Work Text:
— Фалько сегодня обогнал Габи на тренировке, — неожиданно говорит Порко, поворачиваясь к Райнеру. Его глаза блестят в темноте, искрятся каким-то то ли ехидством, то ли просто хитростью. — Чего это он?
“Чего это ты, — думает Райнер, — после секса вспоминаешь кандидатов в войны?”
Но он ничего такого не спрашивает. Лишь пожимает плечами, старательно делая вид, будто не понимает, чего вообще Порко докопался до мальчишки.
— Не вижу ничего удивительного, — бормочет Райнер. — Все хотят стать почетными элдийцами. Учитывая прошлое Фалько, ему следовало…
— Учитывая его прошлое, ему следовало с самого начала проявлять себя, — отрезает Порко. — Желания в нем было еще меньше, чем в тебе.
— Я всегда хотел стать обладателем бронированного, — возмущается Райнер, но выходит как-то лениво. Спорить всерьез ему сейчас совсем не хочется.
— Ага. Чтобы папаша признал в ублюдке-элдийце своего сына. Не пытайся мне сейчас доказать, что тебе хоть когда-то было дело до Родины.
— Да пошел ты.
Порко говорит правду. Обижаться на него глупо, тем более, что на деле мало кто из кандидатов действительно хочет рисковать своей жизнью ради Марлии. Даже у детей есть свои мотивы: желание защитить семью, желание дать ей жизнь получше той, что есть сейчас. Или желание спасти того, кто дорог тебе. Конечно, есть и такие как Порко или Габи. Райнер не знает, сколько времени понадобится племяннице, чтобы понять, как сильно она заблуждалась, пытаясь стать почетной элдийкой. И не спрашивает, в какой момент Порко понял, что все, во что он верил — ложь. За такое можно и в морду получить. Хотя Райнеру и не привыкать, лишний раз провоцировать Галлиарда ему не хочется.
— Ну так что там с Фалько?
Райнер устало вздыхает. Следовало ожидать, что Порко не отстанет. Вцепится и не отпустит, пока не узнает правду. Подстать своему титану.
— Он влюблен в Габи. Хочет забрать титана себе, чтобы она прожила подольше, — врать не хочется, но говорить правду следует осторожно. Чтобы не так сильно болело.
Порко молчит. Молчит так долго, что Райнер уже думает повернуться и узнать, не умер ли тот от злости. Но нет. Дышит слишком громко. Пытается обуздать свою ярость? Или ком в горле не дает говорить? Райнер не знает. И не хочет, кажется, знать. Они зашли на опасную тропу. Им ведь так и не удалось нормально об этом поговорить.
— Ты подсказал? — сухо спрашивает Порко. — Он не смог бы сам, да. Не смог. Точно, сука, ты подсказал. Совсем сдурел?!
— Он бы и сам рано или поздно дошел до этого. А я хочу, чтобы Габи жила, — честно отвечает Райнер.
— Думаешь, когда она все узнает, благодарить вас будет за это? — горький смешок отзывается в сердце какой-то тупой болью. — Да она Фалько ненавидеть будет. Тебя и его.
Райнер не спрашивает, как она узнает. Способов много. Какая вообще разница, когда Порко явно говорит сейчас не столько о ней, сколько о себе? Об их с Марселем и Райнера клубком, в котором все запуталось и перекрутилось так, что единственный вариант — резать. Или сжечь, чтобы остался пепел.
— Ты меня ненавидишь? Все еще? И Марселя? — спрашивать сложно. Сердце заходится в бешеном стуке, а Райнер чувствует себя идиотом. Его, если честно, больше всего интересует ответ на первый вопрос – остальное побоку. И на Марселя, каким бы хорошим другом он ни был, ему плевать.
— Да насрать мне на вас обоих, — огрызается Порко. — Ты — слабак, а Марсель — идиот. Идите вы оба к черту. И Фалько с собой заберите.
И вновь молчание. И вновь именно Порко нарушает его.
— То есть, Фалько всерьез думает, что заберет у нее титана, а она потом начнет с ним встречаться или даже выйдет за него? Боже, Браун, ты хотя бы попытался ему сказать о том, что может не выгореть?
— Всякое бывает, — Райнер ухмыляется, думая о том, что готов во что угодно поверить, раз уж самое невероятное — они с Порко в одной постели — уже произошло.
— Давай так! Если через лет пять Габи обратит на Фалько внимание, ты… — Порко запинается. — А, блять. Тебя же уже…
Не будет.
И как только Порко мог об этом забыть?
Райнер будто бросает то в жар пасти титана, то в могильный холод, хотя последнего у него не будет. И он позволяет болтовне Порко увести себя, потому что думать об этом страшно. Умирать так — страшно.
— … пиздец, даже могилы не будет, — Порко уже вовсю возмущается тому, что с Райнером даже не поспорить нормально. — Я бы написал на ней, что ты идиот. Или записку такую оставил. Я-то еще буду жить. Ты только сделай так, чтобы Фалько не увидел, чем мы таким занимались, а? Сдохнет ведь от стыда. И я сдохну раньше времени.
***
Почему он вспоминает об этом разговоре сейчас?
Не то место, не то время. Соберись, Галлиард. Хватит думать об этом сейчас. Где ты сейчас находишься?
Порко не дома. Он не в Марлии, не в теплой постели, не под боком у Райнера.
Он на Парадизе. Он в аду, которым пугали. Он там, где погиб его брат. Не на том же месте — хер его знает, где на самом деле сожрали глупого, хорошего Марселя. И неважно это все. Главное то, что он здесь. И у него совсем не осталось сил, чтобы ринуться в битву.
Он вспоминает тот день, потому что перед собой ясно видит то, о чем они вели речь: еще немного — и Фалько станет новым обладателем Бронированного. Еще немного — и от Райнера останутся только воспоминания, а от Порко — оболочка. Да и она не протянет долго.
Это то, в чем было сложно признаться даже самому себе. И в чем он никогда не признался бы Райнеру. Но он не хотел такой судьбы для него. Для себя тоже, конечно, но в первую очередь для Райнера. И Порко никогда бы в жизни не захотел присутствовать на подобной церемонии. А если бы его заставили, он бы закрыл глаза.
Порко разбит. Пока не морально, просто физически. И залечить раны сил никаких нет. А значит, он сдохнет, глядя на то, как его любовника сжирает мальчишка. Как же это все мерзко.
Но он… он ведь может все исправить? Стать вторым Марселем. Стать полнейшим идиотом, но спасти жизнь Райнеру.
Он может.
Порко может ненавидеть до одури, а потом влюбиться до ужаса и желания убиться. Порко может убить, не задумавшись, может спасти близких, рискуя своей жизнью. Да он и отдать ее может за несколько лет в аду для другого человека. Возьмите, мне не жалко.
А вот признаться он не может.
Да и похер. Он же может позволить себе эту слабость? В конце концов, он и сейчас…
“Я и сейчас круче тебя”.