Work Text:
Первое слово, которое приходит Стиву в голову: мелкий. Сознание цепляется за него, но как-то вскользь, непрочно: слишком уж приятны связанные с этим словом ассоциации. Баки зовет его так — чаще веселья ради — не потому что вспомнил, а потому что Стив рассказал, и ему понравилось. Его забавляет звать Стива мелким на людях, недоумение в чужих глазах — бесценно, особенно, когда, наконец, выясняется, что мелкий — это он, огромный, как гранитный утес, и такой же мрачный капитан Роджерс.
Стив не задерживается на первом определении, второе — куда точнее — ничтожный. Он видит Гилмора Беннета — психотерапевта Баки — впервые в жизни, и думает неожиданно для себя: мелкое ничтожество. С недоумением думает и отчасти — с огорчением, настолько для него это нетипично. Он привык относиться к окружающим ровно, дружелюбно и открыто. До определенных пределов, конечно. Думать о человеке плохо, совершенно его не зная, не в его духе. А тут — ступор какой-то, желание закрыться, инстинктивное отторжение, как у животного, которое нюхом чует: этого — не принимать, он — чужак. Опасный чужак, желающий навредить.
В последний раз Стив чувствовал подобное к врачам, пожалуй, в сорок третьем, когда в его призывной карте раз за разом штамповалось безнадежное «4F»: не годен ни по каким статьям. Тогда, правда, все было проще, в глубине души Стив был согласен с упорством людей в белых халатах. Тогдашнего себя — щуплого болезненного мальчишку — он в армию бы тоже не пустил, врачи все-таки жизни спасать должны, а не толкать недоумков с патриотической кашей в голове на пусть и осознанное, но самоубийство.
Сейчас ситуация иная, может быть, потому что речь идет о Баки. Любой врач, будь он хоть трижды профессионал, в непосредственной близости от Баки заставляет Стива ощетиниваться яростно, до мутной пелены перед глазами. Капитан, в общем-то, человек вполне рациональный, свои симпатии-антипатии легко отодвигает в сторону, особенно на работе. Его раздражает даже не эта неприязнь, идущая откуда-то изнутри, а то, что он не может с ней справиться. Пытается, конечно, но понимает, что безнадежно проигрывает. Седой благообразный доктор не вызывает у него ничего, кроме отвращения.
Причин для этого множество, каждая минута общения наслаивает их одну на другую. Они сплетаются в хитроумный гордиев узел, в живой, мерзко шевелящийся клубок змей, а Стив, как назло, отвратительно владеет холодным оружием, чтобы рассечь его одним ударом. И дело тут даже не в том, что Беннет — очередной старый хрен, который знает, как лучше и ни секунды не сомневается в правильности своего мнения. Таких в жизни Стива перебывал уже косой десяток, если не больше, и все норовили приказывать, распоряжаться и помыкать. Дело в отталкивающей, раздражающей до зубовного скрежета манере называть Баки «он» или «пациент», и никогда — по имени. И в повадке — заносчивой, высокомерной и немного хвастливой — напоминающей Тони Старка.
Впрочем, все это мелочи. Все это можно понять, притерпеться к любым манерам, если человек этого достоин. Хочется ему пушить перед тобой свой богато украшенный академическими достижениями хвост? Да пожалуйста. Хорошему специалисту легко спускаешь с рук и самолюбование, и взгляд свысока, и дурное воспитание, если он действительно борется за тебя, как за себя самого. Если он — на твоей стороне, и цели у вас общие.
Стив видит психотерапевта Баки впервые, но этого достаточно, чтобы понять: нет у них никаких общих целей. Врач, который должен помогать Баки вернуться к нормальной жизни, только мешает. Причем мешает осознанно, с тайным умыслом, сути которого Стив пока не уловил. Он просто видит результат, и этот результат его совсем не радует.
С обязательных консультаций Баки возвращается мрачным и затравленным, замыкается в себе, прохладно отвечая на все вопросы «все нормально» или не отвечая вообще. Он не срывается, кажется, даже не злится. Просто устает до чертиков, выматывается морально так, что Стив кожей чувствует эту опустошенность, и не понимает, как с ней справляться. Баки не сопротивляется, терпеливо и ответственно посещает все предписанные сеансы, выполняет нудные упражнения, позволяет бесцеремонно, с каким-то садистским наслаждением копаться в своей голове. А потом сидит часами, уставившись в одну точку, не шевелится и ни на что не реагирует. Стиву приходится пускать в ход всю свою мягкость, все терпение, чтобы вывести его из этого состояния. Но потом приходит время следующей встречи, и все начинается сначала. Баки становится хуже, словно каждый визит к психотерапевту отбрасывает его к исходной точке. К тому, с чего они начинали несколько месяцев назад.
Баки тускнеет, как оплавленная свечка. Видения прошлого, которые вытягивают из него острыми крючьями по живому, заставляют отгораживаться, болезненно вздрагивать от каждого прикосновения, от каждого невзначай сказанного слова. Иногда Стиву кажется, что он заглядывает в узкое окошко в непробиваемой стене, за которой Баки совершенно один в окружении зловещих теней, в гибели которых ему некого винить, кроме себя. Стив смотрит на эту невыразительную тихую покорность и задыхается от жалости и бессилия. Он ждет, что терапия поможет, но она не работает, совсем.
Капитан Роджерс считает себя терпеливым человеком, очень терпеливым, почти до занудства. Его терпение кончается, когда угроза еще раз потерять Баки из гипотетической превращается в реальную. Он не звонит, не сообщает о своем визите. Просто приходит в офис психотерапевта, чтобы понять, что происходит. И видит: не зря пришел. Приди он пару дней спустя, было бы поздно.
Стив внимательно рассматривает невысокого полного человечка, почти не вслушиваясь в то, что он говорит. Хотя нет, не говорит — вещает, как древний оракул какого-то богом забытого храма. С такой напыщенной важностью, с такой непоколебимой уверенностью в собственном величии не о проблемах пациента рассказывать, а изрекать путаные пророчества.
Они беседуют уже минут двадцать, доктор вежливо обращается к Стиву «капитан Роджерс», сочувствие и понимание в его голосе густы, как деревенская сметана, и от этого подташнивает. Беннет сидит, вольготно развалившись на стуле, сцепив ладони на солидном животе, и как будто специально, желая задеть или пустить пыль в глаза, окатывает собеседника плотным потоком специфических терминов. Стив чувствует себя так, как будто попал под обстрел. Среди вполне понятных крупнокалиберных «адаптаций» и «социализаций» мелкой дробью свистят словечки, которых он никогда в жизни не слышал, и, если честно, ни разу об этом не пожалел. Ему почти нестерпимо хочется попросить доктора представить на минуточку, что он, Стив Роджерс, — олигофрен, и объяснить уже все по-человечески.
Стив нетерпеливо постукивает пальцами по колену, прикидывая, будет ли уместно прервать излияния психотерапевта прямо сейчас или все-таки лучше дождаться, когда поток иссякнет сам собой. Гилмор Беннет замечает это вежливое нетерпение и понимает, что пора закругляться.
— В общем, что я хочу сказать, капитан Роджерс, — заканчивает он свою пространную речь. — Ваша лидерская позиция и ваш авторитет провоцируют у пациента отказ от собственного суверенитета и формирование устойчивой психологической зависимости. И лично я, — он делает акцент на слове «я», — считаю эту зависимость пагубной.
— Его зовут Джеймс Барнс, — хмуро перебивает Стив, пытаясь поймать неуловимый взгляд.
— Что, простите?
Доктор изумленно приподнимает брови с таким выражением, словно на великосветском мероприятии ему вместо дорогого шампанского предложили бутылочного пива и чипсов. И впервые смотрит прямо в глаза — ощущение странное, как будто Стив перестал быть невидимкой и сливаться с окружающей обстановкой.
— Вашего пациента, — повторяет Стив. — Его Джеймс Барнс зовут. Но это так, к слову. Продолжайте, пожалуйста, что вы там говорили, или вы уже закончили?
— А на чем я остановился?
— На том, что мой авторитет и моя лидерская позиция заменяют Баки мозг, — Стив изо всех сил старается сгладить язвительность. — Я, конечно, с этим не согласен, но мое мнение вас не слишком интересует, да, док?
Доктор Беннет тонко улыбается, и эту отеческую снисходительную ухмылочку нестерпимо хочется стереть с его самодовольного лица. Желание так сильно, что у Стива начинает ощутимо покалывать в сбитых на последней тренировке костяшках пальцев. Он беззастенчиво разглядывает доктора, отстраненно замечая, что тот растерян и как будто испуган. Видимо, наслушавшись о мягкости и воспитанности капитана, он попросту не ожидал такого жесткого поведения. Стив пропустил базовый курс психологии мимо ушей, но по собственному опыту знает: человека в замешательстве легко прижать к стенке, если не дать ему опомниться. И Стив не дает.
— Вы его боитесь? — спрашивает он в лоб, почти полностью копируя снисходительную ухмылку доктора. — Так сильно боитесь, что готовы рискнуть своим положением и репутацией, лишь бы избавиться от этого страха?
Доктор продолжает улыбаться, но уже не так самоуверенно. Проницательность Стива действительно приводит его в замешательство. Здесь, в этом кабинете, прямо на том стуле, на котором непринужденно расположился капитан, сидели сотни боевиков ЩИТа с уровнем развития кухонного табурета, доктор Беннет их и за людей-то считать не привык. А этот и слушает внимательно, и говорит по существу, и раскусил сразу — вот что удивительно. И за Барнса, кажется, глотку перегрызть готов любому.
— Мне говорили, капитан, что вы прямолинейны, — дипломатично изрекает доктор, но брезгливый испуг в глазах спрятать не успевает. — И что у вас двоих… ммм… особые отношения. Но то, что вы говорите, не имеет ничего общего с действительностью. Я Барнса не боюсь. Правда, это не мешает мне считать, что он опасен.
— Опасен? — Стив пропускает мимо ушей фразу про отношения, вестись на такое было бы глупо. — Для кого?
— Для общества! — раздраженно восклицает доктор. — Для всех окружающих! Для вас, капитан Роджерс, для самого себя, в конце концов. Я, как специалист и как врач, не могу допустить, чтобы этот человек спокойно расхаживал по улицам, а все вокруг делали вид, что ничего не происходит. Он эмоционально неустойчив. Он еще контролирует себя, когда вы рядом, но что случится, если он должен будет действовать самостоятельно, предугадать сложно. Барнс не может функционировать, как полноценная личность. Если уж вы хотите говорить начистоту, я буду настаивать на его изоляции.
— Это и есть предлагаемое вами решение проблемы? — болезненно морщится Стив. — Закрыть и забыть?
— Барнс — уникальный случай, чрезвычайно сложный, — доктор начинает осторожничать. — Иного пути я просто не вижу, капитан Роджерс. Я не говорю, что изоляция должна быть постоянной, но…
— Значит, все-таки боитесь, — Стив устало трет висок, в котором нестерпимо давит что-то. — В клетке и на цепи мы вам нравимся больше. Ну что же, — он пожимает плечами, — я узнал все, что мне было нужно, благодарю вас.
— И каковы ваши выводы?
Стив поднимается, аккуратно снимает с вешалки куртку, медленно одевается, размышляя, что именно должен сказать. И должен ли вообще. Мелкое ничтожество, думает он опять, но уже не осуждает себя за это. Отвращение перехватывает горло, хочется выйти вон из кабинета, из здания, на воздух, подальше от этого трусливого слизняка и его испарений, чтобы опять нормально дышать и думать. Ответ приходит сам собой.
— Баки на консультации ходить больше не будет, — говорит Стив, надевая перчатки. — На ваши консультации, доктор. Считайте, что его освободили от необходимости общения лично с вами.
— Кто освободил, капитан Роджерс? — запальчивое восклицание звучит как-то по-детски, несерьезно. — И под чью ответственность?
Стив оглядывается уже у двери.
— Я, — просто говорит он. — Я освободил. Под свою собственную ответственность. Завтра же я подам рапорт о смене психотерапевта, потому что то, как вы обращаетесь с данным конкретным пациентом, — на этом слове у Стива дергается рот, — это не просто нарушение врачебной этики. Это преступление. Я больше не позволю вам распоряжаться его жизнью, вы и так уже достаточно наворотили.
Доктор Беннет поднимается с кресла, нависая над столом всей своей облаченной в белое тушей. Прижимает короткопалые лапки к столу. Наверное, ему кажется, что выглядит он внушительно, но Стиву внезапно становится смешно. Он даже хмыкает, не сдерживаясь, и эта неприкрытая насмешка заставляет доктора вскипеть.
— Прекрасно! — цедит он злорадно, бешенство срывает с него маску дружелюбия. — Я рад, что именно вы берете на себя ответственность за Барнса, потому что лично я не желаю отвечать за гору трупов, которую ЩИТу придется запаковать в красивую обертку, когда он сорвётся. Когда, капитан Роджерс. Не если! И вот еще что, — тусклые глаза доктора презрительно щурятся, — при первой же возможности я подниму вопрос о вашей профессиональной пригодности. Вы пристрастны, вы его выгораживаете, а это не идет на пользу делу.
— Рискните, — Стив пожимает плечами и открывает дверь.
Разговор закончен, продолжать его бессмысленно, иначе он сорвется прямо сейчас. Видимо, доктор плохо представляет себе, в кого Стива превратили однажды, если с такой беспечностью играет с огнем.
— Ты мне угрожаешь, Роджерс? — Беннет резко меняет тон, переходит на «ты», срываясь на сиплый фальцет.
— Нет, — от холодного, невыносимо спокойного взгляда голубых глаз психотерапевту вдруг нестерпимо хочется куда-нибудь в темный угол, — я предлагаю тебе рискнуть, дерьмо трусливое.
Стив отворачивается и выходит, не слушая несущиеся в спину угрозы. В голове — белесая пелена, в ушах шумит, сердце колотится где-то в горле. Изолировать, думает он с каким-то яростным исступлением. Тебя самого надо изолировать, потому что подпускать такого к людям с психическими травмами просто немыслимо.
Только через пару десятков метров Стив понимает, что идет слишком быстро, стискивает руки в кулаки до боли, а все встречные замирают в испуге и жмутся поближе к стенам. Он сбавляет шаг, заставляет себя расслабиться — силой, через «не хочу», он это умеет — а потом вдруг думает не без мстительного удовольствия, что врежет Фьюри, если тот еще раз позволит какой-нибудь сволочи вроде Беннета приблизиться к Баки. Плевать на трибунал. Плевать на все. Они с Баки заслужили, чтобы их оставили в покое.
****
Стив находит Баки в закрытом спортивном клубе — в одном из двух мест в Вашингтоне, где его гарантированно можно застать: он либо дома отсиживается, либо проводит свободное время здесь. Владелец клуба — бывший боевик ЩИТа — прекрасно осведомлен, кто такой Зимний Солдат, но никаких сомнений или опасений по этому поводу не испытывает. Скорее, наоборот, доволен до чертиков, что может оказать услугу капитану и его закадычному другу. Он даже денег с них не берет, хотя сконфуженный такой щедростью Стив неизменно предлагает. Баки здесь не беспокоят без серьезного повода. Для тренировок ему предоставлен отдельный небольшой зал, оборудованный всем необходимым, предназначенный специально для таких вот экстренных случаев.
Когда Стив заходит, стараясь сделать это по возможности бесшумно, его все еще потряхивает от напряжения после разговора с Беннетом. Он переводит дух, садится на скамью почти возле дверей. Все лишнее тут же вылетает из головы, потому что «экстренный случай» как раз отрабатывает приемы рукопашной схватки, вооружившись кинжальным ножом — любимым оружием прежнего и нынешнего Баки. Рядом на расстоянии метра синхронно движется до оторопи натуральная голограмма — широкоплечий высоченный солдат в камуфляже. Кажется, это специальная обучающая программа, которую Баки тестирует по просьбе отдела разработки вооружений компании «Старк Индастрис». Стив появляется как раз в момент оттачивания деталей техники «кругового» боя — той, которую Баки предпочитает всем остальным.
Он непревзойденно хорош и в «линейном» бою, безупречно владеет еще целым рядом приемов, Стив убедился в этом на собственном опыте, когда совсем недавно встал с ним в пару для отработки волновой техники. Баки тогда даже от пластикового ножа отказался, вел тренировку голыми руками, двигался неуловимо и легко, как тень, не позволяя Стиву выйти из зоны поражения, филигранно удерживая его ровно на том расстоянии, на котором только и возможно наносить смертельные удары.
Стив помнит, что его здорово прибило тогда собственное дилетантство. Капитану Америка нечасто приходится чувствовать себя беспомощным щенком. Он даже рассмеялся, когда Баки после тренировки флегматично заявил, что не поставил бы на него в ближнем бою. С таким противником, как ты, ответил Стив, притягивая его за шею и целуя на глазах у всех, я бы сам на себя не поставил. Баки улыбнулся, не отстраняясь, и сказал, что Стиву повезло, потому что таких, как он, больше не делают.
Наблюдать со стороны, как Баки тренируется, — одно из самых сильных переживаний, ни с чем не сравнимое удовольствие, от которого Стиву не отказаться. Он подсел на этот кайф буквально, как иные подсаживаются на порошок или алкоголь. Баки завораживает до полного ступора, до иррационального холодка в груди, как и все, кто способен вытворять невозможное — всем собой, с полной самоотдачей, с максимально возможным выходом за любые существующие границы, и все же иногда — немного дальше. И это такой восторг, такое острое наслаждение, что Стиву каждый раз отчаянно хочется расплакаться.
Бой — всегда зрелище, опасное и неприятное зрелище. Тщательно отрепетированное театрализованное представление. Все профессионалы, которых довелось знать капитану — да и он сам, что греха таить, — выходят на площадку, как на подмостки, дерутся с легким оттенком показушности. Баки дерется иначе — и от этого за мгновение начисто сносит крышу. Это не роль, не маска, он не играет ни секунды — он проживает каждое мгновение схватки, наполняет ее собой без остатка и сам наполняется ей, врастает с мясом, каждым вдохом, каждым выдохом, каждым атакующим броском и изящным уклонением. Плавится в воздухе и позволяет воздуху плавиться в себе. Это невероятно красиво — и очень страшно, до суеверного ужаса страшно.
Баки замечает Стива сразу, как только он появляется в зале, но не отрывается от своего занятия. Стив не в обиде, так всегда было, с самого начала, даже в юности, когда интересы переменчивы, как ветер: ничего не бросалось на полдороги, будь то скучная книга или глупый и донельзя сентиментальный фильм, выматывающая работа в порту или помощь Стиву в типографии. Метаморфоза, которая привела к возникновению Зимнего Солдата — такого, какой есть, ужасающего в своем совершенстве — стала лишь отражением перфекционизма прежнего Баки. Тот Баки стремился стать лучшим во всем, чем занимался. Этот — стал лучшим в том, чем заниматься вообще не стоило. Но Стив еще помнит холодный блеск в серых глазах, который появлялся, когда Баки брался за нож. Пристрастие Зимнего Солдата к холодному оружию — от сердца, от тайных желаний, от всего, что, в конце концов, приводит на верный путь. Или к верной смерти.
Теперь режущего блеска нет, зато есть четкость контура и чернота тени. Есть полное слияние. Тело, превращенное в эфес, в продолжение обоюдоострого кинжального лезвия. У Баки нет излюбленных боевых стоек, он не делит позиции на левосторонние и правосторонние. Ему, кажется, вообще безразлично, с какой руки начинать. Самообучающаяся программа копирует его движения, плавное перетекание из одного положения в другое, мягко скользящее запястье, «пишущий» захват, рисующий в воздухе восьмерки нож. Стив понимает, что отработав блок упражнений для бойцов с ведущей правой, Баки мгновенно повторяет тот же блок, но с акцентом на левую сторону — полностью зеркально, без всяких заминок. И он живет в этом, живет на полную катушку. Это какое-то чертово откровение, священнодействие, от которого впадаешь почти в фанатичное исступление: люди не могут так.
Баки неуловимым движением отправляет нож прямо в центр висящей на дальней стене мишени и сдирает с себя датчики. Какое-то время отдыхает, соскользнув на пол в поперечный шпагат и закрыв глаза. Стив слышит его тяжелое размеренное дыхание. Майка мокрая насквозь, капли пота стекают по вискам, из-под волос по шее, по влажным ключицам, по груди, и Стиву хочется — нестерпимо хочется — подойти, поймать одну такую пальцами, провести рукой по прохладной коже, по шрамам на стыке металла и живой плоти. Коснуться этих загадочно сомкнутых губ губами. Но он не двигается с места: Баки сейчас трогать нельзя, он еще не закончил.
Наконец, он открывает глаза, поднимается легко, улыбается Стиву, и Стив — все еще с бешено стучащим от волнения сердцем — так же умиротворенно улыбается в ответ. Баки садится на пол прямо у ног, уверенно кладет ладонь Стиву на бедро, поглаживает, прижимается спиной к торцу скамьи. Тихая радость в спокойных серых глазах — единственное, что имеет значение. Если и беспокоиться о чем-то — так только о том, чтобы она никуда не исчезла.
— Что с лицом? — спрашивает Баки, довольно похоже изображая обалдевшего Стива.
— У меня от тебя крыша едет, — честно отвечает тот, сжимая чуть влажные теплые пальцы.
Баки молча усмехается, невысказанное «взаимно» повисает в воздухе. Иногда им совершенно не нужны слова, чтобы понять друг друга. Возбуждение обволакивает мягко, почти вкрадчиво, наплывает короткими волнами, отдается легкой дрожью во всем теле. Стив и на это подсел тоже, никакой другой наркотик не возьмет сильнее, не проникнет глубже, не доставит более острого наслаждения, чем этот.
— Привет, кстати, — говорит он мягко.
Плавно склоняется к запрокинутому расслабленному лицу, целует — кончиком языка по нижней губе, по самому краешку, обрисовывая контур, — и чувствует солоноватый привкус. Баки все так же молча запускает металлические пальцы в светлые волосы на затылке, отвечает нежно, неторопливо слизывает с губ Стива жесткость, словно говорит: вот я, я здесь, расслабься, будь таким, каким я хочу тебя видеть. Будь собой. Стив расслабляется, становится мягче, позволяет напряжению отпустить. Поцелуй быстро перестает быть невинным — они давно разрушили все преграды, уничтожили все, что держало на расстоянии, и не то чтобы это получилось совсем безболезненно.
— Мне в душ надо, — почти стонет Баки, когда ладонь Стива оглаживает влажную шею, шрамы на левом плече, касается напряженного соска под тканью майки.
— Возьми меня с собой, — шепчет Стив, продолжая целовать.
— Классная идея, — Баки смешно фыркает, — тут как раз общие душевые. Я тебе спинку потру.
Они переглядываются, улыбаются почти синхронно каждый собственным мыслям. Кто из них эфес? Кто — лезвие? Не разобрать теперь — так все переплавилось. Баки оказывается на коленях между широко разведенных бедер Стива, осторожно, но сильно оглаживает возбужденный член под тканью джинсов. В светлых глазах — просто черти пляшут, этого лучше не видеть, но как тут не смотреть…
— Плевать, — Стив решительно поднимается на ноги, прижимает Баки к себе, запуская ладони под резинку спортивных штанов, гладит нежную прохладную кожу, — мы заблокируем дверь.
— Ответ не мальчика, но мужа, — смеется Баки.
Он не отлипает от жесткого тела — такого большого и такого покорного в этом неутолимом взаимном голоде, а потом тянет Стива за руку куда-то в угол. Тот позволяет вести себя — никогда не был ведомым, но сейчас позволяет. Позволяет легко толкнуть себя в грудь, прижать спиной к стене, только с прерывистым вздохом подается чуть вперед, когда руки — теплая и прохладная — проникают под футболку, цепляют соски, скользят по ребрам вниз, к поясу джинсов.
— Давай по-другому, — губы почти касаются мочки уха. — Сюда никто не войдет.
От тихого интимного шепота и от того, что вот-вот произойдет, у Стива волоски на руках встают дыбом. Баки опускается на колени, подцепляет металлическими пальцами пряжку ремня. Стив чуть вздрагивает от холодных прикосновений к животу, перехватывает руку, смотрит сверху вниз плывущим взглядом. Сопротивляется — он не хочет брать сейчас, он хочет отдать, пусть ничтожно мало — но все же. Отблагодарить хотя бы как-то за спокойное сияние в серых глазах.
— Не дергайся, — Баки касается губами живота, тянет вниз джинсы вместе с бельем, перехватывает член удобнее и влажно, мучительно медленно оглаживает языком по всей длине. — Я хочу. Так.
Выдержки Стива хватает только на то, чтобы вымученно кивнуть, сдаваясь: делай со мной, что хочешь, я — твой. Весь твой — ничей больше.
Он прижимает горящие ладони к прохладной стене и закрывает глаза.
****
В небольшом кафе в самом центре Джорджтауна вечером становится многолюдно. Не слишком, в меру, но все равно чуть оживленнее, чем хотелось бы. Стив вообще Джорджтаун не жалует: оказавшись в Вашингтоне, он с первого взгляда влюбился в парки Капитолийского холма и старинные особняки Калорамы, в тихие уютные скверики, мгновенно зазвучавшие в унисон с его потребностью к уединению. А вот прелестью более шумных мест вроде Адамс-Морган и гудящей ночи напролет набережной Потомака он не проникся до сих пор, хотя живет здесь уже три года.
Стив не любит места скопления посторонних, не важно, рестораны это, ночные клубы, куда их с Барнсом периодически таскает Наташа, Пятая авеню в канун Рождества или стадион «Фенуэй Парк» во время домашних матчей «Бостон Рэд Сокс». И Баки с некоторых пор разделяет эту нелюбовь.
В толпе Стиву неуютно, с его фактурой не затеряешься, многие узнают, таращатся бесцеремонно и даже пальцем показывают, как будто он голый. Если же рядом Баки, а он обычно рядом, и не слишком прячет левую руку, а он обычно не прячет, чужое внимание становится попросту навязчивым. Это раздражает, если не сказать хуже. Не то чтобы Стиву не нравились люди, просто дома, вдали от нахальных взглядов, снимков на смартфоны исподтишка и периодически подходящих за автографом детишек, куда спокойнее.
В это кафе они забредают случайно по дороге домой из спортивного клуба. Стив совсем не в настроении, у него другие планы на вечер, но Баки предлагает зайти ненадолго, и он, поразмыслив, соглашается. Им все же нужно адаптироваться, привыкать, чаще бывать на людях — им обоим — потому что сказанное доктором Беннетом о психологической зависимости не лишено рационального зерна. Несмотря на острую неприязнь, Стив не может не признать его правоты. Зависимость есть. И речь тут не только о Баки.
Баки пьет воду со льдом, с интересом рассматривает окружающих. Официанты суетятся, как заполошные, вечером в пятницу всегда большой наплыв посетителей. Парочки жмутся друг к другу на мягких диванчиках, переговариваются вполголоса, улыбаются. Солидные представители не самых бедных семейств Вашингтона гордо восседают за круглыми столами, накрытыми скатертями такого белого цвета, что к ним и прикоснуться-то страшно, и чинно хлебают что-то из дорогого хрусталя.
Симпатичные барышни за соседним столиком — настоящие гетеры двадцать первого века, роскошные и холеные, — хохочут, флиртуют напропалую с молоденьким официантом, который сохраняет бесстрастное лицо, но уже заметно нервничает, и уши у него горят, как рубиновые. Юбки на юных созданиях такие короткие, что не прикрывают, а скорее, тщательно оголяют самое убойное оружие из женского арсенала — длинные, гладкие ноги. Иногда Стиву кажется, что проживи он еще сто лет, все равно не сможет привыкнуть к воцарившейся в почти пуританской Америке свободе нравов.
В мирную картину пятничного вечера не вписывается только парень у бара. Очень молодой, на вид лет двадцать — не больше. Какой-то он слишком растрепанный и нервный. Стив замечает его сразу, как только они заходят, и мгновенно напрягается. Что-то в этом парне цепляет, поднимает внутри смутную тревогу. Пустое лицо, наверное. Такие лица бывают у людей, когда они внутренне готовятся к какому-то отчаянному шагу. Девушка бросила, решает Стив, а потом его отвлекает вежливый официант, предлагающий занять столик в дальнем углу, и парень у бара напрочь вылетает из головы.
— Нынешняя мода — это что-то, — Баки многозначительно приподнимает бровь и едва заметно кивает головой в сторону хохочущих девиц. — Кто бы мог подумать, а, Стиви? И ста лет не прошло, а девчонки по харчевням нагишом ходят.
— Просто праздник какой-то, — буднично говорит Стив, бездумно листая меню — есть ему совершенно не хочется. — Тебя напрягает?
— Да нет, — Баки пожимает плечами, непринужденно растекаясь в кресле. — Меня напрягало бы, если бы нагишом по барам разгуливал ты.
— Взаимно, кстати, — серьезно замечает Стив, скользя взглядом по расстегнутому вороту рубашки. — Застегнись на все пуговицы, будь любезен.
— Только если ЩИТ пересмотрит твой костюм, — парирует Баки.
Он смеется тихо, очень искренне. И смотрит так, что Стива насквозь продирает, и пальцы сводит судорогой, и он начинает жалеть, что их вообще занесло в это треклятое кафе, что он не может коснуться, запустить руку в темные волосы, которые мягко блестят под низко висящей над столом лампой и чуть вьются после душа. Людей вокруг слишком много. И оба они, конечно, не остались незамеченными. Баки считывает его желания, опускает ресницы, словно невзначай сдвигает ногу, касаясь колена Стива под столом. К черту, думает Стив, и накрывает расслабленно лежащую на столе руку Баки своей.
— Я сегодня навестил милейшего доктора Беннета, — нехотя признается он. — Мы с ним немного побеседовали о проблемах самоконтроля.
— Вот как, — Баки отодвигается, заметно напрягаясь, губы у него белеют. — А я-то всю голову себе сломал, чего ты вдруг сам не свой. И как тебе мой чудо-врач?
— Редкостная гнида, — честно отвечает Стив. — Угрожал мне дисциплинарным взысканием и отстранением от должности. Как выяснилось, он тебя боится до усрачки. Мудак.
Из уст обычно сдержанного Стива все это звучит настолько неожиданно, что Баки опять смеется и требует детали. Стив обстоятельно пересказывает весь разговор от начала до конца, стараясь ничего не упустить, и с облегчением замечает, как тревога, копившаяся все это время, постепенно оставляет Баки. За то, чтобы отстоять эту безмятежность, Стив готов еще сто раз перессориться со всей верхушкой ЩИТа — да хоть с правительством Соединенных Штатов, ему все равно. Лишь бы от Баки отстали все эти беннеты и фьюри с их идиотской паранойей и склонностью во всем видеть угрозу.
— Я не верю в то, что ты не можешь себя контролировать, Бак, — Стив легонько поглаживает теплую ладонь. — Ни секунды не верю. Так что Беннет может засунуть себе свои подозрения куда подальше.
Баки хмыкает многозначительно.
— Ты его быстро раскусил, — металлические пальцы тихонько постукивают по стенке пустого стакана. — Мне только после пятого занятия стало более-менее понятно, куда он клонит.
— Надо было сказать мне, Бак. Я бы раньше вмешался.
— Зачем? — Баки пожимает плечами. — Ты не можешь решать мои проблемы до бесконечности. Мне надо учиться справляться самостоятельно.
Знаю, отвечает Стив одними глазами. Он уже почти готов повторить вслух то, что Баки сказал ему однажды, много лет назад, когда они стояли у дверей его квартиры сразу после похорон матери Стива. Ты справишься и один, сказал он тогда, но тебе не обязательно. Раздели это со мной, не отстраняйся. Переложи часть тяжести на мои плечи — вместе мы справимся быстрее. Стиву ужасно жаль, что Баки не помнит почти ничего. Что там, где у Стива до сих пор болит и кровоточит, у Баки — лишь белый свет и неясные тени. И пускай эти тени никогда не обретут плоть и кровь, Стив согласен стать его памятью, нести в себе их общее прошлое до самого конца. Кто эфес, кто лезвие, господи боже.
— Давай уйдем отсюда, — просит Стив и шарит по карманам в поисках бумажника.
Конец его фразы заглушает грохот выстрела.
****
Когда первое замешательство проходит и стихают истеричные возгласы, Стив осторожно косится в ту сторону, откуда идет звук, и видит того всклокоченного нервного парня, который отирался у бара. В трясущейся руке он сжимает револьвер, ни в кого конкретно не целясь. Просто водит им по кругу туда-сюда перед бледными до синевы лицами злополучных посетителей кафе.
— Никому не двигаться! — истерично орет он, дико озираясь. — У меня пистолет!
— Вот блядь, — шипит Стив сквозь зубы.
"Только этого не хватало", — отчетливо читается на его лице. На лице Баки — та же досада, смешанная с раздражением. Он мгновенно подбирается, ощетинивается хищно. Осматривается, оценивает обстановку: его место в мертвой зоне, из той точки, в которой застыл трясущийся в панике горе-террорист, Баки не видно. Серые глаза становятся ледяными и темными, он пристально смотрит на Стива, прикладывает указательный палец к губам, мол, тихо, не шуми. И, не обращая внимания на яростный взгляд, бесшумно выскальзывает в приоткрытую дверь подсобки.
В бешенстве царапнув ногтями скатерть, Стив встает с места, поднимает руки, чтобы парень видел его пустые ладони, и медленно — шаг за шагом — идет между столиков к бару. Юнец — дилетант, это видно невооруженным глазом — он в истерике, его заметно потряхивает. Ни концентрации, ни выдержки, ни хладнокровия, какие присущи настоящим профессионалам. Одиночка с коллекционным шестизарядным «Смолл фрейм», и одна пуля уже в потолке. Он или спятил, или обдолбался, или в отчаянии, и обезвредить его было бы минутным делом, если бы не чертова куча людей вокруг.
Заметив Стива, парень переключается на него, перестает следить за остальными, целится прямо в грудь.
— Стой! — рявкает он. — Не подходи ко мне!
— Хорошо, — легко соглашается Стив. — Я могу говорить и отсюда. Спокойно, парень, спокойно.
Он замирает, пытаясь установить зрительный контакт. Безумный взгляд ускользает, мальчишка явно не в себе, зрачки у него расширенные, белое потное лицо то и дело сводит судорогой. Он точно под кайфом, слишком уж дерганый, и это плохо, наркоманы чаще всего непредсказуемы. Роджерс еще раз показывает ему пустые ладони — совершенно спокойно и расслабленно — и молится, чтобы никакому придурку из посетителей не приспичило геройствовать. Главное сейчас — приковать внимание к себе и дождаться появления Баки.
— Я капитан Стивен Роджерс, служба "ЩИТ", — негромко, чтобы не перепугать обдолбанного идиота еще сильнее, произносит Стив. — Спокойно, приятель, я не вооружен, видишь? Как тебя зовут? Мы можем обсудить твои требования?
Несмотря на миролюбивый тон, парень начинает дергаться еще сильнее. Его паника почти физически ощутима, кажется, он просто не представляет, что делать дальше. Какой-то капитан Роджерс — откуда он только взялся? — путает ему все карты.
— Я хочу миллион долларов наличными! — выкрикивает он и тычет пистолетом в сторону Стива. — Через час к дверям этого кафе! И машину! И чтобы меня никто не преследовал! Или я всех тут перестреляю!
Стив с трудом удерживается, чтобы не закатить глаза от досады. Требования у мальчишки — полный улет, под стать всей этой операции по захвату заложников. Такие же дурацкие. Миллион долларов и авто — это уж, как водится. Стандартный бред любого недоноска, насмотревшегося современных боевиков о крутых парнях. Откуда вообще взялась эта сумма? Это такой эквивалент мечты о красивой жизни? Странное дело: этот недоумок додумался до того, чтобы спереть у кого-то — у отца? деда? — оружие, притащиться с ним в переполненное кафе, но совершенно не подумал о том, как у него получится перестрелять пятьдесят человек из шестизарядного револьвера. Впрочем, достаточно и пяти трупов, чтобы их с Баки закрыли на веки вечные за самодеятельность. Баки, Баки, где же ты, мать твою?
Стив сосредоточенно делает вид, что размышляет над требованиями, и совершенно серьезно говорит:
— Вполне приемлемо. Давай так, я сейчас свяжусь со своими людьми, изложу им твои условия. Уверен, что через час ты получишь все, что тебе нужно. Ты мне так и не сказал, как тебя зовут. Скажешь? Нет? — Стив кивает, словно признавая за террористом право остаться безымянным. — Как хочешь. Какая машина тебе нужна? Что-нибудь помощнее, наверное, да?
Голос звучит спокойно, низко, почти обволакивающе. Стив откровенно тянет время — любой другой это уже бы понял, но парень не чувствует подвоха, задумывается и на пару секунд выпадает из реальности. Этого хватает, чтобы сделать еще шаг. Баки появляется справа, откуда-то из-за бара — стремительный, как призрак, — бесшумно преодолевает несколько метров, которые отделяют его от фигуры с пистолетом. Глаза у него такие, что Стива вдруг осеняет, почему Фьюри никогда не ставит их в пару во время миссий. Ему незачем на это смотреть. Незачем видеть, как место Баки занимает Зимний Солдат.
За секунду до решающего броска Баки все портит бармен. Неловко покачнувшись, видимо, от волнения и шока, он локтем сталкивает на пол бутылку. Звон бьющегося стекла в напряженной гулкой тишине кажется просто оглушительным. Парень резко вскидывается, и Баки опаздывает всего лишь на мгновение. Грохот двух выстрелов сливается воедино, болезненно бьет по ушам, тонет в истеричном женском визге. Стива резко толкает в грудь и в живот, чуть ниже мечевидного отростка — это совсем не больно, просто горячо до жжения. Пару секунд спустя носоглотка и рот заполняются вязким металлом, кровь выплескивается толчками, течет по подбородку. Легкое прострелил, понимает Стив. Вот кретин...
По кафе над головами проносится какой-то тоскливый, звериный вой — сначала тихий, сдержанный, но усиливающийся по нарастающей. Все одновременно вскакивают с мест, опрокидывают стулья, ломятся кто куда, отпихивая друг друга и вопя что-то нечленораздельное.
Револьвер отлетает в сторону, металлические пальцы сдавливают тощую, заросшую шею прямо под челюстью. Парень хрипит, бьется судорожно, обдирает пальцы о пластины. Стив знает, что услышит в следующий момент — тихий, безнадежный хруст ломающихся шейных позвонков. Плавно опускаясь на колени, он ловит обращенный в себя, безумный взгляд серых глаз и отрицательно качает головой.
— Нет, Баки. Нет.
Падая ничком на пол, Стив еще успевает удивиться, что ничего не слышит.
****
Вкус железа во рту — густой, мерзкий, как будто маслянистый — только усиливает тошноту и головную боль, от которой, кажется, мозги вот-вот превратятся в кровавую кашу. От каждого вдоха и выдоха в груди и в животе печет невыносимо, будто металла расплавленного закачали во внутренности, перемешали и оставили так — кипеть медленно, поджариваться на слабом огне. Стив с мучительным усилием разлепляет ресницы, открывает глаза, морщась от слабого света, мутно разглядывает безупречно белый потолок. Кажется, он в больнице — пронзительный писк, ввинчивающийся в виски, не может быть ничем иным, кроме звука подключенного аппарата жизнеобеспечения.
Стив с трудом осматривается, перекатив тяжелую голову по подушке. И в груди нежно сжимается что-то. Баки спит рядом, уткнувшись лицом в руки, но даже во сне не отпускает, греет пальцы Стива, бережно уложенные на металлический локоть, живой ладонью. Он просыпается мгновенно, лицо у него помятое, хмурое, на небритой щеке — розовые мягкие рубцы от пластин протеза. Это так по-детски трогательно, что Стив даже находит в себе силы улыбнуться.
— Привет, — хриплым после сна голосом говорит Баки. — Как ты?
Стив невозмутимо пожимает одним плечом: жить буду.
— Фьюри приезжал, — сообщает Баки, внимательно осматривая бескровное лицо, цвет которого почти сливается с белым цветом наволочки. — Просил передать, когда очнешься, что отстранил Беннета от участия в моей реабилитации.
— Тот парень… — хрипит Стив. — Ты…
— Я не убил его, — усмехается Баки, прикусывая обветренную нижнюю губу. — Мне очень хотелось, знаешь, просто нестерпимо. И хочется до сих пор. Но я подумал: к черту, пусть с ним полиция разбирается. А я всегда могу убить тебя, придурка, за то, что лезешь, куда не просят.
Стив умиротворенно улыбается самым краешком губ — на большее просто нет сил — сглатывает слюну с привкусом крови и смотрит на мрачного Баки с нежностью. Тот поднимается, одновременно заправляет растрепанные волосы за уши. Склоняется низко, легко прикасается пальцами к родинке на щеке и тут же прижимается к ней губами, целует подбородок, горло — там тоже родинка, очень заметная, яркая.
— Не так, — беззвучно просит Стив, и Баки, поняв его, легко касается губами губ.