзян Чэн смотрел на Вэнь Нина, а видел кровавое месиво на Луаньцзан, обломки костей и клочья волос, видел окровавленную флейту. Ему долго являлось это во снах. Он хотел убить Вэй Усяня — и мог, наверное, спасти его, но не успел сделать ни того, ни другого. Просто опоздал.

Знает ли Вэнь Нин об этом? Что он вообще знает о произошедшем на Луаньцзан?

Они смотрели друг на друга и молчали, а девочка, сделавшая возможным это молчание, не дававшая им наброситься друг на друга, была где-то глубоко под землей.

От шахты тянуло иньской ци.

---

Ее не было долго. Цзян Чэн несколько раз вставал, порывался идти следом за ней, но встречал спокойный взгляд Вэнь Нина и снова садился. Если бы Шэнь Чэньси оказалась в опасности, ее мертвый братец почувствовал бы неладное куда раньше, чем сам Цзян Чэн.

Но и бездействовать было тяжело. Наконец Шэнь Чэньси появилась. Только что ее не было, и вот она здесь: бледная, словно призрак, под носом запеклась кровь.

— Си-мэй, — сказал Вэнь Нин. — Все в порядке?

— Да, — ответила она. — Спустишься?

Он согласно кивнул и исчез в темноте, даже не поинтересовавшись, отчего его сестра так бледна и замучена. Цзян Чэн помог ей выбраться из шахты и отвел к камням, на которые можно было присесть. Шэнь Чэньси казалась страшно уставшей, как будто внизу она в одиночку ворочала каменные глыбы. Цзян Чэн дал ей напиться из фляги и, смочив чистый лоскут, осторожно протер ей лицо.

— Ты голодна? — спросил он, тут же подумав, что среди подобной вони смог бы есть разве что Вэй Усянь.

— Нет, я... — начала Шэнь Чэньси неуверенно, только подтвердив его мысли.

— Можем подняться повыше, там наверняка не так пахнет.

Но она лишь покачала головой.

— Мы сейчас будем хоронить мертвых. Небольшой пост мне не повредит, а им покажет мое уважение. К тому же ведь я ела сегодня. Вашими стараниями.

— С тех пор прошла большая часть дня.

— Ничего. Я привыкла жить впроголодь. Не беспокойтесь за меня, глава Цзян.

Как он мог не беспокоиться? Но ведь не заставишь ее есть силой. Из шахты показался Вэнь Нин с мертвым телом на руках, обернутым в покрывало, и смрад, царивший вокруг, еще немного усилился. Один край ткани свешивался, открывая гниющий, осклизлый труп с размозженной головой. Брякали цепи: видно, бедолаг приковывали там, внизу. Вэнь Нин унес тело куда-то за бараки, потом вернулся и снова исчез в шахте. Шэнь Чэньси проводила его взглядом.

— Ты, наверное, испугалась, когда увидела его таким?

— Мертвым? — переспросила она. — Нет, я знала, что его убили. И о том, что произошло потом, о Старейшине Илина и о Вэнях, которых тот пытался спасти и не смог. Даже в такое место, как это, порой проникают слухи из внешнего мира. Отцу ту историю рассказал один из охранников, давно, еще когда все только случилось.

— Вот как...

Цзян Чэн даже думать не хотел о том, что именно им рассказывали, и в каком свете выставили его горе. Для этих людей, обреченных на тяжелое существование, которое вряд ли можно назвать жизнью, беды его семьи были, наверное, поводом для немалого злорадства. Таская цепи и ломая камень, разве не порадуешься, узнав, что погиб наследник одного из победивших орденов, а потом и его жена? Не восхвалишь в сердце своем темного заклинателя, который уничтожил на руинах Безночного города почти три тысячи своих бывших союзников?

— Я лишь надеюсь, — сказала Шэнь Чэньси, — что хоть кто-то еще, кроме Нин-гэ, уцелел. Они были хорошими людьми и не заслужили подобной участи.

А кто заслужил? Цзинь Лин, оставшийся сиротой в первый же год жизни? Его родители? Вэнь Нин до сих пор топчет землю, а человек, которого он убил, почти истлел в своей могиле.

Цзян Чэн взглянул в бледное худое лицо девушки, сидевшей перед ним. Нет, и она не заслужила того, чтобы расти в таком месте. Во время войны она была ребенком. Даже тогда, десять лет назад, он не настолько пылал жаждой мести, чтобы переносить свой гнев на детей.

— Вам незачем оставаться здесь, глава Цзян, — сказала Шэнь Чэньси.

— Я за тебя беспокоюсь. Места здесь опасные, вспомни, как мы встретились. Твой братец... Он может и не защитить тебя.

Это было, пожалуй, несправедливо. Пока Вэнь Нин был рядом, с Вэй Усянем ничего не случалось. Но Цзян Чэн не слишком-то желал быть справедливым по отношению к Вэнь Нину. В конце концов, у любого есть свой предел. Он ведь не напал на Вэнь Нина, этого более чем достаточно.

Шэнь Чэньси молча смотрела Цзян Чэну в лицо. Он не выдержал, коснулся ее щеки, провел осторожно пальцами по еще влажной коже. Шэнь Чэньси вздрогнула и отстранилась, опустила глаза.

— Я... — сказала она тихо. — Я не...

— Прости.

— Это вы меня простите. Я... слишком все запутала.

— Шэнь Чэньси...

Взгляды их встретились, и время замедлило свой бег. Некоторое время они молчали, просто глядя друг на друга. Потом Цзян Чэн привлек ее к себе, и Шэнь Чэньси с готовностью прислонилась к нему, словно не было для нее ничего естественней в мире, чем уткнуться головой ему в грудь.

Наконец она встрепенулась, отодвинулась и взглянула на Вэнь Нина.

— Мне пора, — сказала Шэнь Чэньси, поднимаясь на ноги. — Нин-гэ вытащил все тела.

Хоронить погибших они собирались поодаль, среди поросли молодых падубов. Цзян Чэн, пошедший следом за Шэнь Чэньси, увидел разложенные на земле тела и ряды аккуратных ям.

— Си-мэй, — сказал Вэнь Нин, когда она приблизилась.

Они взглянули друг другу в глаза, показалось, мысленно обменялись парой фраз, и Цзян Чэн невольно испытал приступ ревности. Только что она смотрела в глаза ему, а теперь...

Похороны длились долго. Цзян Чэн не собирался во всем этом участвовать, просто сел под деревьями и смотрел, как эти двое трудятся — так слаженно, как будто захоронили на своем веку немало тел. Шэнь Чэньси шептала молитвы над каждым мертвецом, бережно касалась их, провожая в последний путь.

— Ты как могильщиком подрабатывал, — не сдержался наконец Цзян Чэн, когда Вэнь Нин оказался неподалеку.

Вэнь Нин оглянулся, обозначил поклон, вежливая тварь.

— Я и вправду много выкопал могил, глава Цзян. На Луаньцзан мы хоронили все останки, которые удавалось упокоить. Мертвые... заслуживают покоя.

Касалось ли это его самого? Хотел ли Вэнь Нин покоя — после десятка лет подобного существования? Теперь, когда Вэй Усянь давно мертв, кому вообще под силу упокоить эту тварь? Он ведь куда сильнее обычных лютых мертвецов.

Закончили с похоронами лишь глубокой ночью. Цзян Чэн за это время успел развести несколько костров меж могилами, чтобы Шэнь Чэньси хотя бы видела, что делает, и не свалилась в очередную яму. Пока Вэнь Нин засыпал землей последнюю могилу, Цзян Чэн увел полумертвую от усталости Шэнь Чэньси к реке, умыл ей лицо и руки. Она со вздохом привалилась к Цзян Чэну.

— Тебе нужно переодеться, — сказал Цзян Чэн.

— Несет мертвечиной?

Голос у нее был пустой, вконец измученный. Цзян Чэн осторожно гладил ее тощие плечи.

— Я ведь привез тебе перемену одежды. Помочь тебе искупаться? Или пусть твой братец это сделает. Потом поешь и выспишься.

Девушка в его полуобъятьях вдруг встрепенулась.

— Что-то... Нин-гэ?

— Да, — сказал Вэнь Нин из темноты. — Что-то приближается.

Теперь и Цзян Чэн почувствовал это: нехороший, темный холод, наползающий со стороны шахты. Шэнь Чэньси поднялась, опираясь на его плечо.

— Нужно уходить, — сказала она. — Глава Цзян, слышите? Немедленно.

Он тоже встал.

Свет костров освещал молодые невысокие деревья. В темном небе мерцали высокие звезды. Слышно было, как осыпаются камни в шахте. Потом наконец в темноте проступили силуэты тварей. Их было три. Каждая, похоже, той же неведомой породы, что и те, с которыми Цзян Чэну и его людям довелось биться в здешних горах. Но там сражались десятки опытных заклинателей, получали тяжелые раны и погибали. А сейчас против тварей были только он да лютый мертвец. И беззащитная девчонка, не успевшая сформировать ядро.

— Вэнь Цюнлинь, — сказал Цзян Чэн.

Кажется, впервые в жизни назвал его так. Тот снова оглянулся, в темноте блеснули глаза, мертвые, но в то же время живые.

— Унеси ее отсюда, — продолжил Цзян Чэн, извлекая Саньду из ножен. — Я знаю, ты можешь быстро бегать. Ну же! Я их задержу.

— Цзян Чэн, нет! — крикнула Шэнь Чэньси. — Уходим вместе!

Он и спорить не стал. Был уверен, Вэнь Нин о ней позаботится. Цзян Чэн не обманывал себя: в одиночку, он знал, ему не под силу справиться ни с одной из этих тварей. Но отвлечь их на себя он мог.

---

Кто-то сказал бы, наверное, что Цзян Чэн не имел права так распоряжаться своей жизнью. Целый орден зависел от него. Да и род он продолжить так и не успел. После его гибели один Цзинь Лин и останется, чтобы поминать его отца и мать, но ведь А-Лин — Цзинь по отцу, а не Цзян.

Цзянов больше не будет.

Цзян Чэн не собирался тратить время на сожаления. Пробудив Цзыдянь, он бросился вперед — с мечом в одной руке и кнутом в другой. Услышал краем уха, как Шэнь Чэньси спросила что-то вроде: «Нин-гэ, ты сделал?». А потом с диким ревом Вэнь Нин прыгнул к нему, закрывая от удара твари, и закипел бой, и некогда было даже крикнуть: «Ты должен был ее увести!». Не было времени удивиться, ради чего Вэнь Нин прикрывает его в бою. Ведь те времена, когда вэньский парнишка мог спасти из плена наследника Юньмэн Цзян, остались давно в прошлом. Не было больше того парнишки, он давно умер — и сделался убийцей. Слишком многое стояло теперь между ними, чтобы они могли сражаться на одной стороне.

Цзян Чэн видел Вэнь Нина в бою лишь однажды, и в ту пору мертвец был еще неразумен и подчинялся звукам флейты. Бой с ним дался Цзян Чэну не слишком легко, но теперь, глядя на то, с какой мощью Вэнь Нин обрушивается на тварей, Цзян Чэн понял вдруг, что настоящей силы Вэнь Нина он до сих пор не видел.

Почему же мертвец не послушался, не увел отсюда сестру?

А потом позади вдруг раздался резкий, визгливый звук флейты, и Цзян Чэну все стало вдруг понятно — абсолютно все. И — словно бы стало темнее. Вокруг него, в нем самом, в его сердце погас какой-то свет.

Что ж, сражаться он мог и так. Сам не свой от гнева, Цзян Чэн бил и хлестал, рядом метался Вэнь Нин, пронзительные звуки флейты властвовали над всем, и порой — краем глаза — Цзян Чэн видел тоненькую фигурку, стоящую на камне. Просто силуэт, едва заметный в ночи. Смотреть на него было больно.

Да и снова слышать звуки дицзы, царящие над полем боя, тоже было тяжело.

Флейта будто хлестала тварей рваной, дерганой музыкой, била их, замедляла их движения. Без флейты справиться с этими отродьями преисподней у них бы не вышло, их обоих — неслабого заклинателя и лютого мертвеца — растерзали бы довольно быстро. А меж тем бой продолжался, прогорали костры, небо на востоке начало светлеть, одну из тварей Цзян Чэн наконец прикончил, затем Вэнь Нин умудрился оторвать голову у второй. Уворачиваясь от хвоста третьего чудовища, Цзян Чэн увидел, как у девушки, стоявшей на камне, подогнулись ноги.

Цзян Чэн резко развернулся. Шэнь Чэньси — Вэй Усянь — съехала с валуна боком и осела на землю. Кровь из ее носа текла потоком: губы, подбородок, шея — все было в этой крови. И флейта, зажатая в маленьком кулаке, тоже была залита кровью. Лихорадочно блестевшие глаза взглянули прямо на Цзян Чэна, и тот сделал шаг, потом другой, уходя с места боя, оставляя третью тварь на Вэнь Нина. Справится и сам, ничего.

Искрил и потрескивал Цзыдянь. Один удар, и душа, захватившая тело, отправилась бы в небытие. Вот только девчонку спасти бы уже не удалось, ее души в теле явно больше не было.

«Как ты мог? — хотелось сказать Цзян Чэну. — Как ты мог отнять у нее шанс хоть на какую-то жизнь? Сколько она перенесла! Неужели ко всем прочим бедам нужно было заполучить еще и тебя!»

— Бей, — раздался измученный девичий голос. — Чего ты ждешь?

Цзян Чэн не мог. Предстань перед ним Вэй Усянь в своем родном теле, получил бы сполна. Захвати он тело мужчины, Цзян Чэн тоже не стал бы с ним церемониться. Но ударить ее...

Вэнь Нин оказался между ними, упал на одно колено, склонился над Шэнь Чэньси, прикрывая ее собой. Худенькая рука легла на его плечо. Послышался шепот:

— Все в порядке, Нин-гэ.

Цзян Чэн погасил Цзыдянь. На душе было муторно. Он чувствовал себя оплеванным с головы до ног: впервые в жизни он влюбился — и в кого!

Почему она, почему?! Разве мало на свете тел, которые мог бы захватить Вэй Усянь?

Девчонка, которая бросилась под когти твари, лишь бы вывести Цзян Чэна из-под удара. Бродившая по Пристани Лотоса, глядя вокруг тоскующим взором. Неумело его целующая. «Цзян Чэн, пожалуйста...»

А ведь Вэй Усяню незачем было тогда его закрывать собой. У Шэнь Чэньси истощенное, хрупкое тело — он ведь и умереть мог, едва вернувшись к жизни.

Да и теперь ему было незачем выдавать себя, они с Вэнь Нином могли просто сбежать.

— Си-мэй, ты слишком много крови теряешь. Сейчас...

К чему был этот маскарад теперь, когда Цзян Чэн все понял? Не думали же эти двое, что он мог не понять? Цзян Чэн подошел ближе. Солнце еще не встало, но было уже достаточно светло; в глаза бросилась кровь на камне, кровь на земле. Один рукав светло-лилового одеяния Шэнь Чэньси потемнел, влажная ткань липла к коже. Похоже, рана от проклятия снова открылась.

Шэнь Чэньси сидела, запрокинув голову, и Вэнь Нин когтями массировал ей точки возле переносицы.

— Нужно будет еще раз спуститься в шахту, — сказал Вэнь Нин. — Какой-то разлом мы пропустили.

— Придется тебе меня нести. На магическое поле у меня сил хватит, но на то, чтобы ходить, вряд ли.

— Мне не тяжело, ты же знаешь, Си-мэй.

— Да прекрати ты звать его сестрой! — рявкнул Цзян Чэн, не выдержав.

— Но Шэнь Чэньси и в самом деле моя сестра, глава Цзян.

«Была твоей сестрой, пока Вэй Усянь не захватил ее тело».

Впрочем, родство — оно ведь и впрямь касается больше тела, нежели души. Да и между их душами тоже было определенное сходство: оба они оказались погибелью для близких людей. Вэнь Нин выпрямился, прижимая к себе худенькое тело. Глаза у Шэнь Чэньси были полузакрыты, лицо — серое, жалкое, измученное. Потом она вдруг улыбнулась — знакомой до боли улыбкой Вэй Усяня.

— Всегда хотел, чтобы у меня была кровная родня. Хотя бы ненадолго повезло.

Хрипловатый девичий голос, но интонации — его, его! Странно, что Цзян Чэн не узнал его сразу, с первого взгляда. Да что там, ведь влюбиться умудрился.

Хотелось сказать: «А помнишь, что случилось с моей кровной родней? Ты помнишь?!». Но вместо этого Цзян Чэн хмуро спросил:

— Куда вы собрались, два идиота?

— В шахте остался еще один разлом, через который эти твари выбрались на свет, — ответил Вэнь Нин. — Два мы успели закрыть.

— Еще один я закрыл на склоны горы, — прибавил Вэй Усянь. — После землетрясения их тут множество, но все их нам не разыскать, да мне и недолго осталось, так что закроем хотя бы тот, про который знаем.

Цзян Чэн шел за ними, как привязанный. Можно было бы, наверное, не ходить. Если этих двоих там, внизу, сожрут твари, это будет, пожалуй, справедливо.

Ну надо же, родню Вэй Усянь себе нашел! И снова вэньскую, будто мало на свете других людей. Неужто ради этого и захватил тело девчонки? А Вэнь Нину, проклятой твари, ничуть не жаль сестру, или его способность мыслить так далеко не простирается?

У входа в шахту Цзян Чэн подхватил фонарь с порванными, испачканными бумажными стенками, зажег свечу в фонаре от огненного талисмана. Чем глубже они спускались, тем становилось холоднее. Крепления шахты во многих местах были изломаны, путь явно расчищали от камней.

— Что это значит «мне недолго осталось»? — спросил Цзян Чэн хмуро.

— То, что тебе нет нужды трудиться и убивать меня. Я умираю.

В девичьем голосе ему послышалась легкая насмешка. Впрочем, здесь, в сыром холодном воздухе, среди невнятного подземного эха могло почудиться и не такое.

— Из-за проклятья? Раньше ты не гнушался убивать за своих Вэней, что изменилось?

Вэй Усянь молчал.

Цзян Чэн представлял своего деда по матери — его проклятье назначило в жертвы Вэй Усяню? Неужели это карма, судьба, насмешка Неба, неужели Вэй Усянь вернулся из мертвых, чтобы погубить еще кого-то из родни Цзян Чэна?

На камнях расплывались капли крови. Цзян Чэн слышал прерывистое тихое дыхание. Наконец он сказал:

— Остановись.

Обошел Вэнь Нина. Шэнь Чэньси действительно дрожала, обхватив себя руками, пачкая кровью и свое платье, и одежду Вэнь Нина. Цзян Чэн отыскал в мешочке цянькунь теплый плащ, Вэнь Нин посадил Шэнь Чэньси на камни, и ее закутали в плащ, будто ребенка.

— Неужели ты не можешь остановить кровотечение? Ты же вроде был лекарем!

— Это ведь не рана, а проклятье, — тихо сказал Вэнь Нин.

— Я ее понесу. Ну что ты смотришь? Она мерзнет, а ты холодный. Я ее понесу, а ты ищи свой разлом.

Вэнь Нин склонил голову и исчез в темноте. Цзян Чэн поднял на руки почти невесомое тело, и Вэй Усянь уткнулся лицом ему в плечо. Неужели Вэй Усянь и впрямь не хочет больше убивать? И Вэнь Нин с этим смирился, а не сбегал между делом до резиденции Мэйшань Юй? Верилось с трудом. Может быть, проклятье заключается в чем-то другом, а ему Вэй Усянь просто наплел баек?

Цзян Чэн бережно прижимал к себе дрожащее тело. Он мог бы, конечно, убить Вэй Усяня. Мог бы просто уйти.

Но в то же время ничего подобного он не мог совершить, в том-то все и дело.

---

Шахта была вся изломана, перекорежена случившимся землетрясением. Среди каменных завалов расчищена оказалась лишь узкая, извилистая тропка. Неверный свет фонаря, который теперь держал Вэй Усянь своими ослабевшими руками, то и дело выхватывал из темноты обрывки цепей, клочья ткани. Пятна крови.

Наверное, Вэнь Нину это место о многом напоминало. Впрочем, может, мертвец и не думал ни о чем подобном. Насколько разум его похож на разум живого человека? Вэнь Нин говорит и действует, но что он помнит о себе и как воспринимает мир, Цзян Чэн представления не имел. Да и не слишком его это интересовало.

Вэй Усянь никак не мог согреться. Видно, потеря крови заставляла его мерзнуть. Рана на руке закрылась, но могла отвориться снова в любой момент. В тощем измученном теле жизни оставалось едва ли на донышке, и Цзян Чэн не знал, как ему помочь.

— Тебя действительно проклял ее отец? — спросил Цзян Чэн после долгого молчания.

— Это не совсем проклятье, — ответил Вэй Усянь.

— Да неужели?

На невольно прорвавшийся сарказм Вэй Усянь и внимания не обратил.

— Это ритуал призыва души... Они, понимаешь, оказались под завалами, Шэнь Чжэну перебило позвоночник. Выбраться они не могли. Он научил дочь ритуалу призыва. Они решили, что если уж умирать, то пусть их гибель будет отомщена. Они призвали меня, как призвали бы демона. Но только сам представь, каково это — чертить магическое поле в темноте, под завалами, да еще со слов полуживого отца. Что-то у них пошло не так, так что долго я не проживу. Ладно, это ерунда. Я ведь все равно был мертв. — Он перевел дыхание. — Зато Вэнь Нин вырвался на свободу, а иначе так и оставался бы во власти Цзиней... И тела мы смогли похоронить. Почти сотня душ нашли свое упокоение, не остались бесприютными призраками. И часть разломов закрыли. В общем, все не так уж и плохо вышло.

— Не так уж и плохо? — переспросил Цзян Чэн с нарастающим гневом. — Ты умрешь от кровопотери если не сегодня, так завтра.

— Об этом станет печалиться разве что Вэнь Нин. К тому же подумай, разве хорошее посмертие для почти сотни душ не стоило того?

До этих душ Цзян Чэну дела не было, да и самого Вэй Усяня не всегда заботили подобные вещи. Какая разница, что будет с этими покойниками, когда тут совсем другая душа под угрозой?

— Ты ведь говорил, что твоя, твоя душа исчезнет без следа.

— Когда это я успел? А... Да я просто болтал.

— Просто болтал?!

— С каких пор ты веришь каждому моему слову? — пробормотал Вэй Усянь.

Цзян Чэн промолчал. Он понимал, что всей правды Вэй Усянь ему не скажет: прошли те времена, когда они доверяли друг другу. Но Вэнь Нину-то он, выходит, тоже солгал — разве позволил бы тот погибать Вэй Усяню и даже не попытался бы его спасти?

Стоило подумать о проклятом мертвеце, как тот мгновенно возник из темноты, склонил голову, сказал негромко:

— Разлом недалеко, в боковой штольне.

Здесь завалов почти не было. Они шли меж каменных стен, а далеко впереди мерцал красноватый, тревожный свет. Он становился все ярче, освещая деревянные балки, вбитые в стены штыри и металлические кольца, к которым крепились цепи. Умирать в таком месте — хуже не придумаешь, а впрочем, смерть всегда смерть. Вэй Усянь умирал под открытым небом, да и его вэньский пес тоже — принесло ли им это облегчение? Цзян Чэн только зубы стиснул да прижал свою ношу покрепче.

Наконец они приблизились к широкой длинной трещине в полу. Выглядела она и вправду так, как будто толщу камня надломили, как баоцзы, и внутри виднелась начинка — раскаленная, похожая на расплавленный металл. Но никакого жара Цзян Чэн не ощущал, в шахте было все так же зябко.

— Что ты собираешься с этим делать? — спросил Цзян Чэн, усаживая Вэй Усяня перед чудовищной дырой.

— Рисовать, — сказал тот со слабой улыбкой.

Где-то невдалеке послышалось рычание. Плеснуло нехорошим иньским холодом. Цзян Чэн повернул голову.

— Еще одна выбралась, — сказал Вэнь Нин. — Глава Цзян, вы со мной?

И Цзян Чэн без тени сомнения ответил:

— Да.

Они ушли, оставив Вэй Усяня далеко за спиной. Еще недавно Цзян Чэн сказал бы, что их двоих — маловато для того, чтобы одолеть подобную тварь. Наверху им помогла флейта Вэй Усяня. Но достаточно было вспомнить, как потом у Вэй Усяня носом хлестала кровь, чтобы и думать забыть о его участии. Пусть уж сидит смирно, справятся они и вдвоем.

Сражаться в штольне оказалось непросто, но вместе с тем тварь, лишенная возможности прыгать и нападать на них сверху, была не так страшна, как предыдущие ее сородичи. Впрочем, Вэнь Нин все равно очень скоро обзавелся множеством ран — свое тело он подставлял под удары безжалостно всякий раз, когда требовалось прикрыть Цзян Чэна. Раздражало неимоверно. Цзян Чэн представлял, как Вэй Усянь взглянет потом на это безобразие и что скажет.

Рев твари многократно отражался от стен, ему вторил рев лютого мертвеца. Ну что за манера у него так орать? А ведь при жизни Вэнь Нин был тем еще тихоней.

Трех проклятых тварей они одолели на поверхности, сражаясь бок о бок, это была четвертая. Цзян Чэн обнаружил, что они оба успели приноровиться друг к другу и теперь действовали так слаженно, как могли бы действовать друзья и давние соратники. До чего странной бывает жизнь. Но они бились, а когда тварь наконец издохла, Вэнь Нин вдруг повернулся к Цзян Чэну и сказал:

— Глава Цзян, мне нужно задать вам вопрос.

— Спрашивай.

Будь Вэнь Нин живым, он бы сейчас истекал кровью, а то и лежал бы при смерти. Но он был мертв уже десять лет, и сухие раны в лохмотьях ободранной кожи выглядели дико и неприглядно. Порой он казался почти живым, а сейчас его за живого принять было трудновато.

— Если я сейчас уйду, — произнес Вэнь Нин так просто, словно они с Вэй Усянем не были неразлучны когда-то, скованные невидимой цепью, — что вы сделаете, глава Цзян?

— О чем ты говоришь?

— Если он окажется сейчас в вашей власти, что вы сделаете?

— Отвезу в Пристань Лотоса, — сказал Цзян Чэн, недоумевая.

— Чтобы поступить с ним так, как с другими темными заклинателями?

— У тебя мозги за ненадобностью совсем высохли? Он сейчас в теле полумертвой девчонки, это несчастье лечить и лечить.

Красноватое свечение, разгонявшее темноту, вдруг померкло. Тотчас же вспыхнул Цзыдянь, Цзян Чэн резко развернулся, но Вэнь Нин сказал:

— Разлом закрылся. Пойдемте, он наверняка без сил.

Цзян Чэн поджег огненный талисман, и они двинулись в обратный путь. Они не были ни друзьями, ни даже приятелями, но беспокойство за Вэй Усяня объединяло их, как не объединило бы, наверное, и кровное родство. Цзян Чэн так долго его ненавидел. Но сейчас, шагая с ним рядом по каменному коридору, он был скорее рад присутствию Вэнь Нина.

— Что ты вдруг заговорил об уходе?

— Не сейчас, — ответил Вэнь Нин, понизив голос. — Я все объясню вам позже.

Наконец они дошли. Место, где раньше находился разлом, можно было опознать лишь по магическому полю, начерченному кровью. Других следов не осталось, камень сомкнулся, снова сделавшись целым. Вэй Усянь лежал у стены, подогнув ноги; детская, жалкая поза. Цзян Чэн дернулся было к нему, но Вэй Усянь, широко раскрыв глаза, хрипловато сказал:

— Ох, дружище, это ж как мне тебя латать теперь?

И Цзян Чэн, едва заметно содрогнувшись, остался на месте. А Вэнь Нин подошел к Вэй Усяню, опустился рядом с ним на колени, улыбнулся своей невыразительной, мертвой улыбкой.

— Все хорошо, — сказал мягко.

А потом вдруг ткнул когтем Вэй Усяня в точку меж бровей. И глаза у того закрылись.

— Что ты делаешь? — Цзян Чэн перехватил Вэнь Нина за плечо.

— Все в порядке, глава Цзян. Он просто спит. — Вэнь Нин аккуратно взялся за руку Вэй Усяня, задрал окровавленный рукав и накрыл кровоточащую рану ладонью.

— Что ты задумал?

Цзян Чэн уже решил, что Вэнь Нин не ответит, когда тот сказал:

— Забрать его себе.

— Проклятье? Разве это возможно?

— Сейчас узнаем.

Он закрыл глаза и долго сидел так, не двигаясь. Его лицо в тот момент казалось копией лица Шэнь Чэньси, все различия между ними как будто стерлись. Цзян Чэн молчал. Он и ненавидел Вэнь Нина, и надеялся на него.

Вэнь Нин даже заклинателем теперь не был. Но в свое время он прожил с Вэй Усянем полтора года и, наверное, знал о его теориях даже больше Цзиней, вынесших все подчистую бумаги из пещеры Фумо. Если и существует возможность перенести проклятье с одного человека на другого, то у Вэнь Нина, пожалуй, имелся шанс это сделать.

Наконец Цзян Чэн не выдержал.

— Что с тобой будет, если ты сможешь забрать проклятье?

— Погибну, — ответил Вэнь Нин без особых эмоций. — Когда он проснется, не дайте ему найти меня. И еще одно... Я должен вам сказать. Я знаю, вы его вините в гибели наследника Цзиней. Но это я был виноват. Он не отдавал такого приказа.

Зря Вэнь Нин заговорил об этом. Беспечно ткнул в застарелую гниющую рану.

— Он должен был тебя контролировать, — ответил Цзян Чэн, пытаясь смирить свой гнев.

— Приглашение оказалось ловушкой, — сказал Вэнь Нин. — Орден Ланьлин Цзинь устроил на него засаду. Их было две сотни, три, я не знаю. Если бы я остановился, он был бы мертв в тот же миг. Наследник Цзиней требовал, чтобы я остановился.

— И за это ты его убил?

— Он замахнулся. Посреди боя этого было достаточно.

— Вэй Усянь должен был тебя контролировать!

По каменным коридорам пошло гулять эхо. Цзян Чэн сидел, стиснув зубы. Вэнь Нин одной рукой ласково пригладил растрепанные волосы девушки.

— Он не всегда может меня контролировать. Порой я действую вопреки его воле.

— Будь ты проклят... — сказал Цзян Чэн устало.

А в ответ прозвучал смешок. Цзян Чэн, не веря ушам, взглянул на Вэнь Нина.

— Редко чье пожелание, — произнес тот, — исполняется так скоро.

Вэнь Нин отнял ладонь: рука Шэнь Чэньси была здорова, ни единого следа незаживающей раны. Цзян Чэн придвинулся, взялся за эту теплую тонкую руку.

— Только я был виноват в том, что произошло, — сказал Вэнь Нин. — Я один. Не вините его. Прощайте, глава Цзян. Не дайте ему меня разыскать.

Он метнулся прочь и исчез в мгновение ока — вот уж и вправду нечисть. Цзян Чэн пересел еще ближе к девушке, приподнял ее, обнял, согревая своим теплом. Нужно было убираться прочь из шахты.

И нужно было решать, как дальше со всем этим жить.

---

Ничего он так и не придумал. Вынес девушку на поверхность, устроил поудобнее. Долго смотрел в ее бледное лицо.

Было жаль — и Шэнь Чэньси, и Вэй Усяня, и даже немного Вэнь Нина. Но ее больше всего. Вырасти в таком ужасе — и так и не увидеть свободы, что уж говорить об обычной девичьей жизни, шелках и лентах, кокетстве и мечтах. Она жила словно в кошмарном сне и умерла ради мести. Разве ее жизнь, ее душа не стоили сожалений?

Что до Вэй Усяня, то Цзян Чэн просто боялся загадывать наперед. Старый гнев боролся в нем с давней привязанностью, свежая обида — с жалостью. А тут еще вспомнились вдруг неумелые поцелуи Шэнь Чэньси, ласки, их соитие на островке под сенью ивовых ветвей. Это был Вэй Усянь, это Вэй Усянь его целовал, просил, это Вэй Усянь впускал его в свое тело. От таких мыслей кружилась голова. Вэй Усянь всегда был бесстыжим, да и лжецом оказался отменным, притворился девицей так, что никто не заподозрил. Но все же разве смог бы он и впрямь это подделать — и тоску, и нежность, и неловкую страсть? Или все это было настоящим?

Цзян Чэн сидел рядом со спящей девушкой, а солнце совершало свой обычный путь по небосводу, и все так же неспешно текла река, и окрестные хребты высились стеной. Задумчиво Цзян Чэн водил кончиками пальцев по худенькой руке Шэнь Чэньси — той самой, где была когда-то рана от проклятья. Как сильно он полюбил эту девочку! Но вся его любовь и жалость достались мертвой. А Вэй Усянь...

Вэй Усянь...

Он проснулся, бросил взгляд на свою руку и сел, сгорбившись, опустив голову. Похоже, он сразу все понял. Спросил:

— Давно он ушел?

— Стражи три назад.

— Ясно... — усталым шепотом.

Цзян Чэн представил себя на его месте: готовиться к смерти, а потом обнаружить, что кто-то тайком взял твою смерть на себя. Не лучшее ощущение, что и говорить. Но сам он был рад, что Вэй Усянь избежал гибели. Может, скоро он раскается в этой радости, вспомнит все, что Вэй Усянь натворил, и то, как желал ему смерти, но сейчас Цзян Чэн чувствовал лишь облегчение.

А Вэй Усянь сгибался все ниже, словно подаренная жизнь тяжкой ношей легла ему на плечи. Наконец тишину горного леса разорвал девичий крик:

— Вернись! Вэнь Нин! Прошу тебя!

— Он наверняка уже далеко, — сказал Цзян Чэн, и сам услышал в своих словах что-то до нелепости виноватое.

Вэй Усянь прерывисто дышал. Но ведь не плачет же он? Цзян Чэну не было видно, Вэй Усянь отворачивался, пряча лицо. Цзян Чэн хотел обнять его, поднял было руку, но тот вдруг сказал глухо:

— Не поступай так со мной... — И Цзян Чэн отпрянул, не сразу сообразив, что Вэй Усянь обращается вовсе не к нему. А тот продолжал: — Как мне жить потом с этим? Я прошу тебя... — А потом вдруг ударил кулаком в землю и снова закричал: — Второй раз?! Ну за что ты так со мной? Думаешь, я смогу с этим жить? Вэнь Нин! Я найду способ избавиться от проклятья. Слышишь, я найду способ. Вернись!

Он вдруг поднялся и побрел куда-то, как будто даже не понимая, что делает и куда идет. Цзян Чэн в два шага догнал его и перехватил за плечо.

— Куда тебя понесло?

— Искать, — сказал Вэй Усянь с кривоватой безрадостной улыбкой.

Нет, он не плакал, глаза были сухими, но беспокойный горячечный взгляд его Цзян Чэну совсем не понравился. Вэй Усянь смотрел сквозь него.

— Пешком? В одиночку?

— Вряд ли ты горишь желанием мне помогать.

Нет, желанием Цзян Чэн и впрямь не горел. К тому же Вэнь Нин просил не дать Вэй Усяню его отыскать. Цзян Чэн и сам понимал, что, увенчайся поиски успехом, ни к чему хорошему это не приведет: парочка глупцов так и будет перекидывать проклятье из рук в руки, будто горячий пирожок.

— Вот что, — сказал Цзян Чэн. — Ты сейчас сядешь и поешь. Да не корчи ты рожи, твое несчастное тело нужно хоть иногда кормить. Свалишься от слабости с меча, я ведь даже костей твоих не соберу. Ешь давай. И подумай, куда он мог пойти.

Цзян Чэн едва не прибавил: «Куда бы ты пошел умирать?». Отвел взгляд. Ведь Вэй Усянь был уверен, что погибнет. Куда он собирался пойти, в какую нору планировал забиться? Его норой когда-то была Луаньцзан, но однажды Вэй Усянь уже умер там, причем довольно страшной смертью. Стал бы он туда возвращаться? Цзян Чэну вспомнилось, с каким лицом Шэнь Чэньси бродила по Пристани Лотоса. Вэй Усянь уже тогда знал, что проклятье рано или поздно выпьет из него жизнь. Уж он-то мог сбежать из Пристани Лотоса в любой момент. Но все-таки задержался — и все ходил повсюду, смотрел.

Поневоле подумаешь: прощался.

— Домой... — обронил Вэй Усянь.

Цзян Чэн не сразу понял, что это ответ вовсе не на его мысли.

— А где они жили до войны?

— В Безночном. — Вэй Усянь не поднимал глаз. Смотрел на свои руки, словно было в них что-то интересное.

— Безночный город немаленький.

— Я знаю, где именно.

— Ладно, — сказал Цзян Чэн, не желая сейчас говорить об этом в подробностях. — Давай-ка доедай и немного поднимемся в горы, пока окончательно не стемнело. Лететь ночью далеко я здесь не рискну, но мне хочется выбраться из этой долины. Мне уже чудится, будто меня к этой шахте цепями приковали.

Ночевали они на двадцать ли севернее. Спал Вэй Усянь беспокойно, оттого и Цзян Чэн постоянно просыпался. В очередной раз открыв глаза, он обнаружил, что Вэй Усянь сидит и часто дышит.

— Что случилось?

— Ядро, — сказал Вэй Усянь хрипло.

— Что?

— Золотое ядро... Все у меня не как у людей.

— У тебя ядро сформировалось?

— Да.

Горький смешок в полумраке. Цзян Чэн лежал неподвижно, потом все-таки не выдержал, положил руку на узкую спину Шэнь Чэньси. Появление золотого ядра — это неимоверная радость, результат долгих усилий. Шэнь Чэньси и впрямь годами старалась, Цзян Чэн был уверен. Урывала время, училась вопреки всему, быть может, надеялась таким образом освободиться.

И даже не смогла почувствовать, каково это — когда золотое ядро образуется в твоем теле. Умерла, отдала свое тело ради мести.

А этот неблагодарный даже мстить за нее не хочет.

Нет, конечно, если б Вэй Усянь снова стал бы причиной смерти кого-то из родственников Цзян Чэна, то и сам бы не выжил. И гибель от рук мертвой армии показалась бы ему еще легкой и сладкой. Но разве не заслуживала Шэнь Чэньси хоть какого-то уважения, разве ее предсмертное желание можно было просто отбросить, словно оно ничего не значило?

— Знаешь, они и в прошлый раз так сделали, — сказал вдруг Вэй Усянь.

— Что?

— Когда они сдались Цзинь Гуаншаню... — Спина под рукой Цзян Чэна едва заметно вздрагивала. Голос Вэй Усяня звучал тоскливо. — Вэнь Цин меня обездвижила. Я орал на нее, на них обоих, требовал, чтобы она отпустила меня, что это я виноват, а не Вэнь Нин. Что это я должен ответить. Но она не слушала. Я... — Он взялся за голову руками и замолчал.

— Понимаю, почему вы сошлись... — вырвалось у Цзян Чэна.

— О чем ты?..

Проклятые разговоры в ночи! Так до чего угодно можно договориться. Но Цзян Чэн все-таки сказал:

— Ты сам всегда так делаешь. Влезаешь, куда тебя не просят, заслоняешь людей собой.

— Но разве я стою того, чтобы из-за меня губить душу? Он ведь исчезнет окончательно, он никогда не сможет больше родиться. Будь все проклято! Да будь оно все проклято!

— Тихо ты, не ори.

Вэй Усянь тяжело дышал.

— Я и жизней их не стоил, — сказал он вдруг почти спокойно. — Я сделал из него оружие, понимаешь. Из доброго человека, который никому в жизни не причинял вреда, я сделал убийцу, обагрил его руки в крови, и все это — только моя вина. Я должен был расплатиться за это, а вовсе не они.

За многое он должен был расплатиться, это правда.

Но, в сущности, разве он не заплатил? Цзян Чэн снова — как наяву — увидел кровь, ошметки плоти, растащенный на отдельные кости скелет. Обрывки волос, клочья одежды. Тошнотворное зрелище, которое порой возвращалось к нему во снах, и он просыпался и лежал в темноте своей спальни, охваченный одновременно ненавистью и тоской. Да, Вэй Усянь заплатил страшную цену, но и вина его была такова, что Цзян Чэн мечтал заставить его платить снова и снова.

А теперь не поднималась рука.

— Он ведь слышит, — говорил меж тем Вэй Усянь. Тихо, сам с собой. — Слышит и не откликается. Как будто вообразил, что я смогу потом жить с этим. Как будто с таким грузом на совести вообще можно жить...

Цзян Чэн не выдержал, сел и привлек его к себе. Вэй Усянь без возражений привалился к нему, точно в детстве.

— Вэнь Нин и вправду тебя слышит? Даже сейчас?

Еще недавно Цзян Чэн сказал бы «твой пес», «твой мертвец», но сейчас задевать Вэй Усяня ему не хотелось.

— Да, он слышит. А я его — нет. Мы связаны, понимаешь, но как-то... односторонне. Когда я оказался в теле Шэнь Чэньси, Вэнь Нин почувствовал это и вырвался из плена. Отыскал меня, хотя ему неоткуда было узнать, где я. Разобрал завалы в шахте... Я бы не выбрался сам. Пытался, но... Слишком глубоко Шэнь Чэньси с отцом были. — Снова этот горький смешок. — А я... Я купился с потрохами на представление Цзинь Гуаншаня. Был уверен, что их и впрямь сожгли, а кости перемололи в труху...

Цзян Чэн помнил тот момент довольно смутно. Смерть сестры затмила для него все, происходившее в тот день в Безночном городе. Кажется, после принесения клятв Цзинь Гуаншань развеял пепел Вэней над площадью. Цзян Чэну и тогда было на это наплевать, совсем другое его мучило: он собирался вести войска на Луаньцзан, но еще не был готов это сделать. Вот после смерти сестры он уже готов был на все.

А Вэй Усянь, выходит, помнил — и пепел, и слова Цзинь Гуаншаня.

— Если б я тогда знал, что он уцелел...

Что бы изменилось, если б Вэй Усянь знал? Он не набросился бы на собравшихся там, не устроил резню? Или скорее напал бы на Башню Кои, не думая ни о чем, и кроме Цзян Яньли пострадал бы и А-Лин.

Цзян Чэн баюкал его в своих объятьях. Столько лет он ненавидел Вэй Усяня, а до того — столько лет любил, и все это спуталось в какой-то невообразимый клубок.

«Не дайте ему меня найти...»

«Постараюсь, — думал Цзян Чэн. — Я постараюсь. Но и ты постарайся, беги подальше, чтобы уж наверняка».

---

Горные хребты, отделявшие их от Цишаня, вздымались к небу белыми от снега гребнями. Цзян Чэн заставил Вэй Усяня одеться теплее. Он все еще путался в своем восприятии, думал то о Вэй Усяне, то о Шэнь Чэньси. Порой Цзян Чэну приходило на ум, что ее должен пугать подобный полет — слишком высоко, слишком холодно. А потом он вспоминал, что Вэй Усяню любая высота была привычна. То вдруг всплывало в памяти, что в здешних краях Вэй Усянь не летал, всю войну он прошел по земле вместе со своими мертвыми солдатами.

Оба они не видели Безночный город чуть больше восьми лет. Не такой уж это и долгий срок, даже заброшенная деревня не исчезнет без следа за такое время, что уж говорить о городе, некогда славившемся своим величием. Но все же годы, ветер и дождь, растительность и мародеры, должно быть, изрядно потрудились над ним. Цзян Чэн думал о том, каким Безночный город предстанет перед ними теперь, и гнал от себя эти мысли.

Нет, город никуда не исчез. Он все так же расстилался по склонам горы, как причудливое покрывало. Улицы сбегали от вершины вниз. Меньше всего Цзян Чэн хотел снова оказаться на площади перед Знойным дворцом, там, где Вэй Усянь когда-то устроил бойню, где погибла сестра, а его сердце окончательно ожесточилось. Потому Цзян Чэн приземлился на улице намного ниже.

— Куда именно? Или с воздуха проще будет понять?

— Нет, — сказал Вэй Усянь, сходя с меча. — Мы удачно приземлились. Отсюда недалеко.

Голос его звучал тускло. Цзян Чэн убрал Саньду в ножны и догнал Вэй Усяня, пошел рядом.

Безночный город, полуразрушенный, неестественно тихий, будто следил за ними. Цзян Чэну было не по себе. Они свернули с центральной улицы, пошли переулком меж каменных стен. На камнях даже спустя столько лет сохранилась копоть, эта часть города, похоже, сильно горела когда-то. Но Цзян Чэн не помнил, когда случился этот пожар.

Потом они снова вышли на широкую улицу, и Вэй Усянь вошел в чудом сохранившиеся ворота. За ними все было выжжено, не осталось и следа садов, которые должны быть в подобном поместье, лишь остовы обгорелых павильонов, центральное здание с провалившейся внутрь крышей, разруха и запустение.

— После штурма все было цело... — пробормотал Вэй Усянь едва слышно.

Он словно и забыл, что не один. Медленно шел, то и дело останавливаясь. Сел на ступенях, опустил голову, коснулся выпачканных копотью камней.

Цзян Чэн вдруг вспомнил, как после взятия города долго искал Вэй Усяня, а нашел на ступенях какого-то богатого дома, пьяного и усталого, с кувшином вина в руках. Это было здесь? Или нет?

— Чей это дом? — спросил тогда Цзян Чэн.

А Вэй Усянь сказал:

— Ничей.

Теперь он сидел с таким видом, как будто это Пристань Лотоса сожгли, а он остался один на руинах. Будь он прежним, Цзян Чэн бы его пнул. А сейчас просто сел рядом. Спросил:

— Ты, получается, искал их тогда? Здесь?

— Нет, — сказал Вэй Усянь. — Они уехали задолго до штурма.

И он, выходит, знал об этом? Цзян Чэн тоже взглянул на закопченные камни, потому что смотреть в лицо Вэй Усяня было тошно. Ни словом, ни полсловом Вэй Усянь не вспоминал тех двоих во время войны, но... Думал о них, разузнавал, где они и что с ними?

Впрочем, теперь, через столько лет, какой смысл удивляться. Ради этих Вэней потом Вэй Усянь бросил орден.

А они сдались Цзиням, чтобы его спасти.

— Ты бывал в их доме до войны? — спросил Цзян Чэн, уверенный, что тот скажет «да».

Вэй Усянь лишь головой качнул.

— Я гулял как-то... Помнишь те соревнования?..

Те соревнования! Да, Цзян Чэн помнил. Кто бы мог подумать тогда, много лет назад, что нелепый заикающийся парнишка принесет столько бед?

— Ниже, за тем павильоном, был еще один сад. Я гулял, услышал, кто-то стреляет, и полез туда.

С тех пор прошло немыслимое количество лет, но у Цзян Чэна все же сорвалось:

— Ты идиот? Кто угодно мог там быть! А если бы ты нарвался на Вэнь Чао или хуже того — на Вэнь Чжулю? А если б...

А если бы его дурное любопытство расценили как оскорбление?

Впрочем, потом говорили: Вэнь Чао и его победу в соревнованиях как оскорбление воспринял. Может, тогда и неважно было, что они делают или не делают, оскорблением стало бы все: мальчишеская удаль, глупое любопытство, победа, проигрыш, что угодно. Они жили, веселились, переживали по мелочам, а Вэнь Жохань уже, наверное, строил планы.

— Он и вправду так хорошо стрелял? — спросил Цзян Чэн.

Как же его тогда задели похвалы, которые Вэй Усянь расточал нелепому вэньскому мальчишке. Где-то в глубине своего сердца Цзян Чэн до сих пор чувствовал себя оскорбленным. Но и лет с тех пор прошло немало, и Вэнь Нин успел задеть его чем-то куда более серьезным, нежели просто хорошая стрельба.

А Вэй Усянь невесело улыбался.

— Как божество. Знаешь, бывает так, что просто человек рождается с талантом. Его ведь не учили толком, он и тонкостей не знал никаких, приемов, ухваток. Самая простая стойка, лук, стрела и... — Его улыбка ранила Цзян Чэну сердце. Так улыбаются люди, которым очень больно. — Просто дар, понимаешь? Потрясающее было зрелище. Я его и в лицо-то толком не запомнил, а вот как он двигался...

Как разобраться, случайность это или судьба. Всего-то звук выстрела, неуемное любопытство — и вот вам, пожалуйста, изломанные судьбы, погибшие люди, которых уже не вернешь. Ведь мог Вэй Усянь просто пройти мимо, мог. И ничего бы не произошло, он не помчался бы спасать этого проклятого Вэня, не бросил бы орден, не остался бы с его сестрой и прочей родней, не поднял бы лютого мертвеца, который... Который...

Белое лицо Цзян Яньли, испуганные голоса гостей, залитый кровью заклинатель, принесший ужасную весть...

«Засада», — сказал Вэнь Нин, да и Вэй Усянь в Безночном тоже об этом говорил. Но в Башне Кои и речи не шло о засаде, лишь о сорвавшемся с поводка лютом мертвеце и злости Вэй Усяня, которая выплеснулась наружу. Все знали: Цзинь Цзысюаня он ненавидел. Угрожал убить.

Но даже если и была засада, все равно...

Кем Вэй Усяню был этот Вэнь? Да никем. Они и не знали друг друга толком, не жили годами бок о бок, не смеялись вместе и вместе не плакали. Бросить ради него все, а потом позволить ему убить мужа Яньли...

Когда все настолько запуталось, превратилось в этот ком ненависти, любви, боли?

Цзян Чэн не мог ничего забыть, просто не мог. Но все же сейчас ему было жаль Вэй Усяня. Тот не успокоится, пока не найдет свою пропажу. А если не сумеет, никогда не простит себе этого. И Цзян Чэн вопреки словам Вэнь Нина и угрозе проклятья вдруг подумал: пусть уж лучше найдет. Если уж так нужен ему этот Вэнь, то пусть будет. С проклятьем бы еще разобраться.

— Его здесь нет, — сказал Цзян Чэн, то ли спрашивая, то ли утверждая. — И не было, похоже.

— Может, и был. Но тут... только пепел.

Цзян Чэн представил, как возвращается в Пристань Лотоса, смертельно раненый, а там — ничего, лишь обгорелые остовы домов, гарь и тишина. Нет, он никуда бы не ушел оттуда, он лег бы умирать прямо в пепел родного дома.

Вэнь Нин же ушел. Куда?

— Ты не можешь его просто призвать? Приказать?

Вэй Усянь качнул головой.

— Это... сложно объяснить.

Только Вэй Усянь мог создать лютого мертвеца, который ему не подчиняется!

— Когда мы... дрались... — Слова дались Цзян Чэну непросто. — Ты ведь им управлял, как любым другим мертвецом.

— Тогда он был еще неразумен. Впрочем, он и тогда не...

— Не подчинялся тебе?

— Не всегда.

Вот и пойми, что там было, на тропе Цюнци: Вэй Усянь им руководил, или Вэнь Нин и вправду действовал сам. А может, давняя неприязнь Вэй Усяня и старые угрозы подействовали на лютого мертвеца. Разум-то у него есть, но, как ни крути, он ходит на поводке, слышит Вэй Усяня на расстоянии, чувствует, где он. Как будто, поднимая его в качестве лютого мертвеца, а потом возвращая ему разум, Вэй Усянь случайно вложил в него часть своей души.

— Ты и вправду можешь справиться с проклятьем? Найти способ?

Вэй Усянь молчал, смотрел на закопченные ступени. Сколько прошло дождей с тех пор, а копоть до сих пор не смыло.

— Ты как себя чувствуешь?

— Да что мне сделается....

Тусклый голос, тусклый взгляд. Никогда Цзян Чэн его таким не видел. Сдавшимся. Потерянным. Наверное, причиной тому было переутомление: выносливостью тело Шэнь Чэньси похвастаться не могло.

— А что насчет Луаньцзан? Он мог туда пойти?

Они переглянулись. Луаньцзан! Столько боли было в этом слове. Цзян Чэн на месте Вэнь Нина не стал бы туда возвращаться, но судьба словно водила их по кругу. Как знать, может, эта судьба все-таки повела Вэнь Нина туда, и им всем троим суждено снова там встретиться.

— Идем.

---

Над Луаньцзан сеялась мелкая морось дождя, оседала на волосах Шэнь Чэньси тонкой седой взвесью. Суждено ли им дожить до старости — хоть кому-то из них? Разрушенные жалкие хижины, пустая пещера, из которой вынесли все до последнего листа бумаги. Цзян Чэн не хотел снова все это видеть.

Разве описать словами, какая ненависть и какое отчаяние владели им, когда он был здесь в прошлый раз?

Вэй Усянь молча бродил по руинам прежней жизни. Цзян Чэн смотрел и видел одновременно бледную хрупкую девочку — и того, прежнего Вэй Усяня, высокого, в поношенной одежде.

Ничего не вернуть.

Но все-таки Вэй Усянь вернулся. Другим — и прежним.

В пещере было пусто. Ни единого следа прежних дней, когда Вэй Усянь жил и работал средь этих стен. Огненный талисман в руках девушки вдруг погас, и они оба оказались в полной темноте: рассеянный, сумеречный свет, брезживший ближе ко входу в пещеру, самых ее глубин не достигал.

— С тобой все в порядке? — спросил Цзян Чэн, когда новый талисман так и не загорелся.

— Да, — отозвался Вэй Усянь. — Просто вспомнилось...

Что ему могло вспомниться здесь, в этом месте, где энергия дурной смерти, казалось, пропитала сам воздух? Цзян Чэн подошел ближе, голос Вэй Усяня раздавался совсем рядом, и слышно было дыхание в промежутках между словами.

— ...как я впервые здесь оказался. То еще было времечко. — Он вдруг усмехнулся. — Знаешь, я иногда думаю... Насколько все было бы проще, если бы я тогда не справился.

— О чем ты говоришь?

— Да так. Ни о чем.

Цзян Чэн хотел было коснуться его, снова обнять, он поднял было руку, но потом опустил и вовсе отошел в сторону. Они так и оставались в темноте, мгновения утекали, как песок сквозь пальцы.

Наконец из цянькуня Цзян Чэн извлек свечу и запалил ее от огненного талисмана. Неверное, скачущее пламя осветило пещеру, по стенам метнулись тени. Вэй Усянь сидел на камнях, подогнув ноги, — словно дева со старых свитков, сидящая на берегу тихого озера. Одна косица перекинута была через плечо, другая почти совсем распустилась.

— Не сиди на голых камнях, — сказал Цзян Чэн, направляясь к нему.

А Вэй Усянь вдруг сказал:

— Стой.

— Что?

— Оставайся на месте.

Он спрыгнул с камня и стремительно подошел к Цзян Чэну, а потом присел и коснулся пальцами сухого темного пятна у самых его ног.

— Кто-то здесь был, — произнес Вэй Усянь, поднеся пальцы к лицу и принюхиваясь, — и не слишком давно. Может быть, вчера или сегодня утром. Это кровь. И кровь обычная, не из кровавого пруда. В ней нет иньской ци.

— Значит, живой мужчина, раз в крови нет выраженной инь? И это ты определил, просто понюхав?

Вэй Усянь только плечом дернул.

— Проблема в том, что он ранен. На этой горе такое все равно что приговор. Нужно его найти.

Он поднялся и устремился к выходу, а Цзян Чэн пошел за ним.

Никаких признаков пребывания постороннего больше не было нигде, только пятно крови посреди пещеры. Вэй Усянь спустился ниже по склону, к останкам полуразрушенных домов. Ползучие растения, кое-где черные, а где-то неожиданно зеленые, оплели гниющие доски. Внутри строений распустились странные мелкие цветы, названия которым Цзян Чэн не знал. Темные, с тонкими до прозрачности лепестками, они тянулись сквозь щели в полах и вызывали неприятную тревогу. Вэй Усянь заглянул в одну хижину, потом в другую. Что именно он искал, трудно было понять. Многие строения он обходил стороной, кое-где задерживался надолго. В одной хижине опустился на колени рядом с проваленным ложем, задумчиво погладил заплесневелое тряпье. Отыскал еще одно пятно на полу, на этот раз совсем небольшое.

— Он заходил именно сюда. Странно. Пойдем-ка.

Вэй Усянь порывисто поднялся и взялся за флейту, но играть не стал. Вышел под открытое небо, приподнял лицо так, чтобы дождь падал прямо на него. Постоял немного, как будто прислушиваясь. На этот раз Вэй Усянь повернул к лесу. Здешний лес любого вогнал бы в оторопь. Разум Цзян Чэна, весь его опыт заклинателя противились одной мысли о том, чтобы войти под черные своды этого леса. Но хрупкая фигурка Шэнь Чэньси исчезла в зарослях, и Цзян Чэн поспешил следом. Искореженные, искалеченные темной инь кусты цеплялись за одежду. Кроны деревьев почти не пропускали вниз ни сумрачный свет дождливого дня, ни самих дождевых капель. Здесь было сухо, пахло прошлогодней прелой листвой. Какие-то непонятные создания разбежались с писком у них из-под ног. И наконец раздался слабый, нежный звук флейты.

То, что Цзян Чэн слышал, ничуть не походило на боевые мелодии Вэй Усяня. Тихий напев стелился по самой земле, вплетался в колючие ветви, окутывал искривленные стволы. Пройдя еще немного, Вэй Усянь присел, коснулся земли, и навстречу ему потянулась рука скелета с обломанными костями. Цзян Чэн едва сдержался, чтобы не отодвинуть Вэй Усяня в сторону.

Вэй Усянь и мертвецы — дело, конечно, привычное, но это касалось того, прежнего Вэй Усяня. Цзян Чэн никак не мог привыкнуть, уместить в своем сознании мысль, что ему не нужно ограждать эту девочку от любых опасностей, что в теле ее — душа человека, способного весь мир утопить в крови.

— Странно, — снова повторил Вэй Усянь, кусая губу.

Рука скелета неторопливо закопалась в лесной дерн.

— Что именно странно?

— Кто-то на горе и вправду был, но мертвые не могут ничего о нем сказать. Не могут даже сказать, на горе ли он еще. Он пришел таким, а ушел другим, вот и все, что они твердят.

Цзян Чэна вдруг пробрал озноб.

— В него не могло что-то вселиться?

Вэй Усянь смотрел ему в глаза.

— Здесь, вокруг поселения, местность вычищена, можешь мне поверить. За прошедшие годы ничего здесь не появилось. Но дальние склоны я не трогал, и там может водиться что угодно. — Он вдруг отвел взгляд и вздохнул. — Раз уж я здесь, я должен проверить.

— Пойдем, — просто сказал Цзян Чэн.

— Нет, ты останешься. Подождешь в пещере.

— Ты ополоумел? Думаешь, я пущу тебя одного?

Вэй Усянь едва заметно пожал плечами.

— Это моя гора, мне здесь ничего не угрожает. Но вот тебе — да. Я пойду в неприятное место.

— Один ты не пойдешь никуда.

Невеселая улыбка скользнула по бледным губам. Шэнь Чэньси часто так улыбалась. Цзян Чэн постоянно задавался вопросом: осталось ли в этом теле что-то и от девушки? Душа человеческая устроена сложно, часть ее навсегда остается в теле. Даже после смерти, пока оно окончательно не истлеет, в мертвом теле сохраняются части души. Неужто в теле Шэнь Чэньси ничего не осталось? Улыбка, которая раньше не свойственна была Вэй Усяню. Манера двигаться, присущая скорее низкорослой девушке, а вовсе не высокому сильному юноше. Множество мелких деталей, которые...

— Может, ты и прав, — сказал вдруг Вэй Усянь. — Полетим, так выйдет быстрее. Как же это все не ко времени! — прибавил он вдруг в явном отчаянии. — Но помни, что бы ни случилось, что бы ты ни увидел, ты не должен снижаться, если не хочешь утратить рассудок.

Они выбрались из цепких, колючих зарослей, и Цзян Чэн, обнажив Саньду, подал руку Вэй Усяню. А тот принял ее, словно и в самом деле был девушкой, не умеющей летать на мече. Вэй Усянь явно тревожился, и тревога его была вовсе не о том незнакомце, что заплутал тут на горе. Нет, Вэй Усянь наверняка думал о своем мертвеце.

Они взлетели, и Луаньцзан простерлась перед ними. Скальный гребень с севера, дальше переходящий в небольшое плато, леса и каменные уступы, ручей, петляющий меж камней, озерцо с неожиданно черной, глянцевой водой, скопления темного тумана то здесь, то там. Бывшее поселение Вэней, их давно заросшие поля, жалкие домишки — все это было лишь малой частью Луаньцзан, крошечным островком обыденности среди бескрайнего моря потустороннего.

Повинуясь указаниям Вэй Усяня, Цзян Чэн направил меч к плато. Летел на большой высоте; далеко внизу среди камней бродили мертвецы и вовсе невиданные, непонятные твари. Чем дальше, тем более влажным и тяжелым делался воздух. Внизу сгущался темный туман.

— Не вздумай снижаться, — повторил Вэй Усянь.

Он заиграл на флейте. Все тот же нежный напев полетел над темным туманом, над хищными тварями, над всем этим миром, в котором живым людям не было места. То ли песня бамбуковой флейты, то ли сгустившийся воздух мешали думать. Цзян Чэну вдруг привиделось лицо умирающей сестры и жестокий, яростный оскал Вэй Усяня, соединенная Печать в его руках. Видение истаяло, но пришло другое — чужой тощий мальчишка на руках у отца. А потом Цзян Чэн увидел Вэнь Нина, еще живого, юного, в одеждах с пламенеющим солнцем, и его обдало одновременно давним острым гневом — и неожиданной тоской. Чья это была тоска — его ли? Цзян Чэн не знал. Незачем ему было тосковать по жизни Вэнь Нина, но насколько же в то время — пусть горькое, жуткое время — все было проще. И сестра была жива, и они с Вэй Усянем еще не дошли до вражды.

А Вэй Усянь, присев на мече, будто трогал воздух ладонью. Черный туман льнул к его пальцам. Глянув на это, Цзян Чэн с трудом подавил возмущенный крик, с трудом удержался от того, чтобы послать меч в небо. Наконец Вэй Усянь выпрямился и тихо сказал:

— Улетаем. — И немного погодя: — Послушай, давай вернемся к пещере. Мне нужно там кое-что сделать.

Дальше он молчал, и молчание это было горьким.

— Что случилось? — не выдержал Цзян Чэн. — Что ты узнал?

— Человек, который побывал в пещере, уже ушел. С ним и в самом деле что-то произошло, но мертвые плохо понимают, что именно. Однако он покинул гору живым, так что разыскивать его нет смысла.

— Но ты расстроен.

— Я просто боюсь, что не найду Вэнь Нина. Он не желает, чтоб я его нашел, — ответил Вэй Усянь. — Вот и все.

У пещеры он ступил на землю и обхватил себя за плечи. Сказал:

— Подожди меня, я сейчас вернусь.

Не глядя по сторонам, Вэй Усянь направился мимо пещеры, выше по склону. Вдруг он свернул в узкую расщелину, и Цзян Чэн, помедлив, пошел за ним. Проход постепенно расширялся, и скоро Цзян Чэн вышел на небольшую площадку. Под сенью цветущих кустов были два небольших надгробия. Вэй Усянь сидел на земле, касался иероглифов, выбитых на камне. Цзян Чэн, увидев эту надпись, ощутил, как на сердце воцаряется холод.

— Прости, если сможешь, — расслышал он тихий шепот. — Я снова тебя подвел. Снова его не спас. Прости...

Хотелось сказать: «А у моих родителей ты не хочешь попросить прощения?». Хотелось закричать на него.

Вэнь Цин и Вэнь Нина казнили накануне собрания в Безночном городе. Сделали вид, что казнили. Потом в Безночном городе погибла Цзян Яньли. И в то время, пока ее хоронили, пока сам Цзян Чэн сходил с ума от горя и гнева, Вэй Усянь здесь устраивал могилы для своих Вэней. Цзян Чэну это было словно плевок в душу. Какое Вэй Усянь имел право горевать в те дни по кому-то еще? Сестра умерла ради него, а он...

Но горе это было неподдельным. Тонкие пальцы Шэнь Чэньси дрожали, когда касались имени Вэнь Цин.

Цзян Чэн некоторое время просто стоял и смотрел, стиснув кулаки. Потом все-таки подошел, сел рядом и обнял вздрагивающие плечи, привлек Вэй Усяня к себе. Какой мерой измерить любовь, смешанную с давним гневом? Когда-то Цзян Чэн с боем прорвался на эту гору, чтобы убить. Не успел. Что же теперь?

Сколько можно метаться? Вэй Усянь здесь, он жив, и Цзян Чэн не хотел, чтобы ему снова было больно. А тот сидел, обессиленно привалившись к Цзян Чэну, и молчал.

— Послушай, — сказал Цзян Чэн, вдруг решившись. — Ты и в самом деле сумеешь что-то сделать с проклятьем? Или ты просто...

«Пытался его обмануть».

— Я не уверен, — сказал Вэй Усянь. — Может быть. Проклятье рассчитано на живую плоть, с мертвецом оно в любом случае... Что толку думать, если я не найду его.

— А если у тебя будет Чэньцин, это поможет? Позвать его? Ты ведь всегда повторял, что это особенная флейта.

— Господин Шэнь говорил, ходили слухи, что все отсюда вывезли Цзини. Мои книги и записи, Суйбянь, незаконченные артефакты, все, что нашлось... Думаешь, Чэньцин уцелела? Ее наверняка уничтожили.

— Цзини и вправду многое забрали, но флейта досталась мне.

Вэй Усянь поднял голову, глянул на него знакомым — из прежней жизни — взглядом.

— Пойдем, — сказал Цзян Чэн. — Попробуем.

---

Они ненадолго остановились в деревенской гостинице, где Цзян Чэну доводилось пробовать неплохие баоцзы.

— Кто бы мог подумать, — ворчал он, — что однажды придется уговаривать тебя поесть. Раньше ты мел все, что только казалось тебе съедобным.

— Кусок не идет в горло, — ответил Вэй Усянь, слабо пожимая плечами.

Ему как будто было все равно. Только Цзян Чэн хорошо знал цену его равнодушным гримасам.

— Ешь, иначе дальше я тебя повезу в сети, из нее ты, по крайней мере, точно не упадешь.

— Мой единственный обморок слишком тебя впечатлил. Он был не от голода.

— Ешь, хватит капризничать.

Другие посетители на них оглядывались украдкой. Что они думали, эти люди, видевшие заклинателей едва ли раз в год, а то и реже? Возможно, кто-то его узнал. Но интересную сплетню из их обеда вряд ли удастся сочинить. Шэнь Чэньси, тощая, угловатая и слишком юная с виду, на любовницу главы ордена никак не тянула. Скорее уж на нерадивую ученицу, потерявшую меч.

Вэй Усянь вдруг ухмыльнулся и проговорил, понизив голос:

— Слышишь?

— Что?

— Тише. Вон те, муж с женой, сидят наискосок.

— ...хмурится совсем как отец, посмотри, — донеслось до Цзян Чэна.

— Они думают, что я твоя дочь. Незаконная, само собой. Нагулял, а теперь вот вспомнил, решил позаботиться.

— Это ж во сколько я тебя нагулял, деточка, — пробормотал Цзян Чэн.

Они переглянулись. Странно было вот так подсмеиваться над чем-то вдвоем, будто в детстве. Как же много времени прошло с тех пор...

Вэй Усянь сидел над почти полной миской, и улыбка его постепенно таяла. Словно проблеск солнца в ненастный день: только мелькнул просвет, и все опять затянуло тучами.

— Если я еще хоть что-то съем, меня стошнит прямо в воздухе, — сказал он наконец, отодвигая миску. — Меня и без того постоянно мутит.

— Тебя мутит, потому что ты не жрешь ничего.

— Я правда не могу.

На это Цзян Чэн промолчал. Что тут скажешь... Выглядел Вэй Усянь скверно, однако с чего ему иметь цветущий вид? Постоянная кровопотеря любого доконает, что уж говорить о тощей девчонке, много лет жившей впроголодь. С тех пор как Вэнь Нин избавил его от проклятья, Вэй Усяню должно было стать полегче, но теперь его изматывала тревога.

Становясь на меч, Цзян Чэн крепко взял Вэй Усяня за плечи. Постоянно мутит, значит. Мог бы ведь и сказать, пока Вэнь Нин был рядом: тот наверняка сумел бы помочь. Тревожить не хотел? Не разберешь эти их отношения.

Кем Вэнь Нин вообще был для Вэй Усяня? Своевольным другом, совершившим когда-то ужасную ошибку? Продолжением рук и души, созданием его таланта? Орудием? Псом, приходящим по первому зову? Всем сразу?

Братом...

Кем бы он ни был раньше, теперь они сделались родней.

— Спускайся! — крикнул вдруг Вэй Усянь. — Спускайся!

Ничего внизу не было: просто горы, пыльная дорога, лес. Какой-то скрюченный бродяга брел по тропе от лесной опушки. То ли пьяный он был, то ли больной: постоянно оступался, кренился то в одну сторону, то в другую.

— Спускайся!

Цзян Чэн пошел на снижение. Вэй Усяня охватила необъяснимая дрожь, он все смотрел вниз, а потом худенькие плечи вдруг выскользнули из рук Цзян Чэна. Вэй Усянь спрыгнул, хотя до земли оставалось еще больше двух бу. Нетренированное тело приземлилось неловко, перекатилось по земле. Цзян Чэн, ругаясь, рванулся к нему, но Вэй Усянь уже поднялся и, хромая, побежал... К кому?

Бродяга, снова оступившись, упал. Он приподнялся, с явным трудом сел. Вот он поднял голову, взглянул на них. Волосы спутаны, лицо серое от пыли — и какое-то непривычное, но в чем заключается эта непривычность, так сразу и не поймешь.

Вэй Усянь добежал, рухнул рядом на колени, протянул трясущуюся руку, коснулся серого лица, что-то сказал.

Цзян Чэн сошел с меча поодаль и остановился, не желая приближаться. Он смотрел, как трясется худенькая рука Шэнь Чэньси, и чувствовал гнев — давний, кисло-горький, словно бы перебродивший за столько лет. Нашелся, значит, пес. И стоило ли все это затевать, тянуть из Вэй Усяня жилы?

Вэй Усянь придвинулся ближе, уткнулся своей пропаже в грудь, и Вэнь Нин его обнял — неловко, перевязанными руками. Повязки, намокшие от крови, пачкали лиловый шелк. Цзян Чэн сощурил глаза и все-таки подошел. Вэнь Нин глянул на него поверх головы Вэй Усяня.

— Г-глава Цзян...

Усталый, хриплый, запинающийся голос. Глаза измученные, в сети лопнувших сосудов. Неровное дыхание.

Куда-то делся гнев, осталась разве что недоуменная обида на судьбу. Сколько людей погибли из-за этих двоих, почему не вернулся к жизни кто-то другой, почему именно Вэнь Нин? Ощущения чуда не было ни малейшего. Только обида — и звенящее облегчение: видеть Вэй Усяня в отчаянии Цзян Чэну не слишком-то нравилось.

Все раны, что Вэнь Нин получил в последней схватке, явно дали о себе знать. А может, и те, от которых он умер когда-то. Впрочем, умирать он как будто не собирался, хоть и выглядел скверно.

— Я вызову людей, помогут тебя довезти. Как проклятье?

Вэнь Нин улыбнулся беспомощной, словно в юности, улыбкой.

— Исчезло. Г-глава Цзян, м-можно мне в-воды... н-немного...

Он так сильно запинался, как будто вовсе разучился говорить. Цзян Чэн отдал Вэй Усяню флягу с водой и отошел немного, выпустил сигнальный огонь. Вспомнилось старое изречение: мол, если любишь кого-то, то станешь любить и ворон на крыше его дома. Что ж, если не любить, то терпеть его все равно придется, куда его такого денешь.

У Вэй Усяня тряслись руки. Он пытался напоить Вэнь Нина и не мог. Цзян Чэн вернулся к ним, отобрал флягу, поднес к серым пересохшим губам бывшего мертвеца. Пил тот жадно.

Почему этот проклятый Вэнь не мог выжить с самого начала? Пусть бы даже Вэй Усянь ушел с ними, но сидел бы тихо, никаких Призрачных Генералов, никаких смертей, лишь кучка оборванцев на никому не нужной горе. И сестра, и зять до сих пор были бы живы, да и родня самого Вэнь Нина наверняка бы уцелела...

Почему чудеса никогда не происходят вовремя?

— Выглядишь плохо, — сказал Цзян Чэн. — Ты не собираешься, я надеюсь, снова умирать?

Снова эта улыбка, нелепая в своей беспомощности. Мертвый, он улыбался совсем иначе.

— П-постараюсь.

А Вэй Усянь плакал, слезы текли по бледному лицу. Не так уж часто видел Цзян Чэн его слезы. Он осторожно приобнял Вэй Усяня, погладил по спине, а потом подтолкнул к Вэнь Нину. И они снова прижались друг к другу, похожие то ли на два подрубленных деревца, то ли на пьяных бродяжек, которым непременно нужна подпорка в лице такого же пьяного собрата.

Наконец появились заклинатели из Пристани Лотоса. В сети для перевозки раненых осторожно устроили Вэнь Нина. Вэй Усянь, бледный, с расширенными глазами, опирался на руку Цзян Чэна. Только когда заклинатели взлетели, Цзян Чэн подумал, что нужно было отправить с ними и Вэй Усяня. Но тот как будто уже овладел собой. Только спросил со слабой усмешкой:

— Скажи мне, это правда происходит? Или я сошел с ума?

— Тогда сошли с ума мы оба. Но я все же надеюсь, что, если и в самом деле свихнусь, мне станет грезиться нечто приятнее твоего ожившего дружка. Полетели. И вот еще что. Вздумаешь еще раз прыгнуть с такой высоты, я тебе сам ноги переломаю. Ясно?

Вэй Усянь только хмыкнул.

В полете он прислонился к Цзян Чэну, а тот не сдержался и на всякий случай обхватил Вэй Усяня поперек груди, да покрепче.

Произошло немыслимое, невозможное событие, и Цзян Чэн терялся в догадках. Как такое могло случиться, что мертвец десятилетней давности вдруг вернулся к жизни? Проклятье, которое должно было погубить живого, так странно отразилось на мертвом? Или Вэй Усянь в прошлом уже пытался его оживить, а теперь лишь добавилась какая-то недостающая деталь, что-то, чего им тогда не хватило? У Вэй Усяня наверняка был ответ — или хотя бы предположения, но спрашивать Цзян Чэн ни о чем не стал.

В Пристани он приземлился почти на пороге целительского павильона. Вэй Усянь сошел с меча вроде в довольно спокойном расположении духа, сделал несколько шагов — и потерял сознание.

И тут Цзян Чэн испугался. Чутье толкнуло в бок, то самое чутье, которое развивается за годы боев — с тварями ли, с людьми. Он подхватил на руки невесомое тело, пошел, побежал, влетел в павильон целителей, где уже суетились над Вэнь Нином, перехватил кого-то из той толпы, совсем молодого. Юноша — Мин Хуань, его зовут Мин Хуань, — выслушав пульс Вэй Усяня, вдруг сделался очень серьезным.

— Уложите девушку сюда, глава. Мастер Ван, здесь угроза выкидыша.

Цзян Чэна, ошеломленного, оттеснили в сторону.

Уходили мгновения. Часто билось сердце. Он стоял — ни жив ни мертв. Смотрел. И не понимал ничего. Казалось, он очутился в зачарованном, нереальном мире, где...

— Глава... — Мастер Ван тронул его за плечо. — Глава, простите мне этот вопрос. Вы отец ребенка?

— Что?.. — сорвалось с пересохших губ.

Кто он?

— Передача ци от родителя может помочь. Ведь это вы — отец?..

Он не знал. Он ничего не понимал. Его усадили рядом с Вэй Усянем, на котором из одежды оставались лишь тонкая кофточка без рукавов, прикрывающая грудь, и нательные штаны. Покачивались тонкие иглы, воткнутые в тело. Штаны приспустили, и ладонь Цзян Чэна положили на теплое лоно. И там, в глубине тощего тела, он вдруг почувствовал искорку жизни. Родственную ему искорку.

Ребенок?

Его ребенок? Его — и Вэй Усяня?

Их отгородили ширмами от остального зала. Цзян Чэн слышал, как целители обсуждают травмы Вэнь Нина — и не понимал ни слова. Смотрел в бледное лицо Шэнь Чэньси. Что он чувствовал бы сейчас, будь это только она? Счастье, наверное. Но беременный Вэй Усянь? Это казалось безумием.

Снова появился кто-то из целителей, тонкие длинные иглы убрали и поставили другие, мелкие, похожие на гвоздики. Потом подошедший мастер Ван сказал:

— Глава, могу ли я поговорить с вами?

— Что с ее братом? — спросил Цзян Чэн.

Он был уверен: когда Вэй Усянь очнется, это будет первое, о чем он спросит. О ребенке Вэй Усянь, похоже, и не подозревал.

— Жить юноша будет, — сказал мастер Ван, — хоть выздоравливать ему придется долго. Он молодец, знаете. Поразительная сила духа. Суметь оценить свое состояние и направить духовные силы на исцеление именно тех органов, чьи травмы угрожали ему смертью. Не каждый это сумеет.

«Потому что это старые травмы, — мелькнула мысль. — Он ведь знал наверняка, от чего умер. Если не понял тогда, в момент смерти, то после и Вэнь Цин, и Вэй Усянь наверняка разбирались с его телом...».

— Пострадал он сильно. Множество переломов, внутренние органы повреждены, да еще яд и кровопотеря. Есть над чем поработать. Но я хотел, глава, поговорить с вами о другом. О девушке...

— Я слушаю, — сказал Цзян Чэн глухо.

Не могло все сложиться хорошо. Просто не могло. Он знал.

— Барышня Шэнь, судя по всему, росла, испытывая серьезные лишения. Не обладай она немалыми духовными силами, думаю, могла бы и не дожить до этого дня. Но такая жизнь сильно влияет на женское тело. Годами она взросла, однако тело ее недостаточно развито. Это скорее тело ребенка, чем женщины. Я, сказать по правде, удивлен тем, что она сумела забеременеть. Ведь я осматривал ее, когда лечил от отравления тем ядом. Я был уверен, что она еще не уронила первую кровь, да и она сама не сумела вспомнить, было ли с ней такое. От постоянного недоедания подобное случается.

— Она не сможет выносить?

— Постараемся, чтобы смогла. Но ей нужен покой, глава. Никаких тренировок и уж тем более путешествий. Лучше ей и вовсе оставаться в постели, особенно в ближайшее время. Не волноваться. И постоянное наблюдение целителей, само собой.

— Их нужно с братом уложить рядом, — сказал Цзян Чэн. — Она будет постоянно к нему бегать, уж поверьте мне.

Мастер Ван подумал.

— Если вы не сочтете это нарушением приличий, я могу разместить их в одной комнате. Возможно, это будет к лучшему. Я помню, насколько барышня Шэнь непоседлива. Если она будет заботиться о брате, а не бродить по Пристани, тем лучше будет для ребенка. Однако могут пойти нехорошие слухи, глава. Они очень похожи, да еще и почти одного возраста...

А ведь, пожалуй, что и одного. Вэнь Нину, кажется, не было двадцати, когда он умер. Сколько лет его телу? Девятнадцать? Восемнадцать? По рождению он старше Шэнь Чэньси, и намного, но десять лет его тело было мертвым. А теперь ему снова нет и двадцати.

— Они не близнецы, если вы об этом, — сказал Цзян Чэн. — Они двоюродные.

Мастер Ван внимательно глянул ему в лицо.

— Понимаю.

Ничего он не понимал. Впрочем, Цзян Чэн и сам понимал не то чтобы очень много. Он пытался это осмыслить: будет ребенок, продолжение рода. Давно ему было пора обзавестись наследником, но он все медлил. Сойтись с чужой женщиной, загнать себя в ту же ловушку, в которой мучились его родители, — нет, он не готов был на такое даже ради уважения к предкам. И вот есть женщина, которую он полюбил, и она в родстве с Вэнями. И в ней душа Вэй Усяня, того самого, чье пустое геройство... Или он несправедлив? Был ли Вэй Усянь виноват тогда? Но во всем остальном он точно был виновен, особенно в убийстве Цзинь Цзысюаня. И в смерти сестры, сиротстве Цзинь Лина.

Дитя от него — разве не станет пощечиной родителям? Отец Вэй Усяня любил, но даже он не простил бы ему гибель дочери.

Сколько боли, сколько любви, ненависти, горькой обиды. А теперь вот — ребенок. Что ждет этого ребенка, что ждет их с Вэй Усянем?

Приходили еще целители, по капле вливали в рот Вэй Усяня какие-то зелья, поставили рядом курильницу с тлеющими лекарственными травами. Цзян Чэн сидел, а под его ладонью жила маленькая искорка — дитя его любви.

---

У Цзян Чэна все валилось из рук. Повседневные дела утратили свой смысл — и в то же время обрели смысл куда более глубокий. Он годами трудился ради укрепления ордена Юньмэн Цзян, но теперь вдруг в полной мере осознал, что трудился ради своего продолжения, ради сына или дочери, которые унаследуют власть в ордене после него. Раньше это было для него лишь словами, но теперь та искорка, которую он почувствовал, переменила его мир, переменила его будущее.

А еще этот ребенок должен был связать его с Вэй Усянем навечно — все пустые клятвы прошлых лет, давние привязанности, обиды, боль предательства, все это перед ребенком просто меркло.

Мелькнула мысль — жениться. Цзян Чэн в любом случае признал бы ребенка, но хотелось, чтоб в браке, чтоб...

Он представил, как Вэй Усянь становится госпожой Цзян. Простит ли мать за подобное? Сама она так никогда не давала себя называть, но все же...

Это казалось немыслимым. Невозможным.

Однако Вэй Усянь, знавший Пристань наизусть, — какой госпожой для ордена он мог бы стать!

Нет, после того, что ему довелось услышать и почувствовать, Цзян Чэн не мог мыслить здраво. Разумом он оставался там, рядом с искоркой, которая обитала в теле Вэй Усяня.

Половину дня прометавшись по резиденции, Цзян Чэн велел его не беспокоить, если не случится ничего серьезного, а сам ушел на дальнее озеро, сел там в беседке с кувшином вина. Не пил, просто покачал кувшин в руке, а потом вылил в темную воду подношением местным духам.

Берега озера густо заросли лесом. Ветер шелестел в кронах деревьев, но внизу воздух был недвижим. Здесь, в этой беседке, они с Вэй Усянем украдкой пробовали вино из отцовских запасов. Было им тогда около десяти лет.

Как летит время! Говорят, что жизнь заклинателя длится долго. Если его не убьют, он может прожить еще сто, двести лет. Что он будет думать тогда о сегодняшнем дне?

— Цзян Чэн... — тихий голос за спиной.

А он и шагов не услышал.

— Садись, — сказал он.

Вэй Усянь качнул головой, прислонился к резному столбу. Тонкие льняные одежды, которые дали Вэй Усяню в павильоне целителей, предназначались для того, чтобы больной спокойно отдыхал, а не разгуливал по людным местам. Ткань мягко облегала стройное тело, и Цзян Чэну вдруг остро захотелось прикоснуться к нему.

— Тебе сказали про... беременность?

— Да, — медленно ответил Цзян Чэн. Вгляделся в бледное лицо. Вот оно как. А он-то уж размечтался.

— Я... — Вэй Усянь смотрел неуверенно. Существуют в мире вещи, которые и его могут выбить из колеи. — Я не подумал тогда. Мне в голову не пришло, что я могу... Да я и не думал, что выживу.

И если б не выжил, ребенок погиб бы вместе с ним.

— Ты не хочешь этого ребенка, — сказал Цзян Чэн угрюмо.

— Ты дурак? — немедленно отозвался Вэй Усянь с настолько «своей» интонацией, что Цзян Чэн почти увидел его — того, прежнего. Цзян Чэн порой до безумия по нему скучал.

А Вэй Усянь продолжал, зябко обхватив себя руками:

— Ты не представляешь, насколько это дико. Я-то раньше думал, что с чем угодно справлюсь. — У него вырвался невеселый смешок. — Я себя переоценил, знаешь.

— А ведь он наверняка распознал беременность, — задумчиво пробормотал Цзян Чэн.

— Вэнь Нин?

Они глянули друг на друга.

— Он сказал бы...

— Разве он все тебе говорит? Или всегда поступает согласно твоей воле?

Вэй Усянь отвел взгляд. О чем он думал, глядя на водную гладь? Губы крепко сжались, натянулась кожа на скулах. Что он вспоминал? Как Вэнь Нин сбежал от него? Или как убил Цзинь Цзысюаня?..

Хотелось спросить: «Как он сумел стать живым?». Но Цзян Чэн лишь сказал:

— Он спросил, буду ли я тебя беречь. И только потом ушел.

— Неужто ты согласился? Беречь.

Улыбка эта кривая. А лицо худое, бледное, и темные круги под глазами.

— Я люблю тебя, дурак.

— Ее, — подсказал Вэй Усянь тихо. — Ты полюбил — ее. Шэнь Чэньси.

— Тебя.

Ветер гнал мелкие волны. Цзян Чэн знал, что не сумеет объяснить. Ему казалось раньше, Вэй Усянь умеет понимать все без слов. А потом все разладилось между ними, и они стали чужими друг другу. Чужими — и все-таки близкими.

Нужно было выпить. Тогда все стало бы проще.

— Я влюбился, да. Смотрел на девчонку, совсем чужую, с этим лицом... Я ненавидел его, знаешь.

— Ее лицо?

— Твоего...

«Твоего пса. Твою вэньскую тварь...»

Цзян Чэн не мог его так назвать. Не теперь, когда он пытался сказать Вэй Усяню о своей любви.

— Ненавидел? Не ненавидишь?

— Он спас тебе жизнь.

Вэнь Нин и раньше спасал. Между тем днем, когда он укрыл их обоих в надзирательном пункте в Илине, и тем, когда ушел с сестрой сдаваться Цзиням, уместилась еще треклятая засада на тропе Цюнци. А, может, были еще происшествия, о которых Цзян Чэн не знал. Какие-то ошибки на ночной охоте, которые случаются со всеми и могут порой стоить жизни. О том, что происходило с Вэй Усянем во время пребывания на Луаньцзан, он почти не слышал. Они отдалились.

Цзян Чэн не хотел об этом думать.

— Понимаешь, — сказал он, — сначала я просто ее пожалел. А потом... Каждый жест. Каждое слово. Это было как... как вернуться домой после войны. Все такое родное. Я...

— Ты просто меня узнал. Это... не любовь.

— Мне лучше знать, что я чувствую, — процедил Цзян Чэн. Он вдруг понял, что снова остался в дураках. — А тебе все равно, так? Я-то... Я думал, мы... — Он зло усмехнулся. — Я надеялся, ты согласишься выйти за меня.

— Это плохая идея, Цзян Чэн.

— Даже так. — Цзян Чэн, кажется, сумел успокоиться. Или просто внутри все замерзло. — Я думал, ты и я... И наш ребенок. Наше... продолжение...

Он коротко, зло рассмеялся. Замолчал.

— Ты ведь никогда не сможешь забыть, — тихо сказал Вэй Усянь. — Или простить. Не сможешь перестать думать о том, чья кровь течет в жилах этого ребенка и с кем он в родстве. А если он будет похож на меня?

«На него», — видно, хотел сказать Вэй Усянь.

Цзян Чэн попытался представить то, о чем говорил Вэй Усянь. Сына, в котором не будут видны ни Цзяны, ни Юй, лишь это меланхоличное изящество, свойственное Вэнь Нину.

— Рано или поздно ты начнешь винить ребенка. В том, что он родился от неправильной матери. Цзян Чэн, не стоит все это и затевать. Зачем. Найди себе женщину правильной крови.

Цзян Чэну вспомнилась мать, ее гневный голос, отголосок давних слов.

— И что же ты собираешься делать? — сказал Цзян Чэн почти спокойно. Только кулак стиснул, и фиолетовая искра побежала по кольцу. — Дождаться, когда твой родственничек встанет на ноги, и сбежать? Странствовать по дорогам втроем — ты, он и младенец? А когда вы погибнете, два прекраснодушных идиота, что будет с ребенком?

— Цзян Чэн...

— Нет, скажи мне! Ты смеешь попрекать моих родителей, так я тебе напомню о твоих. Что будет с моим ребенком, если вы влезете в опасную историю и подохнете оба? А так случится, слышишь? Он и до двадцати не дожил, а сколько было тебе, когда ты погиб в прошлый раз, напомнить? Продержитесь вы долго? Или опять начнете спасать всех подряд, чтобы в итоге умереть ради чужих людей? И что будет с ребенком? Ты хоть понимаешь, как тебе повезло, что ты не издох в детстве, что мой отец вообще тебя искал и нашел? Кровью я его буду попрекать! Может, и буду, но от этого не умирают!

Вэй Усянь молчал. Цзян Чэн смотрел на озеро. В воде отражались белые облака, деревья, беседка.

— Я знаю, — тихо сказал Цзян Чэн, — мне тебя не удержать. Если ты захочешь уйти... Но ребенок... Я не собираюсь отбирать, но...

— Если потребуется, отберешь.

Голос Вэй Усяня звучал странно. Цзян Чэн глянул в посеревшее лицо и выругался.

— Ты сказать не мог, что тебе плохо?

— Да мне... — Вэй Усянь прикусил губу. — Нормально все, что ты так смотришь. Просто голова кружится.

Цзян Чэн подхватил его на руки и торопливо пошел. Будь и впрямь все нормально, Вэй Усянь бы вырвался или хотя бы попытался, но он прислонился головой к плечу Цзян Чэна и закрыл глаза.

В павильоне целителей Вэй Усяня тотчас чем-то напоили и велели лежать в покое не меньше стражи. Цзян Чэн снова поднял его на руки, осторожно, стараясь не тревожить, и отнес в комнату, где устроили Вэй Усяня и Вэнь Нина.

Это было небольшое помещение с одним окном, сейчас прикрытым ночными ставнями. Две кровати едва вместились сюда, между ними оставалось лишь узкое пространство, куда даже чайный столик бы не влез. Но все же по-своему комнатка была уютной: светлые стены, запах лекарственных трав. Едва заметно светились печати исцеления, начертанные на полу.

Вэнь Нин, завидев Вэй Усяня на руках у Цзян Чэна, встревоженно приподнял голову. Цзян Чэн шагнул было к пустующей кровати, но, взглянув на Вэнь Нина, уложил Вэй Усяня у него под боком. Тоненький как прутик, Вэй Усянь вряд ли бы сильно стеснил кого угодно. Вэнь Нин лишь с готовностью обнял его и стал щупать пульс.

Цзян Чэн неловко сказал:

— Присмотри за «сестрой». Вели, чтоб она лежала спокойно хотя бы стражу.

— Что-то случилось?

— Нет, — сказал Вэй Усянь.

— Мы поговорили, — прибавил Цзян Чэн устало.

Вэнь Нин мельком бросил взгляд на измученное лицо Вэй Усяня.

— Нам нужно покинуть Пристань Лотоса?

Небеса, да они и вправду родственники! Если не по крови, то по бестолковости уж точно. Как будто Вэй Усянь и в самом деле вложил в Вэнь Нина часть собственной личности. Или просто случилось чудо, божественное вмешательство, и два схожих дурака из всех людей в мире выбрали именно друг друга.

— Нет, вам нужно остаться! — не выдержав, рявкнул Цзян Чэн. — И перестать делать глупости. Хотя бы ради ребенка.

Вэнь Нин меж тем считал пульс Вэй Усяня. На крик он не отреагировал, только спросил мягко:

— Вам говорили, что ци родителя благотворно влияет на ребенка?

— Да.

— Если вы не торопитесь...

Куда ему было торопиться. Цзян Чэн устроился на самом краю кровати и положил руку на впалый живот Вэй Усяня, почувствовал там внутри крошечное существо, которое радовалось прикосновению его духовных сил. Вэй Усянь вздохнул и коснулся его руки.

— Спи, — сказал Цзян Чэн хмуро. — Просто поспи.

— Не могу же я все время спать.

— Думаю, у твоего... «братца» найдутся какие-то методы для этого. Да не смотри на меня так! Можно подумать, Пристань Лотоса такое ужасное место, что ты все уйти норовишь!

— Это лучшее место в мире, — сказал Вэй Усянь. — Я просто...

— Что?

— Не хочу, чтобы тебе было больно.

Где-то за стеной слышны были голоса, шаги, потом все смолкло. В полумраке все выглядело немного ненастоящим: лицо усталой девочки, которая смотрела на него с тоской и любовью, тонкий профиль ее брата.

Цзян Чэн смотрел и недоумевал: неужели Вэй Усянь сам не понимает? Ведь должен же он понимать.

— Мне больно, — сказал Цзян Чэн наконец, — когда тебя нет.

Actions

Kudos

Ninzoro, noface, Baypatatas, Go1lets, dusty_guest, Libelle_j, RitaNew, Red_Warbler, Deidratz, Kei_Murder_Mind_1, LinaTar, I_love_owls, Moryana, Rodchelskaya, Tasya2000, CharmingBasilisk, the_pink_peach, sleepyysalamiri, arieka, Nehima_Nay, Faceoutside, Shadow_Of_Moon, dalyeth, almost_chaotic_galaxy, xixstff, Spectalina, Kyctuk, Kiretz, It_is_my_cup_of_coffee, Koshka_na_verevochke, Arbenka, Sora_amat_lugal, reighnhilda, yuliya97, Ballada, GirlHooligan, cinaracoy, hellsgossip, kunna, Elga, Mecc, LeksyLaska23, Ashling_F, Peach_peach_peach, FuriousSquirrel, maya_kovsky, Iriya_Raid, kaiiidjuu, GrenkaM, Bastin6a, and 173 more users as well as 81 guests left kudos on this work!

Archive of Our Own

Actions

Work Header

Узы

seane

Summary:

Notes:

Work Text:

Actions

Kudos

Comments

Footer

About the Archive

Contact Us

Development