Archive of Our Own

Цзян Чэн бежит по крови, перешагивая через мертвые тела. Словно во сне — в худшем из кошмарных снов. Временами ему снится подобное — то возвращение в Пристань Лотоса, вырезанную до последнего человека, то бойня в Безночном городе. Но сейчас все происходит наяву, Цзян Чэн бежит, охваченный яростью и ужасом. Покои Цзинь Лина оказались пусты, не нашлось ни мертвецов, ни даже беспорядка. Значит, успели уйти, и тварь сюда не добралась.

Но куда его могли увести? Или мальчишка сам успел сбежать?

Личные покои Цзинь Гуанъяо расположены этажом выше. Здесь темная тварь побывала, охранники все мертвы, но самого главу Цзинь нигде не видно. Может, он еще жив, а может, лежит где-то в коридорах.

Темная тварь прошла сквозь резиденцию ордена Ланьлин Цзинь, словно императорская армия сквозь горстку крестьян. Цзян Чэн направляется в сад, там любимое убежище Цзинь Лина — на дереве возле пруда с лотосами. Ребенок — совсем не то, что взрослый, он мог укрыться и на дереве, не понимая, что от темного чудовища дерево не спасет.

После коридоров, где царит тошнотворный запах крови, воздух в саду кажется пронзительно свежим. Безмятежно цветут пионы, чье совершенство — словно вызов Небесам; сотни пышных соцветий согласно покачиваются на ветру. Бывают такие моменты, когда словно вся жизнь проносится перед глазами, когда чудится, что ты не успеваешь, не можешь успеть совершить тот последний шаг. Цзян Чэн успевает. Мгновение назад он увидел их: детскую фигурку в белом и золотом и другую фигуру — тоже маленькую, едва ли самому Цзян Чэну по плечо, — тощую, изломанную, с нечеловеческой плавностью движений приближающуюся к мальчишке. Отголосок его крика: «Цзинь Лин!» — еще оседает меж деревьями. Просто мгновение, едва ли дольше одного биения сердца, одного взмаха ресниц. Тварь протягивает черную руку — и Цзян Чэн успевает. Он оказывается между тварью и Цзинь Лином; когтистая рука упирается в его тело ниже солнечного сплетения и чуть выше золотого ядра.

За спиной Цзян Чэна всхлипывает Цзинь Лин. В такие моменты порой невесть что приходит в голову. Мелькает мысль о гибели Цзинь Цзысюаня, которому — почти вот так же — пробили тело рукой насквозь, а следом тошнотворное воспоминание о прикосновении Сжигающего Ядра. Но тварь ничего не делает. Она чем-то похожа на болотного гуля, грязные волосы свисают вдоль тела, кожа в просветах меж волосами кажется темной, как будто даже чешуя проглядывает. И этот запах — запах земли, сырости. Так пахнет в заплесневелом подвале, который давно не открывала нерадивая хозяйка.

На все это уходит лишь мгновение. А в следующий миг Цзян Чэн слышит хриплый шепот:

— Вэй Ин...

И сам звук этого имени окатывает его холодом.

Вэй Ин!

Она маленькая, едва ли ему по плечо. От нее разит нехорошей, темной ци. Худая рука — чернее черного. Острые когти, пропоров все слои ткани, касаются его кожи. Лица за завесой волос не разглядеть, но глаза едва заметно светятся красным.

Догадка Цзян Чэна безумна, немыслима, у этой догадки нет ни малейших причин. Он просто вдруг понимает, кто эта тварь, — так на тренировке неожиданно понимают связку движений, которая не давалась до сих пор.

Вдалеке раздаются напряженные возгласы, заклинатели прочесывают сад.

— Беги, — говорит Цзян Чэн, сам не зная, зачем ее отсылает.

Не зная, послушается ли она его.

Но жуткое создание исчезает в мгновение ока. Цзян Чэн хватает на руки испуганного, всхлипывающего Цзинь Лина, прижимает к себе. Мальчик теплый, тяжелый, он ерзает, дрожит. После прикосновения той твари его вес, его детский запах — будто олицетворение самой жизни.

— Ничего, — говорит ему Цзян Чэн. — Обошлось, ты жив. Ничего.

Так, с ребенком на руках, он отправляется навстречу бледному Цзинь Гуанъяо.

— А-Лин здесь не останется, — резко произносит Цзян Чэн. — Я увожу его в Пристань Лотоса.

Вопреки его ожиданиям Цзинь Гуанъяо только кивает. Произносит немного погодя своим ровным голосом:

— Могу ли я просить главу Цзян... пригласить в гости мою супругу и сына?

Одна уже эта просьба выдает его страх.

— Конечно, — отвечает Цзян Чэн. — Я устрою гостей и вернусь. Помогу вам с охотой.

— Благодарю главу Цзян.

Можно и не улетать, отослать Цзинь Лина с кем-то из своих людей. А уж о том, чтобы принять супругу главы Цзинь и его отпрыска, Цзян Чэн и вовсе не собирается хлопотать сам. Но, испугавшись за жизнь Цзинь Лина, Цзян Чэн просто не может выпустить его из своих рук, так и держит, прижимает к себе. Восемь лет прошло с тех пор, как он похоронил сестру, а с похорон родителей — еще дольше, но ужас перед потерей близких воскресает в нем с такой силой, словно Цзян Чэн потерял всех только вчера и еще не успел пережить своей горе и смириться с ним.

Может, он и не успел. Просто загнал горе подальше, а тут оно вдруг вырвалось, свеженькое, ничуть не утратившее своей остроты.

Или все дело в твари, всколыхнувшей память.

Цзян Чэн стискивает зубы. Нет, это не может быть она. Ведь ее казнили. Сожгли ее тело, кости размололи в труху, и прах развеяли по ветру. Нет, этого не может быть. Но воспоминания о ее брате терзают память. И этот тихий шепот. Вэй Ин! Вэй Ин!

Откуда у твари — мертвой ли, живой — такая сила? Скольких заклинателей она убила в одиночку за время всего-то меньше стражи? До сих пор одному Призрачному Генералу удавалось подобное. И кажется, будто такой силой может овладеть лишь его сестра, будто дело в крови, в родстве. Смешно.

Но кто еще из мертвецов имеет повод настолько ненавидеть орден Ланьлин Цзинь?

Цзян Чэн сам не знает, убедить он себя хочет или опровергнуть свою догадку.

Если это она...

Если это она, то в Ланьлин Цзинь творится что-то странное, и нынешний глава не может об этом не знать. Да, А-Лина нужно держать подальше от Башни Кои.

В Пристань они добираются уже затемно. Цзян Чэн распоряжается об устройстве гостей, сам укладывает А-Лина в кровать, заверив его, что уж сюда-то никакая тварь точно не сунется, а потом уходит к себе. В Ланьлин он собирается вылететь с рассветом.

Ему снится прошлое, невозвратное, горькое, страшное. Снится удар Вэнь Чжулю, и прикосновение руки мертвого Вэнь Нина, и окровавленная Чэньцин, которую Цзян Чэн поднял на Луаньцзан.

---

Он пробуждается вдруг, часто хватая ртом воздух. Холодная тяжесть на сердце не привиделась ему во сне: тварь, по-птичьи склонив голову, сидит на корточках у него на груди, волосы-водоросли ковром расстилаются по кровати. На самом деле, не так уж она и тяжела, эта тварь: пожалуй, куда легче Цзинь Лина, словно в ее костях совсем не осталось никакого веса. Но холод, исходящий от нее, прибивает к постели не хуже могильной плиты.

В мире достаточно нечисти, пьющей силы и кровь из спящих. Отогнать ее, уничтожить — но Цзян Чэн медлит. Когтистой рукой тварь касается его тела, трогает осторожно и задумчиво, смотрит светящимися глазами. Ощущение потусторонней жути исходит от нее, как аромат от цветка; Цзян Чэн повидал множество нечисти, но точь-в-точь такой никогда не видел. Прикосновение ее ледяной ладони — будто клеймо, и Цзян Чэну поневоле вспоминается вэньское солнце, выжженное на теле Вэй Усяня.

— Вэй Ин... — вторит его мыслям полудетский хриплый шепот.

Цзян Чэн поневоле вздрагивает. Когти твари царапают его кожу.

— Вэй Ин... — шепчет она жалобно. — Прошу тебя... Ты должен мне помочь. Мне нужно разыскать А-Нина... Я не знаю, где он... Он не справится один...

Что это — ее предсмертное желание, предсмертный страх? Или просто воспоминание, обрывок жизни, не до конца истаявший в памяти мертвой твари? Может, с этими словами она пришла когда-то к Вэй Усяню, и тот...

Цзян Чэна вдруг накрывает гневом. Как она посмела явиться к нему с этим бредом, отчего не забилась в какую-нибудь нору, не скрылась прочь? Он берется за эту руку, холодную, тонкую, намереваясь оттолкнуть ее от своей груди, и вдруг чувствует под пальцами слабое биение пульса. Так она жива?!

Его пробирает дрожью. Жива?

Происходящее кажется продолжением сна. Этого не может быть, ведь он чувствует нечисть, но сердце...

— Дай-ка мне сесть, — говорит Цзян Чэн, неожиданно успокоившись. — Слезь с меня, слышишь?

Нет, она не слышит. Или не понимает. Ее костлявое тело холодное и влажное, местами пальцы колет чешуя. Чзян Чэн нащупывает пульс на тощей шее, а потом кладет ладонь на левую сторону тела. Да, сердце и вправду бьется.

Цзян Чэн сгребает жуткое создание в охапку и ссаживает с себя на кровать. Заворачивает ее в одеяло. И вдруг понимает, что ведет себя так, словно имеет дело с Цзинь Лином, учудившим какую-то глупость. Скажем, купавшимся ночью да по зимнему времени в непроверенном озере. В существе, устроившемся на его кровати, и в самом деле есть что-то детское. Тварь — или она не тварь, раз уж сердце бьется? — так и сидит, подтянув колени к груди, похожая одновременно на птицу и на озябшего ребенка.

Стоит ему отстраниться, встать с кровати, как ледяные пальцы хватаются за его запястье, да так, что не отодрать.

— Помоги мне его найти. Вэй Ин! Прошу тебя!

— Я помогу, — говорит Цзян Чэн наконец. Просто так говорит, чтобы ее успокоить.

Она продолжает цепляться за его руку. Чудовищное создание, искореженное, немертвое, но и не вполне живое. Цзян Чэн не считает себя человеком сострадательным, но сейчас он не может оттолкнуть, разжать эти пальцы.

— Ты, должно быть, голодна.

— Помоги мне его найти, — шепчет она, не слушая.

Цзян Чэн снова садится на кровать, свободной рукой трет лицо.

— Я помогу. Подожди немного. Давай, я распоряжусь, чтоб принесли поесть. Тебе понадобятся силы. Тебе нужны лекари?

— Нет, — отвечает она все тем же хриплым, так непохожим на ее прежний, голосом. — Мне нужен нож.

— Нож? — переспрашивает Цзян Чэн.

Что-то неизъяснимо жуткое есть в тихом хрипловатом голосе, в ее невпопад произносимых словах, в слишком сильной, нечеловеческой хватке тонких пальцев. Цзян Чэн никогда не питал симпатий к Вэнь Цин. Но между женщиной, которую он помнит, и этим существом лежит пропасть настолько огромная, что все происходящее вызывает лишь оторопь, и жалость, и ужас.

— Волосы, — поясняет она нетерпеливо. — Мешают.

— Хорошо. Будет тебе нож. Послушай... — Цзян Чэн не знает, что сказать.

Она холодная, как лед, и одеяло тут не слишком помогает. Скажи ему кто-то, что однажды он станет переживать за Вэнь Цин — как ее накормить, как согреть, он вытянул бы глупого шутника Цзыдянем, чтоб не повадно было нести вздор. Но что с ней делать? Что вообще можно с этим созданием сделать? Ее не победили все заклинатели Ланьлин Цзинь, сумеет ли он? Да и устраивать бойню посреди Пристани Лотоса...

Ему не хочется ее убивать, вот в чем дело. Но и как с ней поступить, Цзян Чэн не знает.

Ледяные пальцы на его запястье — тонкие, как прутики. А не разогнуть.

— Отпусти мою руку, — говорит Цзян Чэн. — Слышишь? Отпусти. Вот так, да.

И едва успевает замолкнуть. Слово «молодец» так и не срывается с языка. Еще бы «хорошей девочкой» назвал!

Он поднимается, находит кресало с начертанным талисманом. Зажигает свечи. Его гостья послушно сидит на кровати — все в той же нечеловеческой, странной, птичьей позе. Нечесаные космы закрывают лицо, лишь поблескивают алым сквозь завесу глаза.

— Тебе нужно согреться, — говорит Цзян Чэн.

«И хорошенько искупаться». Впрочем, немытым телом от нее не пахнет. Она вообще не пахнет живым человеком — только землей, сыростью, холодом.

— Вставай. Пойдем со мной. Ты слышишь?

Цзян Чэн не может назвать ее по имени. Даже мысленно не выходит. Это она — и как будто не она. Сидит неподвижно, смотрит на него сквозь завесу волос. Он наклоняется, берет ее за руку и просто тянет за собой.

Она наконец как будто понимает. Встает, сходит с кровати на пол. Да, волосы ей, пожалуй, и вправду мешают. В саду Цзян Чэн видел ее бегущей, и эта неопрятная грива вилась за ней как плащ, но сейчас волосы окружают ее со всех сторон, тянутся по полу, спутанные, как водоросли, навязшие на рыбацкую сеть.

— Пойдем.

По соседству с его спальней устроена купальня, где Цзян Чэна всегда ждет подогретая талисманами вода, свежие мешочки с мыльным корнем, чистое полотно для вытирания. Имеется там и небольшой бассейн: места в нем недостаточно, чтобы отдыхать в компании, но вполне хватает, чтобы вытянуться рослому человеку.

Прихватив подсвечник, Цзян Чэн ведет свою гостью туда. В ее манере двигаться, плавной и хищной, нет ничего человеческого. Она словно тигр, крадущийся сквозь заросли. Цзян Чэн не может не думать о том, насколько опасна она в бою. Но в то же время она держится за его руку так крепко, словно не уверена в себе. Оглядывается вокруг, смотрит на стены, обшитые светлым деревом. Потом выпускает руку Цзян Чэна и присаживается на корточки рядом с бассейном, снова склоняет голову набок. Трогает ладонью воду, говорит растерянно:

— Вода. Теплая. — Бросает на Цзян Чэна алый взгляд. — Вода?

Кажется, будто воду она не видела много лет.

— Да, — говорит он, неожиданно охрипнув. — Это вода. Забирайся, согреешься. Давай, я тебе помогу.

Цзян Чэн подхватывает ее и усаживает в бассейн. Может, это и глупо — вести себя с нечистью, словно с ребенком. Он слишком привык к племяннику, вот в чем дело. Привык, что нужно о ком-то заботиться.

Спутанные, свалявшиеся космы мокнут в воде, и она напоминает:

— Нож.

— Будет тебе нож. Смотри, не утони. Я сейчас приду.

Цзян Чэн возвращается в спальню, выглядывает в коридор, опасаясь обнаружить трупы, однако нежданная гостья, похоже, прошла иным путем. Ночной слуга дремлет на скамеечке в нише, в конце коридора стоят часовые.

Услышав, что открылась дверь, слуга тотчас делает вид, что вовсе не спал.

— Глава?

— Пусть принесут поесть. Что-нибудь легкое, как для больного, жидкую рисовую кашу, лепешки, овощи, что найдется в это время. И поскорее. И вот еще что. Нужна одежда, скажем, на мальчика лет пятнадцати. Не задерживайтесь с этим.

— Да, глава.

Прихватив кинжал, Цзян Чэн возвращается в купальню. Свечи отражаются в воде.

— Нож? — спрашивает гостья.

Она нетерпеливо сгребает волосы в пригоршни, и Цзян Чэн наконец видит ее лицо. Маленькое, истощенное, черное от многолетней грязи, лицо это кажется вовсе нечеловеческим. Чешуя покрывает впалые щеки, на скулах выступают шипы. Светящиеся глаза по-совиному моргают.

— Вот он. Ты хочешь обрезать волосы?

— Мешают, — повторяет она.

Цзян Чэн со вздохом опускается на колени рядом с бассейном.

— Дай-ка я сам.

Вручить нож этому полубезумному ребенку, заключенному в теле искалеченной женщины, и неизвестно, что еще это нелепое создание с ним учудит.

Волосы у нее когда-то были роскошные, Цзян Чэн это помнит. Она и сама была...

Была.

Много что было там, в невозвратно далеком прошлом. Живая родня, друзья, безмятежная юность...

От волос на руках остается грязный налет. Цзян Чэн обрезает одну свалявшуюся прядь за другой. Длина до пояса — достаточно прилична для женщины, но удастся ли привести эти жуткие космы в порядок, он не знает. А обладательница волос ерзает, все ей не по нраву.

— Нет, — шипит она, — Нет, не так.

Потом вдруг неуловимым движением выхватывает нож у него из рук, словно Цзян Чэн всего лишь неуклюжий крестьянин, словно весь его опыт заклинателя, вся его сила и уровень совершенствования не значат вообще ничего. Один миг — человек и вздохнуть не успел бы — и спутанные космы опадают, как ненужная ветошь, плавают по поверхности воды, медленно тонут, напоминая лохмотья мертвецов, долго пробывших в реке. В воду капает кровь. Почти лысая черная голова ошеломленному взгляду кажется маленькой, чуть ли не с кулак размером.

— Ты порезалась? Отдай-ка нож. Отдай.

Она медлит, но все-таки кинжал снова переходит из рук в руки. Без своей гривы она выглядит еще менее похожей на человека. Просто черная веточка, отрастившая руки и ноги. Костлявая спина, плечи перекошены, и лопатки выпирают куда сильнее, нежели бывает у людей. Словно и не лопатки это вовсе, а растущие крылья.

Оставшиеся кое-где короткие прядки торчат дыбом. Лоскут срезанной кожи свисает, будто тряпка, и кровь льется на приподнятое плечо, но рана с виду несерьезная. Стоит поранить голову, и кровь всегда течет рекой. Цзян Чэн вздыхает, поднимается, отходит в сторону. Мягкое полотно сложено стопками на маленьком столике у стены, Цзян Чэн отсекает кусок, смачивает в чистой воде и возвращается к своей гостье. Прижимает тряпицу к ране.

— Не дергайся.

Впрочем, она и не двигается. Кажется, будто прикосновение удивляет ее, а Цзян Чэн — он тоже слегка удивлен. Краем ладони, прижатым к ее затылку, он упирается в металлические штыри, немного выступающие над поверхностью головы.

Под слоем грязи они почти незаметны. Цзян Чэн ощупывает их, поддевает ногтями, вытаскивает, даже не задумываясь толком — зачем. Так бездумно отдирают корочку с ссадины.

Тощее тело под его руками внезапно содрогается, словно от приступа боли, и соскальзывает в воду с головой.

---

Цзян Чэн отбрасывает окровавленные гвозди и подхватывает ее под мышки, вытаскивает из воды, а она вдруг дергается, рвется из хватки его рук, оборачивается — и живые, разумные, темные глаза смотрят на него с грязного, худого, но вполне человеческого лица.

— Цзян Ваньинь? — Вэнь Цин высвобождается из его полуобъятий. — Где я?

— В Пристани Лотоса, — отвечает Цзян Чэн. Он ощущает странную неловкость: словно за нелепое положение, в котором они оказались, отвечает именно он.

— Как я здесь...

— Ты пришла... — Небо, как это все объяснить? — Пришла просить о помощи. Ты приняла меня за Вэй Усяня.

— Вот оно что, — говорит Вэнь Цин хрипловато. Она, кажется, не удивлена своей ошибкой. Проводит мокрой рукой по лицу. — Я позабыла, что он умер. Он ведь и вправду умер?

Его снова пробирает холодом. А ведь она, наверное, не знает ничего о смерти Вэй Усяня. Или знает?

— Да, — говорит Цзян Чэн. — Он умер.

Эти слова — дверь, за которой он запер когда-то боль, тоску, гнев, остатки любви. Слова звенят в тишине, словно колокольчик, брошенный на землю.

Он умер. Это правда. Вэй Усянь мертв.

А Вэнь Цин прерывисто вздыхает. Потом говорит суховато:

— Найдется для меня какая-нибудь одежда?

Да, это ее тон. Забавно, пожалуй: Цзян Чэн толком и не знал ее в прежние времена, однако в памяти его, оказалось, хранится так много — и шелковистый блеск ее волос, и слегка высокомерный взгляд, и манера говорить.

Нынешняя Вэнь Цин, чудом выжившая, искалеченная, стоит посреди изгаженного бассейна, и по грязному телу стекает вода.

— Отвернись.

— Конечно. — Цзян Чэн отводит взгляд. — Одежду сейчас принесут.

Он успевает заметить краем глаза странный жест тощей руки, прозрачную алую вспышку. Раздается непонятный перестук — по стенам, по полу, по емкостям с водой. Цзян Чэн видит гвозди, вонзившиеся в доски, раскатившиеся по полу. Вэнь Цин снова тихо вздыхает.

— Можешь повернуться. Боялась, что в лицо попаду.

Кровь расплывается по светлым доскам, мешаясь с грязными потеками.

— Сейчас позову лекаря, — говорит Цзян Чэн.

— Нет, ни к чему. Нужно собрать гвозди, они зачарованы. Я не знаю, что случится, если на них кто-то наткнется случайно. — Вэнь Цин оглядывается. — Чистая вода еще есть?

— Конечно. Иди сюда.

На резной скамье, на которой Цзян Чэн обычно сидит во время мытья, она выглядит неуместно. Цзян Чэн не приглашает сюда даже банщиков, чтобы намылили тело, размяли мышцы, или девиц, чтобы ублажили плоть иным способом. Это просто маленькая купальня, где он может смыть пот перед сном. Сюда приходят лишь слуги, чтобы убраться и принести чистой воды и мыльного корня, да и то в его отсутствие. Купальни для отдыха, те, куда можно пригласить гостей и понежится в бассейне, любуясь садом, расположены совсем в другом месте. Здесь же Цзян Чэн не привык кого-то видеть.

Вэнь Цин, кажется, пришла в себя достаточно, чтобы вымыться самой, но Цзян Чэн остается. Смешивает для нее холодную и горячую воду, поливает чуть сгорбленную спину. Вэнь Цин изводит четыре мешочка с мыльным корнем, вода, уходящая в водосток, постепенно светлеет. Тело под слоями грязи оказывается человеческим, нет ни чешуи, ни шипов, ни черных когтей. Обычные обломанные ногти, обычная кожа, бледная, покрытая шрамами, от которых не уберегло даже золотое ядро. Торчащие ребра, иссохшие груди, впалый живот, обтянутые кожей тазовые кости. Неловкость странным образом отступает. В его гостье нет ничего от женщины — просто страдающая плоть, которой нужна помощь.

Цзян Чэн раздумывает о том, что сказать целителям, как скрыть присутствие Вэнь Цин от адептов Ланьлин Цзинь, прибывших вместе с женой Цзинь Гуанъяо и Цзинь Лином.

А Вэнь Цин, вытираясь, произносит:

— Ты сказал, что одежду принесут? Мне нужно идти.

— Куда ты собираешься?

— Мне нужно найти брата.

Ему-то казалось, что эта навязчивая идея ее уже оставила, что это была всего лишь часть бреда, в котором Вэнь Цин принимала его за Вэй Усяня. Но нет, она, кажется, говорит осознанно.

— Я должна его найти. Я боюсь, что его уничтожат. Мэн Яо не станет оставлять такую улику.

— И куда же ты собираешься?

— Обратно в Ланьлин. Мэн Яо, возможно, уже сбежал и где-то скрылся, но мне нужно хотя бы место, где он бывал, чтобы отыскать его след.

В ее путанной речи все меньше смысла.

— Я тебя отвезу, — говорит Цзян Чэн.

Возможно, она и сама доберется преотлично, ведь добежала она сюда из Ланьлина почти с той же скоростью, с какой двигались заклинатели на мечах. Но отпустить ее одну — и что там еще останется от Цзинь Гуанъяо? А к нему у Цзян Чэна появилось много вопросов.

Вэнь Цин хватает разума, чтобы удивиться:

— Тебе-то это зачем?

Значит, она все-таки помнит, что между ним и Вэй Усянем есть немалая разница. Впрочем, сейчас Цзян Чэн и сам в этой разнице не уверен, ведь, похоже, он собирается сделать немалую глупость.

— Мой племянник живет в Ланьлине, — отвечает Цзян Чэн угрюмо. — По-твоему, мне не важно, что там происходит? Мне есть что спросить у Цзинь Гуанъяо.

Беда в том, что у этих вопросов будут серьезные последствия. Но и смолчать Цзян Чэн не может. Плевать ему на тайны Ланьлин Цзинь, у каждого ордена их хватает, но ведь А-Лин едва не погиб из-за этих тайн.

От еды Вэнь Цин отказывается, а Цзян Чэн не слишком настаивает. Она страшно исхудала, но явно не чувствует себя слабой, да и перебить множество людей сумела без труда. Не хочет есть — пусть не ест. В одежде ученика Юньмэн Цзян она и впрямь похожа на мальчика; отчего-то Цзян Чэну вспоминается юный Вэй Усянь. Тот никогда не носил цветов Юньмэн Цзян, но все же...

— Ты сказала, что забыла о смерти Вэй Усяня.

Вэнь Цин поднимает на него глаза.

— Да.

— Но почему ты решила, что я — это он? Мы ведь совсем не похожи.

Не то чтобы Цзян Чэна это сильно волнует, просто вспомнилось вдруг. Должно быть, оттого, что ее жалкое истощенное лицо наводит на мысль о ребенке, которого отец привел когда-то в дом.

— Я просто забыла... — повторяет Вэнь Цин растерянно.

Они снова возвращаются к началу. Только что Вэнь Цин казалась разумной, а теперь снова говорит невпопад, и взгляд ее блуждает.

— Я узнала золотое ядро, — вот что Вэнь Цин произносит, немного подумав, и тонкая рука снова касается его тела в том самом месте. — Как бы я смогла его забыть? Такое остается в памяти навечно. Но я забыла, что у Вэй Ина нет золотого ядра.

Да, беседовать с ней бессмысленно. Но Цзян Чэн все же не может сдержаться, произносит:

— У Вэй Усяня было золотое ядро. Он сформировал его в десять лет, едва начав тренироваться.

Отец так долго этим восхищался, а мать так сильно злилась. Уличный мальчишка, сын той женщины, опередил ее сына! Цзян Чэн помнит тягостные дни, бесконечные родительские споры...

А хрипловатый тихий голос не умолкает:

— Он отдал его тебе.

Поначалу Цзян Чэн даже не понимает, о чем Вэнь Цин говорит. Отдал — кто, что? Вэнь Цин улыбается горько.

— Уговорил меня провести пересадку. Я потом, признаться, сожалела об этом. Я сочувствовала тебе, но... Если я этого не сделала, война могла бы обернуться иначе... — Она отводит взгляд. — Вэй Ин боялся, что ты покончишь с собой... Ладно, теперь это все уже неважно.

Неважно? Неважно?!

— О чем ты говоришь? Провести пересадку? Что все это значит?

Цзян Чэн встряхивает ее за плечи, не думая о том, скольких заклинателей она успела недавно убить и насколько опасно злить подобное создание. Он вообще ни о чем не думает. В ее бредовой сбивчивой речи нет ни малейшего смысла, принимать подобный вздор всерьез — нелепо. Но..

— О чем ты говоришь?!

— До войны, — произносит Вэнь Цин все так же тихо, — я написала работу о возможности пересадки золотого ядра. Вэй Ин где-то видел список с моей работы. Он... Я не сразу согласилась, он долго меня уговаривал. Я боялась, что ядро пропадет, не приживется в новом теле. Но оно прижилось.

У нее разумный спокойный взгляд. Лицо грустное, бледное. Подсыхающие волосы, прибитые было водой, снова топорщатся, будто иглы у ежа. Кажется, будто ее можно переломить пальцами, будто ветку, но... Цзян Чэн опускает руки.

Все это словно сон — тягостный, нелепый, невозможный.

— Вэй Ин не хотел, чтобы ты знал, — говорит Вэнь Цин. — Я совсем забыла.

Она трет ладонями лицо. Цзян Чэн смотрит на ее склоненную голову: рана от пореза уже зажила. Затылок кажется по-детски беззащитным. За восемь лет, проведенных в застенках, она не могла не повредиться рассудком. Даже если она и не сошла с ума в полной мере, в ее восприятии реальности явно что-то разладилось. В конце концов, разве не она назвала его Вэй Ином, глядя в лицо?

Может, она и в самом деле писала когда-то эту письменную работу. Орден Цишань Вэнь наверняка занимался исследованиями золотого ядра и последствиями его потери, раз уже повезло им иметь такого адепта, как Вэнь Чжулю. Все возможно. Вэнь Цин слыла непревзойденной целительницей. Вдруг ей и впрямь случалось делать подобное — вырезать ядро у какого-то бедолаги и вживлять его тому, на кого укажут? Но чтоб кто-то пошел на такое добровольно? Чтоб Вэй Усянь, блиставший заклинательскими талантами, отказался от всего, стал простым человеком? Да он ведь воевал, не сумел бы он этого — без ядра.

Цзян Чэн смотрит на Вэнь Цин долгим задумчивым взглядом. Потом снова берет за плечи, на этот раз мягко, осторожно.

— Пойдем, — говорит он. — Мы хотели навестить Цзинь Гуанъяо, помнишь?

— Да.

— Пойдем.

Цзян Чэн увлекает ее за собой. Предупреждает часовых о своем отбытии, выводит Вэнь Цин во двор, словно маленькую девочку. Ночь холодная, ветренная. Небо сияет мириадами звезд. Цзян Чэн бросает Саньду на воздух, ставит Вэнь Цин на лезвие меча перед собой.

---

Летать ночью — занятие не из приятных. Цзян Чэн крепко держит Вэнь Цин за плечи: кто знает, устоит ли она на мече самостоятельно.

Внизу мелькают темные деревни с редкими светящимися окнами, леса, реки. Цзян Чэн вспоминает вдруг, что Вэй Усянь почти всю войну провел, забывая свой меч то там, то здесь. Вэй Усянь не летал во время войны, и это казалось понятным — ведь и мертвецы не летают. Но он и меч с собой не носил.

Саньду под ногами будто чувствует смятение Цзян Чэна. Лезвие слабеет, виляет вниз, и хрупкое плечо под рукой Цзян Чэна вздрагивает.

— Не бойся, — говорит Цзян Чэн, но слова его уносит ветер.

Да и боится ли она? Способна ли она вообще бояться?

Неужели внутри него, в его теле и впрямь — чужое золотое ядро, сосредоточение духовных сил Вэй Усяня?

Нет, Цзян Чэн не способен сейчас думать об этом, он лучше сосредоточится сейчас на Цзинях, на их давнем обмане.

— Как долетим, — говорит Цзян Чэн громче, — не устраивай бойню. Я хочу поговорить с ним.

— Мне тоже, — отвечает Вэнь Цин, — нужно с ним поговорить.

Тон ее, впрочем, не сулит Цзинь Гуанъяо ничего хорошего.

Наконец показывается Ланьлин: фонари на башнях, пустые по ночному времени улицы, освещенные богатые усадьбы, темнота в бедных кварталах. Все выглядит таким обыденным, словно никто в городе и не заметил нападения на заклинателей. А сама резиденция ордена Цзинь сияет огнями, здесь никто не спит, и Цзинь Гуанъяо находится у себя в кабинете. Цзян Чэна с поклонами провожают к нему, с любопытством косятся на Вэнь Цин: Выглядит она так, словно недавно поднялась после тяжелой болезни, но черное чудовище узнать в ней сейчас вряд ли кто-то способен. Цзян Чэн понимает, что не удержит Вэнь Цин, если ей вдруг вздумается добить тех, кто пережил ее прошлый визит. Но все равно крепко сжимает ее руку, не то ограждая от излишнего внимания, не то подбадривая. Ледяные пальцы в его ладони постепенно согреваются.

Цзинь Гуанъяо при виде их вскакивает и шарахается в сторону, не тратя времени на разговоры. Рука Вэнь Цин выскальзывает из хватки Цзян Чэна; в мгновение ока Вэнь Цин прыгает через весь кабинет, хлесткий удар Хэньшена уходит в сторону, раздается короткий вскрик. Цзян Чэн только и успевает бросить:

— Не убивай его!

— И не собиралась, — отвечает Вэнь Цин.

Она стоит на столе, слегка согнув ноги в коленях. Цзинь Гуанъяо висит в ее руках, будто соломенное чучело: одна рука сжимает горло, другая придерживает тело за скомканную на груди одежду. Какая же сила заключена в этих тощих руках! Цзинь Гуанъяо хрипит, пытаясь разжать ее пальцы.

— Не убивай, слышишь?

— Конечно, слышу, — говорит Вэнь Цин спокойно. — Он вовсе не умирает, не так ли, Мэн Яо?

Она бросает тело на пол и прыгает следом.

— Убери струну! Ну!

За столом их не видно, Цзян Чэн идет вперед, вдруг вспоминая: Цзинь Гуанъяо немало времени провел в Цишань Вэнь, притворяясь помощником Вэнь Жоханя. Должно быть, они с Вэнь Цин неплохо знали друг друга.

Он вдруг слышит непривычный, срывающийся голос Цзинь Гуанъяо:

— Не надо... Вэнь Цин, прошу...

Цзян Чэн обходит стол и обмирает. Кровь стынет у него в жилах.

Цзинь Гуанъяо полулежит на полу, приподнявшись на локте. Рядом, припав на одно колено, стоит Вэнь Цин; голой рукой пробив его тела, она медленно вынимает из раны сгусток золотого сияния. Цзян Чэн видит тонкие полупрозрачные нити духовных каналов, соединяющие золотое ядро с телом. Льется кровь; у Цзинь Гуанъяо лицо мертвенно-бледное, подрагивают губы, взгляд расширенных глаз устремлен на золотое ядро.

Цзян Чэн помнит, как это было с ним: короткий удар, вспышка боли — и пустота. Но если бы ему пришлось смотреть — вот так... Цзян Чэн невольно испытывает жалость к Цзинь Гуанъяо.

— Где мой брат? — спрашивает меж тем Вэнь Цин холодным, непримиримым тоном.

— Я не знаю. Поверь, я... — Голос его срывается.

Вэнь Цин едва заметно сжимает ладонь, и Цзинь Гуанъяо содрогается всем телом.

— Сюэ Ян знает. Мы с ним разошлись во мнениях, и он... Это он тебя выпустил? Вэнь Цин! Не надо, я...

— Где еще он держит результаты своих экспериментов? Где еще, кроме тех схронов, через которые я прошла?

— Я не знаю!

— Помнишь, как говорил старый Вэнь Юаньци, к которому ты бегал за советами? Или ты полезен, или ты мертв. От тебя никакой пользы, Мэн Яо.

— Прошу тебя... Ведь ты всегда была милосердной...

— Была, — соглашается она равнодушно. И сжимает кулак.

Цзян Чэн невольно содрогается. Золотое сияние стекает меж тонких пальцев и растворяется в воздухе без следа. Вэнь Цин поднимается, больше не глядя на Цзинь Гуанъяо.

— Живи, — бросает она, — если сможешь.

Мимо Цзян Чэна она проходит, будто не замечая. В два шага Цзян Чэн догоняет ее, ловит за плечо, заставляет повернуться.

— Что ты собираешься теперь делать?

— Буду искать, — отвечает она. — Мне нужно его отыскать, ведь он совсем один. Он не справится без меня.

Только что она была спокойна, а теперь вся дрожит. Цзян Чэн вдруг замечает, какое измученное у нее лицо. Значит, и она устает, не смотря на всю свою мощь.

— Так, — говорит он. — Идем-ка отсюда.

Да и в принципе не стоит здесь задерживаться. Не хватало еще, чтоб Юньмэн Цзян обвинили в произошедшем с Цзинь Гуанъяо.

---

Покинув Ланьлин, они приземляются на берегу небольшой реки. В густо населенной местности не так легко найти укромный уголок, но здесь тихо, дороги и крестьянские поля остались в стороне. Ствол повалившегося дерева нависает над водой. Цзян Чэн отводит Вэнь Цин туда, усаживает. У нее подрагивают плечи.

Внутренним взором Цзян Чэн все еще видит, как худые пальцы беспощадно давят, уничтожая золотое ядро. Есть все-таки в Вэнях какая-то особая жестокость — за гранью обычной жестокости их мира.

Но все же первое, что Цзян Чэн спрашивает у нее, это:

— Как ты? Устала?

— Я не знаю, где еще его искать, — шепчет Вэнь Цин.

Все ее мысли — только о брате, о нем одном. Должно быть, старшие сестры всегда таковы. Цзян Чэну сердце рвут воспоминания о его собственной сестре, о том, как закончилась ее жизнь.

Что было правдой, что ложью тогда, в их прошлом? Цзини солгали о казни Вэнь Цин, в чем еще они всех обманули? Если бы не вся их ложь, может быть, сестра...

Цзян Чэн гонит от себя эти мысли. Не сейчас.

— Этот Сюэ Ян — это он тебя искалечил? Я слышал о нем. Орден Ланьлин Цзинь уверял, что его казнили.

В ответ он слышит только горький смех.

— Ты не знаешь, где его искать?

— Нет. Он успел сбежать от меня.

— Расскажи мне о нем. Что он делал для Цзиней?

— А ты не знаешь? — Снова смешок в ночи. — Он восстановил Печать.

— Что?...

Как много в старые времена Цзинь Гуаншань говорил об проклятой Печати, о ее опасности, о том, чтобы контроль над ней уступили другим орденам. Неужели он и вправду настолько сильно желал ею обладать?

Цзян Чэн вспоминает мертвецов, встающих в Безночном городе, крики заклинателей, пустое лицо Вэй Усяня. Глаза...

Его глаза.

— Это невозможно. Никто не сумел бы ее...

Вэнь Цин слегка меняет позу, опирается рукой о ствол дерева. Говорит глуховато:

— Цзинь Гуаншань заполучил записи Вэй Ина. Все его наработки, идеи, изобретения, все. Меня поначалу заставляли их расшифровывать, знаешь ли.

— Вот как, — роняет Цзян Чэн.

Какими методами ее заставляли, он не хочет думать. Впрочем, у них в руках был ее брат. Цзинь Гуаншаню повезло. Из Вэй Усяня он не вытряс бы ничего, а женщина, одержимую благополучием брата, можно сподвигнуть на многое.

— Сюэ Ян очень талантлив, — продолжает Вэнь Цин. — Возможно, не настолько, как Вэй Ин, но куда талантливей большинства адептов, которых мне доводилось встречать. И он безжалостен не меньше, чем Мэн Яо. Ты знаешь, что он был отличным палачом? Мэн Яо.

Слухи такие ходили, но Цзян Чэна никогда это не интересовало. Вэнь Цин замолкает. Смотрит на воду. Река шумит себе, лунное отражение рябит в мелких волнах.

— Сюэ Ян тебя пытал?

Цзян Чэн уверен, что да. Она выглядит, как человек, которого пытали годами. Или это был Цзинь Гуанъяо? Ведь не зря она упомянула о его способностях палача. А Вэнь Цин слабо усмехается.

— Сюэ Ян не смог подчинить моего брата, поэтому взялся за меня. Решил попробовать сотворить непобедимую тварь из живого человека. Мэн Яо был недоволен, но не бросать же начатое на половине пути.

Что ж, в какой-то степени этот Сюэ Ян преуспел. Если ее и можно победить, то задача это явно не из легких.

— Где именно тебя держали? Ты сможешь найти это место?

— Зачем это тебя?

— Ты могла что-то пропустить. Прости, но ты была явно не в себе. Ты приняла меня за Вэй Усяня, помнишь?

А Цзян Чэну хочется добраться до этого Сюэ Яна. На что способна Печать, он помнит слишком хорошо, и оставлять ее в руках какого-то мерзавца не собирается. Наследию Вэй Усяня лучше бы упокоиться вместе со своим создателем, слишком уж оно опасно.

— Ты прав, — говорит вдруг Вэнь Цин. — Я и в самом деле была не в себе. Это все гвозди. — Она проводит ладонью по лицу — усталый, беспомощный жест. — Мне нужно вернуться и обыскать все схроны заново.

— Пойдем вместе.

Цзян Чэн думает о том, чтобы взять своих людей. Кто знает, сколько у Сюэ Яна подручных. Отправиться в одиночку и упустить его — верх глупости. Но Вэнь Цин... Демонстрировать ее способности всем подряд — идея не из лучших. В своих людях Цзян Чэн уверен, однако память о Вэй Усяне и его Призрачном Генерале все еще жива. Привлекать внимание к Вэнь Цин, пожалуй, даже опасно.

Ветер шелестит в траве. Ночь идет своим чередом. Им следует отправляться немедленно. Весть о том, что случилось с Цзинь Гуанъяо, наверняка разнесется как лесной пожар. Но Цзян Чэн все же спрашивает:

— Ты, должно быть, вконец измоталась. Вернемся в Пристань?

— Нет, я в порядке, Цзян Ваньинь. Если ты и в самом деле идешь со мной, то пойдем. Недалеко от Ланьлина есть место, где Сюэ Ян работает с мертвецами.

---

Оказывается и в самом деле недалеко. Цзян Чэн ощущает лишь гнев, холодный, как снег на зимних вершинах. От пустыря, где расположилась странная усадьба, до Башни Кои рукой подать. Цзинь Лин годами жил буквально по соседству с этакой пакостью.

Ворота выломаны. Внутри высокой ограды нет ни садов, ни изящных павильонов, лишь темные длинные строения, похожие на сараи для скота. В центре усадьбы огорожено утоптанное поле, и ограда усеяна красно-желтыми талисманами. За этой оградой — клетки, и дыбы, и вовсе непонятные приспособления. Повсюду гниют под небом останки тел, трупный дух здесь так силен, что вышибает слезы из глаз.

Брезжит рассвет. В сероватом предутреннем свете разорванные в клочья мертвецы выглядят как ветошь, как ненужные тряпки, раскиданные повсюду. Вэнь Цин устремляется в один из сараев, и Цзян Чэн следует за ней.

Тяжелый засов на дверях Вэнь Цин не останавливает, впрочем, как и сами двери. От удара они падают внутрь, поднимая облако пыли; топчущиеся внутри мертвецы шарахаются в сторону. Нет, не падение дверей их напугало, а пришествие Вэнь Цин. В полумраке видно, как они жмутся к стенам, едва друг на друга не залезая, когда Вэнь Цин приближается.

Смешно. Цзян Чэн помнит, как под конец войны мертвые так шарахались от Вэй Усяня. А Вэнь Цин хищно оглядывается вокруг, словно раздумывая, на кого бы ей первым кинуться. Все те трупы снаружи, выходит...

Она и вправду буквально кидается, стремительная, как стрела. Цзян Чэн и глазом моргнуть не успевает, а двое мертвецов уже валяются на полу в виде неопрятных кусков. И тогда Цзян Чэн берется за меч. Кем бы ни были эти мертвецы, а оставлять их нельзя: ну а как разбредутся. Рядом все-таки крупный город. И только когда с ними покончено, Цзян Чэн замечает наконец, что лохмотья их одного цвета. Кое-где сохранились остатки клановой вышивки. Тиншань Хэ? Клан, который покушался на Цзинь Гуанъяо?

Вот что, значит, Цзинь Гуанъяо делает со своими врагами. Остается только зубами скрипеть от злости. И ведь годами все верили ему, ничего не замечали. Годами!

Другие сараи Вэнь Цин не интересуют, видно, присутствия нечисти она больше нигде не чувствует. В центральном доме все перевернуто верх дном, мебель разбита в щепы. В сумеречном свете наступающего дня это зрелище смотрится особенно печально. Вэнь Цин втягивает носом воздух, словно пытается учуять запах. Медленно поворачивая голову, она ступает среди обломков, обходя комнату за комнатой.

— Он был здесь, — говорит Вэнь Цин.

— Твой брат?

— Нет. Сюэ Ян. Он возвращался сюда еще раз после того, как сбежал от меня. Видно, что-то тут было важное.

— Печать?

— Возможно, — говорит она задумчиво. — Или какие-то из рукописей Вэй Ина. А, может, какой-то из его экспериментов, на который я не напала в первый раз.

— Но твоего брата здесь не было?

— Нет. Его присутствия здесь никогда не чувствовалось. — Лицо у нее удрученное.

Среди хлама на полу Цзян Чэн вдруг видит кое-что очень знакомое. Поднимает обрывок листа: да, эти несколько иероглифов начертаны рукой Вэй Усяня. Он прячет находку в поясной мешочек цянькунь. На душе мерзко. Цзян Чэн сам когда-то позволил Цзиням забрать с Луаньцзан рукописи Вэй Усяня, уверенный, что их уничтожат, как уничтожили брата и сестру Вэнь, или хотя бы будут держать под надежной охраной, никогда не позволят больше этим знаниям выйти на белый свет. Что ж, он обманулся. Молодость ли была тому виной, горе или потрясение — как теперь понять?

Вэнь Цин выходит во двор, и Цзян Чэн неотступно следует за ней. Подняв голову, она долгим взглядом смотрит в небо, будто читает начертанные там письмена.

— Он улетел отсюда на мече. И не в сторону Башни Кои. Но больше я ничего определить не могу.

— Если твоего брата держали не здесь, то где?

— Поначалу по соседству со мной. Им все казалось, что, если воздействовать на меня, то он подчинится. Но А-Нин постоянно срывался. В гневе он плохо владеет собой. А потом его куда-то перевели, и я так и не дозналась, куда.

Неужто Призрачному Генералу, мертвой твари, и дела не было до страданий сестры? Цзян Чэну не за что любить их обоих, но все же раньше ему казалось, что эти двое совсем не такие уж плохие люди. Даже Вэнь Нин, убивший Цзинь Цзысюаня, все же не настолько мерзавец, чтобы спокойно смотреть на сестру под пыткой.

— Так где это место? Ты сможешь его найти?

Она лишь кивает.

В этот раз лететь приходится дольше, а впрочем — не намного. Каменное строение посреди леса похоже на обиталище монахов, удалившихся от мира. Замшелые стены, узкие окна, затянутые грязной бумагой. Вокруг очень тихо, даже птицы не поют. Воздух недвижим. От строения отчетливо тянет иньской, темной ци.

Цзян Чэн обходит его вокруг. Двери уцелели, но в одной из стен обнаруживается изрядный пролом — будто императорская армия промаршировала в эту глушь и разнесла преграду стенобитным орудием. Цзян Чэн косится на Вэнь Цин, вспоминая, как рухнули двери сарая, и входит в здание.

Повсюду царит изрядное запустение, на полу густая пыль, лишь от двери дорожка натоптана к лестнице в подвал. Зато в подвале, напротив, сразу видно, что место обжитое. Цзян Чэн зажигает свечи от огненного талисмана, поднимает подсвечник. Пространство большое — куда обширнее, чем строение наверху. Стены отделаны тесанным камнем. Одна половина помещения занята стеллажами: тут и книги на бамбуковых дощечках, и бумажные рукописи, и печатные оттиски. На длинных столах разложены листы со схемами человеческого тела, подправленные в разных местами и исписанные небрежными заметками. Почерк — торопливый, грубоватый — Цзян Чэну незнаком.

На второй половине в каменную стену вбиты крепления для цепей. Напротив стоит металлическая рама с кандалами, словно тут одного человека приковывали напротив другого.

Должно быть, и вправду приковывали. Вэнь Цин ведь говорила, что ее пытали перед братом, чтобы принудить его подчиняться. Сама она стоит у стены, трогает оборванную цепь. А Цзян Чэн замечает в дальнем углу еще один пролом.

— Что там?

— Ничего, — отвечает Вэнь Цин равнодушно.

Цзян Чэн зажигает свечи на столе, чтобы не оставлять ее в темноте, а сам идет взглянуть. Иньской ци оттуда несет так, словно там притаилась Луаньцзан в миниатюре. За проломом еще одна комната, не такая огромная, но и не маленькая. В неверном, колеблющемся свете свечей Цзян Чэн видит каменную плиту с креплениями для оков, какие-то инструменты, а потом — металлическую решетку в полу, разорванную изнутри будто взрывом.

Он подходит и заглядывает вниз. Под решеткой — глубокая яма: то ли пересохший колодец, то ли темница для узника. Пахнет землей, сыростью, черная дымка иньской ци витает около решетки. Цзян Чэну вдруг становится не по себе.

«Восемь лет, — думает он. От слов этих веет жутью. — Восемь лет».

Ни солнечного света. Ни свежего воздуха, ни дуновения ветра.

Он возвращается к Вэнь Цин, которая все так же стоит, лицом прижимаясь к цепям. Плечи едва заметно дрожат. Плачет?

Цзян Чэн отводит взгляд.

— Вэй Ин мог бы просто позвать... — доносится до него сдавленный шепот. — Он мог позвать, и А-Нин услышал бы его в любом уголке Поднебесной.

А тоска и поиски сестры — для него ничто? Странная он все-таки тварь, этот Призрачный Генерал. Где бы он ни был сейчас, неужели ничего не чувствует?

— А тебя Вэй Усянь не учил заклинать мертвых? Ты ведь прожила с ним полтора года, неужели он ничему тебя не...

— А тебя? Ты прошел с ним всю войну.

Вэнь Цин оглядывается. Нет, она не плачет, глаза у нее сухие, но скулы белые как мел, и губы подрагивают.

Цзян Чэн молчит. Столько лет он охотился на темных заклинателей, безжалостно их преследовал, но было время, когда... Нет, Вэй Усянь ничему его не учил, но болтал он всегда охотно и порассказал об управлении тварями немало.

— Если б флейта сохранилась... — едва слышно говорит Вэнь Цин.

— Она у меня, — бездумно срывается с губ.

Вэнь Цин наконец отлепляется от проклятых цепей, за которые держится так, будто это все, что осталось ей от брата. Она делает шаг к Цзян Чэну, потом еще один. Что-то неуловимо меняется в ней. Вэнь Цин вдруг опускается на колени и склоняется, касаясь лбом пола — в грациозном поклоне женщины из благородной семьи. На миг она словно становится прежней; Цзян Чэну за тощим перекошенным телом и неровно остриженной головой видится призрак прекрасной девы в ханьфу с пламенеющим солнцем.

— Я понимаю, что тебе безразлична его судьба. Но умоляю тебя... Цзян Ваньинь...

— Встань, — говорит он.

— Умоляю... Я сделаю что угодно, все, что захочешь...

Боги, чего от нее хотеть?

Ее брат был для Вэй Усяня и оружием, и приятелем, и вечным спутником, и бедой. Но она... Что вообще с ней делать? Ведь она, пожалуй, и жить-то самостоятельно не сумеет.

О том пустом колодце в соседней комнате страшно даже вспоминать.

Цзян Чэн вздыхает и нагибается, тянет Вэнь Цин за плечи.

— Встань. Прекрати это. Я попробую, слышишь? Заберем Чэньцин, и я попробую. Успокойся.

Вэнь Цин дрожит как в лихорадке. И слезы все-таки показались — вот одна соскальзывает по бледной щеке, за ней вторая.

— Успокойся, — повторяет Цзян Чэн. — Придется вернуться в Пристань Лотоса.

— Ты...

— Я не уверен, что у меня получится, — говорит он. — Ты должна это понимать.

— У тебя золотое ядро Вэй Ина, — шепчет Вэнь Цин исступленно, — должно получиться. Его ядро, его флейта... А-Нин должен услышать. Ведь он связан с Вэй Ином.

Цзян Чэна пробрает невольной дрожью. Связан, значит? И что же, он теперь тоже участник этой связи? Если эта безумная история про золотое ядро правдива...

Или все не так просто, и Вэнь Нин прекрасно различает, где его хозяин, а где обладатель хозяйского золотого ядра?

— Придется вернуться в Пристань Лотоса. Потом подыщем место для призыва. В Пристани я его призывать не стану, не хватает еще проблем с твоим братцем...

— Прошу тебя.

— Я ведь сказал, что попробую. В конце концов, если он уцелел, лучше знать, где он и что с ним.

«Пока он снова не убил кого-нибудь не того».

---

Чэньцин он не брал в руки со дня смерти Вэй Усяня. Вернулся в Пристань, положил в шкатулку, написал поверх заклятья — и постарался забыть. Цзян Чэну снилось это, долго снилось: клочья мяса, обломки костей. Волосы, черной паутиной липшие к мокрым от крови камням. Он просыпался, не понимая, что именно чувствует. Месть его свершилась. Но Цзян Чэну было горько, и пусто, и муторно. Порой ему не хватало Вэй Усяня так сильно, что хотелось кричать. Одиннадцать лет они провели вместе, и за это время Вэй Усянь врос ему под кожу. Выкорчевывать удавалось лишь с болью, будто и вправду из-под кожи, с кровью и мясом.

Почти выкорчевал. Почти успокоился.

Но прошлое, видно, никогда не оставляет людей, оно всегда пребывает в настоящем — тенью, запахом, отзвуком. Словно заходящее солнце, прошлое все окрашивает в свой цвет.

После краткого визита в Пристань они улетают за пределы Юньмэна: призывать Вэнь Нина на своей территории Цзян Чэн категорически не желает. На поляне, где они приземляются, трава стоит по пояс. Одуряюще пахнут цветы, названия которых Цзян Чэн не может вспомнить. Он достает флейту, качается красная кисточка, и сердце невольно сжимается.

До чего же это больно — иметь сердце!

Цзян Чэна учили играть на сяо и на гуцине, дицзы его матушка считала игрушкой для рыбаков и бродяг. Но Вэй Усянь сделал своим оружием именно дицзы, и кое-что наиграть Цзян Чэн может: и дурацкую песенку, и команду мертвецам идти в бой. Но сейчас от него требуется нечто нечто иное.

Он закрывает глаза. Чэньцин полна темной ци, ее не нужно собирать или призывать, флейта буквально истекает тьмой. Призвать Вэнь Нина, значит... Призвать проклятую тварь, причину ухода Вэй Усяня из ордена, убийцу зятя... Даже Вэнь Чао и Вэнь Чжулю, пожалуй, он ненавидел с меньшей страстью: им-то Цзян Чэн сумел отомстить, и их смерть была страшна.

Он пытается представить себе Вэнь Нина. Вспоминается тело, облепленное талисманами; и холодное замкнутое лицо неразумного мертвеца, бой, в котором Вэнь Нин сломал ему руку. Потом вдруг всплывает в памяти стройный мальчик в белом — из довоенных еще времен, неправдоподобно далеких, почти нереальных. Все еще были живы, и Вэй Усянь всегда оставался рядом, и даже то, что Цзян Чэн не вошел в тройку лучших стрелков, не могло омрачить их дружбы. Он злился тогда, но все это было не всерьез. Он и на Вэнь Нина тогда злился, но ничего общего та злость не имела с настоящей, выматывающей душу ненавистью, которую Цзян Чэн познал несколько лет спустя.

Цзян Чэн играет. С Вэй Усянем ему в этом дело не сравниться, но он знает, что в деле призыва темных тварей суть не столько в музыке, сколько в намерении: Вэй Усянь мог поднять мертвецов и свистом, и словом, да хоть бы и пинком. Но каковы намерения Цзян Чэна? В глубине души он до сих пор хочет своими руками уничтожить Вэнь Нина, спалить дотла его тело, отправить в небытие его душу. За гибель зятя, за горе сестры, толкнувшее ее на безумный поступок, за все, что было...

С таким-то настроем — кого можно призвать?

Цзян Чэн опускает флейту, переводит дыхание. Смотрит на бледную Вэнь Цин, сидящую в траве. Неровно остриженные волосы торчат, будто иголки. Костлявые перекошенные плечи, отчаянный взгляд, губа закушена.

Насколько все было бы проще, скольких бед удалось бы избежать, если бы она в свое время похоронила брата и отпустила свое горе. Цзян Чэн и сам потерял почти всю ближайшую родню, но он и вообразить не может, чтобы горе его зашло так далеко. Нет, он вел себя так, как должно. Похоронил, провел обряды.

А она — не смогла.

Странное дело — человеческие чувства. Цзян Чэн никогда не питал к ней симпатий и жалеть ее не хотел, но жалость, возникшая против воли, так и не проходит.

Вэнь Цин не успокоится, пока не отыщет брата, и если он хочет помочь, нужно действовать иначе. Но как? Цзян Чэн пытается вообразить себя Вэй Усянем. Человеком, который ради Вэнь Нина и его проклятой родни бросил орден. Почему он это сделал? Как он мог променять все, что было между ними, на мертвеца? Нет. Цзян Чэн заставляет себя дышать ровно. Не так нужно призывать. Он вспоминает, как Вэй Усянь улыбался юному мальчику на соревнованиях в Цишани. Вспоминает, как Вэй Усянь перехватил его, Цзян Чэна, меч в пещере Фумо. Как в надзирательном пункте в Илине...

Как бы там ни было, а ведь Вэй Усянь успел привязаться к этому проклятому мальчишке. Они много времени провели вместе. Наверное, разговаривали о чем-то. Вэй Усянь всегда любил поболтать, и уж от такого слушателя он бы точно не отказался. Цзян Чэн представляет Вэй Усяня в той пещере: на полу смятые листы бумаги, сам Вэй Усянь валяется на каменном возвышении, а его мертвый приятель сидит рядом и слушает. Цзян Чэн представляет все, что Вэй Усянь мог бы наболтать мертвецу — истории о ночных охотах, о детстве, о нелепых шалостях. Только о войне он наверняка бы молчал.

Мелодия крепнет. Резковатая, не слишком приятная, она напоминает чем-то боевые мелодии Вэй Усяня, но все же звучит иначе. Странно тоскливые ноты слышатся в ней. Мелодия то жалуется на одиночество, то сердится на кого-то, то зовет друга назад. Цзян Чэн вдруг понимает, что играет вовсе не про Вэнь Нина, а про себя, и опускает флейту.

Негромкий искренний смех раздается у него за спиной.

— Надо же, Саньду Шэншоу взялся за темное заклинательство. Разве это не Чэньцин?

Цзян Чэн оборачивается. Молодой человек в черном стоит на краю поляны. Впрочем, миг — и уже лежит, Вэнь Цин нависает над ним, одной рукой сдавливает горло.

— Где мой брат?!

В ее голосе отчаяние, а человек на земле хрипит и смеется:

— Дорогая моя ведьма, я же не смогу говорить, если ты меня задушишь.

— Где он?!

— Какой резон мне говорить тебе хоть что-то? Ты все равно меня убьешь.

— Клянусь, что оставлю тебе жизнь, Сюэ Ян. Говори!

Он усмехается. Касается ее щеки, проводит пальцами по бледной неухоженной коже- с виду так нежно, как любовницу ласкает. А Вэнь Цин сдавленно шипит, и черная чешуя проступает на ее щеке. Кажется, будто она отгораживается так от прикосновения Сюэ Яна.

— А я-то уж решил, что ты никуда не годна, милая моя замухрышка. Сколько раз я сожалел о твоем брате, ведь он хотя бы оставался красив! Впрочем, я кое-чего добился. Можно сказать, нашел, кем заменить твоего брата, и этот хотя бы мне послушен. А ты... Посмотри на себя! Ты выглядишь как щелудивая псина, которую переехало телегой.

— Где мой брат?!

— Брат, брат! С тобой так скучно! Скажи мне хотя бы, добилась ты полной трансформации или нет? Я был уверен, что тебя выпустил Цзинь Гуанъяо. Но ты, похоже, перестала быть ноющей тряпкой и сбежала сама, а? Ты не так безнадежна, как казалась.

Лицо ее чернеет, в глаза разгорается алый свет. Сюэ Яну же все нипочем, он, посмеиваясь, обнимает ее за шею и заставляет склониться ниже.

— Я разбил его душу и сжег тело, — весело произносит Сюэ Ян, почти касаясь губами ее щеки.

Вэнь Цин кричит. Этот пронзительный, нечеловеческий вопль заставляет умолкнуть птиц, даже насекомые перестают стрекотать, и ветер куда-то девается, ненадолго воцаряется оглушительная тишина. Из кустов стремительно вырывается высокий плечистый человек и одним ударом швыряет Вэнь Цин через всю поляну. Сюэ Ян, вскочив, только хохочет. На его шее следы от когтей Вэнь Цин, но неудобств это ему, как видно, не доставляет.

— Развлекись, дорогая моя. Я привел тебе много новых друзей.

Мертвецы лезут на поляну со всех сторон. Неприглядные, в лохмотьях и обрывках полусгнившей плоти, они напоминают о войне — в те времена Вэй Усянь ставил себе на службу любое мертвое тело, не задумываясь о том, как именно оно выглядит. И сущее гнилье, и голый скелет — чтобы бить Вэней, годилось что угодно.

Цзян Чэн обнажает Саньду, и Цзыдянь с треском оборачивается в кнут.

— Давно хотел на вас взглянуть, — приветливо говорит ему Сюэ Ян, призывая меч. — Знаменитый борец с темными заклинателями. Болтают, вы были с ним друзьями. Со Старейшиной Илина. Правда, что это вы его убили?

Цзян Чэн нападает молча. Какой смысл говорить с мерзавцем? Хорошо бы, конечно, взять его живым, заставить свидетельствовать против Цзинь Гуанъяо. Да и заставить его покричать под пыткой было бы славно. Не то чтобы Цзян Чэн склонен к мучительству, но толк в пытках он знает, жизнь научила. А при взгляде на Вэнь Цин даже самый милосердный человек захотел бы воздать ее палачам по заслугам.

В бою Сюэ Ян неплох, хоть великим мастером его и не назовешь. Чудится: есть в нем что-то от Вэй Усяня, склонность ли к уверткам, манера насмешничать во время боя. Сражаться одновременно с мертвецами и с этим пройдохой не так уж легко, да и по-птичьи резкие вскрики Вэнь Цин отвлекают, каждый раз кажется, что она ранена, что нужно спешить ей на помощь. Но она справляется и сама.

А Сюэ Ян не замолкает:

— Вы такую иньскую бурю своей игрой подняли, что я издалека вас почуял. Я мечтал о Чэньцин много лет. Верите ли, Призрачный Генерал мне так и не подчинился. Я все думал, вот будь у меня Чэньцин, и дело бы пошло на лад.

Цзян Чэн может его убить, но медлит. Свидетель преступлений Цзинь Гуанъяо и в самом деле не повредит. Да и про Вэнь Нина тот вполне мог солгать.

— Чем вы недовольны, Саньду Шэншоу? Отчего на меня нападаете? Призрачный Генерал уничтожен, как вы того и хотели. Его сестру я заберу с собой, и она вернется в свою яму. Все, кому вы хотели отомстить, получили по заслугам. — В глазах Сюэ Яна горит странный, жадный огонь. — Вы вправду убили его своими руками? Не пожалели друга детства?

Голова его вдруг словно сама по себе отрывается от тела, и кровь орошает Цзян Чэну лицо. Тело Сюэ Яна, покачнувшись, падает. Вэнь Цин, оказавшаяся у него за спиной, смотрит на Цзян Чэна безумным, диким взглядом.

Ее лицо сплошь покрыто черной чешуей, поблескивающей на солнце. Ханьфу разорвано и залито кровью, но ее ли это кровь, так сходу и не поймешь. Выгнув спину, будто кошка, Вэнь Цин с гортанным вскриком набрасывается на тело Сюэ Яна. Полосует его когтями, рвет на части; ошметки плоти так и летят во все стороны, и Цзян Чэн невольно отступает. Перед его внутренним взором снова встают луаньцзанские камни, залитые кровью, обломок ребра, серпантин кишок, флейта. Смотреть на Вэнь Цин он не может.

Вокруг все кончено. Поляна устлана изодранными телами, остро пахнет мертвечиной. Не скоро здесь снова будет что-то расти.

Вэнь Цин кричит. Рыдает. В издаваемых ею звуках уже нет ничего человеческого, так мог бы рыдать камень, так могло бы кричать дерево. Да и в ней самой человеческого теперь маловато. Она чернее ночи, острые когти легко пластуют не только мясо, но и кости, от Сюэ Яна скоро не остается ничего, лишь неопрятная куча, похожая от кухонные отходы. И тогда Вэнь Цин бросается к другим телам.

Цзян Чэн отходит еще дальше, потом и вовсе поднимается в воздух. Черная фигурка с воплями мечется внизу, рвет трупы на куски, крушит деревья, вырывает кустарник с корнем. Из спины ее вдруг выхлестывают два крыла, но взлететь у нее не получается: то ли она не понимает, как это сделать, то ли крылья недостаточно сильны, чтобы поднять даже ее детский вес.

Наконец она затихает.

Спустившись, Цзян Чэну насилу находит Вэнь Цин среди учиненного ею беспорядка. Она лежит среди ветвей и кусков тел, видно только спину, обнаженную, тощую. Крылья исчезли, остались обрывки ткани, липнущие к окровавленной коже. И никакой чешуи.

Цзян Чэн поднимает на руки невесомое тело. Вэнь Цин дышит, но едва-едва, веки сомкнуты, перемазанное в крови лицо выглядит измученным. Где-то неподалеку есть ручей, Цзян Чэн видел его с воздуха.

Странное опустошение накрывает Цзян Чэна. Нашелся человек, который повторил достижения Вэй Усяня, но теперь этот человек мертв. Есть еще другой, тот, который лгал, и покрывал Сюэ Яна, и обеспечивал его средствами, но он теперь хуже, чем мертв. А впрочем — стоило бы его убить. Цзян Чэн понимает, что сглупил. При своем уме даже без золотого ядра Цзинь Гуанъяо остается опасен.

Под сенью деревьев царит прохлада. Неширокий ручей бежит по склону, прибрежные камни заросли мхом, сквозь толщу прозрачной воды видна разноцветная галька на дне. Цзян Чэн раздевает Вэнь Цин донага, обмывает ее тело от крови: серьезных ран нет, лишь случайные порезы и ссадины. Но она так и не приходит в себя, и сердце ее бьется слабо и медленно.

Отыскав в мешочке цянькунь чистый плащ, Цзян Чэн укутывает свою ношу. Снова ловит пальцами ускользающую ниточку пульса, прислушивается к редкому дыханию. Губы у Вэнь Цин бледные в синеву, ресницы слиплись. Коснуться бы губами этих губ, согреть своим дыханием. Цзян Чэн ловит себя на этой мысли и сам себе удивляется: откуда взялось это желание, о чем он вообще думает? Но желание так никуда и не уходит, как будто даже крепнет от того, что на него обратили внимание.

Тоже еще напасть.

Цзян Чэн возвращается на поляну и, устроив Вэнь Цин как можно удобнее на куче ветвей, отправляется туда, где стоял перед смертью Сюэ Яна. Да, кажется, здесь. Мерзкое ему предстоит дело, но без этого не обойтись. Присев на корточки, он перебирает то, что осталось от бедолаги. Потом передвигается чуть дальше, расширяя круг поисков. И еще немного дальше. Наконец, шагах в десяти от исходного места, перепачкав руки по локоть, Цзян Чэн все-таки находит то, что искал.

Взвешивает находку в ладони, долго разглядывает. Вторая половина — поделие Сюэ Яна — легко отличима на глаз. Цзян Чэн разъединяет Печать и идет отмывать руки. Слишком долгий обморок Вэнь Цин начинает его беспокоить.

Что с ней такое? Она не ранена, и следов от удара по голове Цзян Чэн не заметил. Перевоплощение в черную тварь отняло у нее так много сил? Или, может, известие о гибели брата ее подкосило? Дышит она все так же редко, и сердце еле бьется.

Прижав ее к себя, Цзян Чэн взлетает. Он опасается, что она придет в себя в воздухе: ему не составит труда удержать обычную заклинательницу, но Вэнь Цин обычной нынче назвать трудно. Если она вдруг станет вырываться, не сориентировавшись, ему придется нелегко. Но деваться некуда, ей, похоже, нужен целитель и поскорее. Сердце ее бьется так медленно, словно вот-вот остановится.

Цзян Чэн сам не понимает, что чувствует. Чэньцин как будто трепещет, мелко вибрирует, звук без звука висит в воздухе. Голова Вэнь Цин покоится на плече у Цзян Чэна, от ее волос пахнет кровью. Едва ощутимое дыхание щекочет шею.

Значит, Вэнь Нина больше нет. Что теперь станется с его сестрой, какой она очнется? Цзян Чэн не сожалеет о его повторной гибели, просто не может. Но Вэнь Цин...

Он вспоминает свою собственную сестру, то, как она умирала. И впервые за долгие годы вдруг думает: ей повезло. Цзян Яньли не сходила с ума от невозможности отомстить. Не винила себя. Не пыталась собрать из осколков темную тварь, похожую на младшего брата. Цзян Яньли закрыла собой человека, который был ей дорог, и умерла, зная, что он уцелел.

Разве Вэнь Цин не выбрала бы смерть, лишь бы только брат жил? Да и он сам когда-то...

Чэньцин словно звенит и плачет. Цзян Чэн все так же слышит этот призрачный звук. Что с ним происходит, что происходит с этим миром?

Река несет внизу свои мутные воды; дома, деревья, протоки, рисовые поля — все остается позади, и Пристань Лотоса вдруг раскрывается впереди как цветок.

«У меня отравление темной ци», — думает Цзян Чэн, прижимая свою ношу покрепче. Нахватался, пока пытался играть на Чэнцин? Или, может, дело в Печати. Вэнь Цин все еще дышит, и Цзян Чэн этому рад. В происходящей с ними истории и без того слишком много мертвецов. Хоть кто-то для разнообразия должен быть живым.

Он приземляется, кланяются слуги, кто-то из адептов спешит к нему. Цзян Чэн отмахивается от всех, велит прислать кого-то из целителей и уходит к себе. Укладывает Вэнь Цин на свою постель. Ему еще хватает соображения убрать Чэньцин и обе половины Печати в зачарованный ларец, а потом Цзян Чэн валится рядом со своей гостьей. Она такая тощая, что, кажется, будто вовсе не занимает места. Как бумажный человечек.

Прохладное дыхание едва ощутимо, кожа ледяная. Цзян Чэн привлекает ее к себе, обнимает, согревая своим теплом. Даже в полубреду, погружаясь в забытье, он размышляет: что с ней делать теперь, как все будет дальше? Она ведь не вполне в здравом уме, и идти ей, в сущности, некуда. Все ее родственники мертвы, да и Вэй Усянь... Кто теперь присмотрит за этим полубезумным созданием, способным рвать людей в клочья? Ведь нельзя просто выставить ее за ворота и предоставить самой себе. Цзян Чэн и вообразить не может, что еще она способна натворить в отчаянии. Но и нести за нее ответственность... Разумней, конечно, отстраниться. Сообщить другим орденам. И тогда Вэнь Цин отправят на костер или запрут до скончания ее дней.

Цзян Чэн обнимает ее, греет собой. Отстраниться он уже не сумеет, в том-то вся и беда. Порой разум ничего не решает.

Постепенно Цзян Чэн погружается в лихорадочный сон, но то и дело просыпается, проверяет: дышит ли она. В бредовых видениях ему является Вэй Усянь, совсем юный, растрепанный и полураздетый. Он садится на край кровати и гладит Вэнь Цин по голове. Шепчет Цзян Чэну, улыбаясь, бестолочь:

— Позаботься о сестрице Цин.

Очень хочется его пнуть. Но и во сне Цзян Чэн помнит, что Вэй Усянь мертв, и даже тела его не осталось. Махай ногами, не махай, а любой пинок пропадет втуне.

Он вдруг просыпается — как от толчка. Мастер Ван, главный целитель Пристани, стоит возле кровати. Должно быть, вид Цзян Чэна впечатлил слуг, если уж старик явился сам. Ван Юаньси, знавший еще прадеда Цзян Чэна, не одарен великой силой, но опытом обладает огромным. И характер к этому опыту прилагается соответствующий.

Старик берет Цзян Чэна за запястье, а на просьбу посмотреть сначала женщину только отмахивается снисходительно.

— Неужто вы станете, глава, указывать мне, в какой очередности лечить больных? Уж мне-то виднее.

Цзян Чэн, усмехнувшись, подчиняется. Спорить со стариком — только затягивать дело. Мастер Ван — один из тех немногих, кто помнит еще «старый» орден Юньмэн Цзян. Для него Цзян Чэн до сих пор остается младенцем, которому почтенный лекарь помог появиться на свет.

Мастер Ван хмурится, слушает пульс. Потом тщательно отмеряет капли из одного пузырька, из другого, доливает водой. Цзян Чэн послушно глотает; снадобье, горькое, словно воспоминания о прошлом, прокатывается по языку, оставляя вяжущее, странное послевкусие. Наконец мастер Ван оставляет Цзян Чэна в покое и, обойдя кровать, присаживается рядом с Вэнь Цин.

Тотчас вечно хмурое выражение лица его меняется. Старик долго щупает пульс — на одной руке, на другой, потом на шее. Вэнь Цин все так же тихо дышит, белая, словно мел; ни единой кровинки нет в этом лице.

— Бедная женщина, — говорит наконец мастер Ван.

Не узнал? От былой красоты Вэнь Цин ничего не осталось, но все же ее лицо, пусть изможденное, в шрамах и шелущащихся пятнах, сохранило прежние черты. Неужто мастер Ван никогда ее раньше не видел — главную целительницу ордена Цишань Вэнь, прославленную по всей Поднебесной?

А сам Цзян Чэн узнал ее с полувзгляда. Как будто все эти годы в глубине души он ждал, что кто-то из них обязательно вернется.

— Что вы скажете, почтенный мастер?

— Бедняжка тяжело измождена — и телом, и душой. Ей нужен покой.

— Это я понимаю, — отвечает Цзян Чэн нетерпеливо. — Что еще нужно? Какое-то лечение?

— Нечисть сложно лечить, глава. Их тела устроены иначе.

— Она человек.

Мастер Ван лишь качает головой.

— Она выглядит как человек, но целителей обмануть трудно, глава. Рисунок энергетических каналов совершенно иной. Возможно, человеческая кровь в ней есть, но ее не так много. Может, кто-то среди ее прадедов и был человеком...

— Кто же она, по-вашему?

— Демоница. Течение ее крови в венах, энергетические каналы — все говорит об этом. Хоть заклинатели и редко сталкиваются с демонами напрямую, труд почтенного Линь Цзинжуя о природе демонов подробно описывает строение их тел, и мне в бытность учеником посчастливилось ознакомиться со списком с этой книги. Поверьте, глава, человеческого в этой женщине — лишь облик.

Демон, притворившийся знакомой ему женщиной? Нет. Если бы демон извлек ее образ из памяти Цзян Чэна, она выглядела бы совсем иначе.

К тому же Цзян Чэн просто знает, что это она. Знает, и все тут.

— То есть помочь вы ей ничем не можете?

Почтенному целителю как будто даже неловко.

— Могу лишь дать совет, глава, — произносит он наконец. — Женщина сильно истощена, кроме обычной пище, ей нужно питание иного рода...

Цзян Чэн приподнимает бровь.

— Не о крови же вы говорите, уважаемый мастер?

— Что ж, и кровь тоже может быть для нее пищей, как для многой другой нечисти. Но я имел в виду, глава, дурные места и темные артефакты. Это ведь женщина. Для нее важен не только ян, но и инь. То, что вас отравило, ей придаст сил. Однако ж...

— Что?

— При всем уважении, глава, эта женщина опасна. Демон, даже израненный, остается демоном. Я бы предложил вам запереть ее где-нибудь и лишь потом заботиться о ее здоровье.

— Я видел, что бывает с людьми, которые держат ее взаперти, — успевает произнести Цзян Чэн.

А потом Вэнь Цин, очнувшись, стремительным движением хватает старого лекаря за горло.

Цзян Чэн стискивает ее запястье.

— Он не опасен! Это не враг! Отпусти его. Успокойся.

Ее пустой, измученный взгляд обращается на Цзян Чэна. Узнает? Не узнает? Вэнь Цин как будто вообще не понимает, где находится и что происходит. Но постепенно ее пальцы разжимаются.

— Мне нужен Вэй Ин, — шепчет Вэнь Цин потерянно.

Ну что ж. Они сделали круг и вернулись к тому, с чего начинали. Цзян Чэн вздыхает, жестом отсылая испуганного целителя.

— Тебе нужно поесть, — говорит Цзян Чэн. — Я распоряжусь, чтобы принесли. И не спорь, ты в обморок упала от слабости. И вот еще что. Почтенный мастер Ван уверяет, что ты сможешь подпитаться от темных артефактов.

Ларец с Чэньцин все так же стоит на низком столике из палисандра. Цзян Чэн снимает охранные печати, убирает крышку. Относит ларец на кровать. Вэнь Цин касается Чэньцин дрожащей рукой, гладит ее, будто ручную зверушку, оставшуюся без хозяина.

— Может, тебе от этого станет легче. Я распоряжусь, чтобы тебе принесли поесть. И во что переодеться. Мне пришлось тебя раздеть, я боялся, что ты ранена. Да и от одежды твоей после боя мало что осталось.

Вэнь Цин, кажется, и не слушает. Ложится, прижимая к себе флейту. Цзян Чэн выходит из комнаты, говорит со слугами, снова возвращается. Он не в силах ее покинуть. Ему есть чем заняться и кроме этого искалеченного странного существа, но он словно на привязи — смутное беспокойство тянет его сюда, и тянет, и тянет.

Плащ с Вэнь Цин свалился. Флейта зажата в маленьком кулаке, и красная кисточка касается впалого живота. Зрелище жалкое, но по-своему чувственное. Цзян Чэн укрывает нагое тело и отходит к окну.

И как только Вэй Усянь справлялся со своим цепным псом? Было ли у него это чувство, будто он пытается удержать живой огонь в ладонях?

— Это правда, что ты его убил? — доносится до него наконец тихий голос.

О ком она? О Вэй Усяне?

Цзян Чэн молчит. Как ей объяснить? Разве она поймет. Впрочем, нынешняя Вэнь Цин, за последние дни убившая немало человек, может и понять.

— Нет, — говорит Цзян Чэн. — Но я хотел его убить.

Очень хотел. Словами не передать ту жажду крови, которая владела им тогда.

— Как он умер? — Ее голос постепенно крепнет, становится разумнее.

— Мертвецы обратились против него. Я не знаю, почему. Может, он под конец осознал-таки, что натворил, и понял, что заслуживает казни. Или боялся, что встанет после смерти, если тело уцелеет.

— Тела не осталось?

— Его разодрали в клочья. Кое-что осталось, конечно, но поднимать там было нечего.

— Ты похоронил то, что осталось?

Цзян Чэн резко оборачивается и смотрит в ее бледное лицо.

— Считаешь, что должен был? Моя сестра погибла из-за него! Столько людей погибло из-за него! А я должен был его хоронить?

— Ты не хоронил?

— Нет!

— Проводил какие-то погребальные обряды? Табличку сделал?

— И не думал даже!

— Значит, его душа все еще где-то здесь, — тихо говорит Вэнь Цин. — Без похорон и правильных обрядов душа не может уйти в загробный мир и обречена скитаться по земле. Значит, его душу можно призвать.

— Многие пытались его призвать. Он не откликнулся никому. Решили, что его душа... — Цзян Чэн заставляет себя сказать это: — Уничтожена.

— Ты тоже пытался?

— Зачем мне? Я хотел от него избавиться. Хотел, чтобы он заплатил за все, что натворил.

— К тебе бы он пришел. Он любил тебя больше жизни.

У Цзян Чэна вырывается горький смех.

— Любил? Он бросил меня! Бросил орден!

— Пожалуйста, Цзян Ваньинь. Позови его. Только он может все исправить.

— Да откуда у тебя эта безумная вера в него? Он уничтожает все, к чему прикасается!

— Прошу тебя...

Цзян Чэн возвращается к кровати, садится.

— Послушай, — говорит он, по возможности, мягко. — Сюэ Ян сказал, что от твоего брата не осталось ни души, ни тела. Никто уже не вернет его, понимаешь? Даже божествам не под силу будет его воскресить. Послушай, я знаю, как это больно, знаю лучше многих. Но нужно жить дальше. Оплакать мертвых — и продолжать жить. Я знаю, что тебе тяжело. Что у тебя никого не осталось. И я... Послушай, я постараюсь тебе помочь.

— Мне нужен Вэй Ин...

Она не слушает, не может его услышать. Цзян Чэн неловко гладит ее по спине.

— Да, — говорит он устало. — Это я понял. Послушай... Я попробую. Я не уверен, что выйдет, но... Нужно подыскать место, не стану же я призывать его здесь. Да бродячему духу сюда и не проникнуть. Может, нам придется отправиться на Луаньцзан, дух мог остаться там, запертый в ловушке. Нужно все тщательно обдумать, понимаешь?

Наконец появляются слуги, с поклоном расставляют на столике посуду. Отголоски тяжелого разговора истаивают в воздухе. С едой все проще, она материальна. С едой, с одеждой, с обыденной заботой о теле.

С душами вот куда сложнее.

Цзян Чэн помогает Вэнь Цин облачиться в нижнюю рубаху. Заставляет выпить немного супа. Разнообразие блюд заставляет ее теряться. Вэнь Цин смотрит на рис и овощи, два вида супа, на лепешки, на мясо и булочки. Потом осторожно трогает булочку пальцем, словно неуверенная в том, что та съедобна.

— Они с начинкой из сладкой фасоли, — говорит Цзян Чэн. — А-Лин их любит. Попробуй.

Она, видно, отвыкла есть помногу. Или, может, ей теперь и в самом деле нужна демоническая, иная пища. Чэньцин лежит на ее голых коленях, и Вэнь Цин то и дело дотрагивается до нее, теребит красную кисточку.

Цзян Чэн разламывает булочку и предлагает Вэнь Цин половину.

— Съешь немного. Тебе нужно есть, ты едва жива. Знаешь, главный целитель Пристани считает, что в тебе течет кровь демонов.

— Мне переливали их кровь, — соглашается Вэнь Цин равнодушно. Эта тема, похоже, ее не волнует. — И вживляли их кости. Сюэ Ян надеялся, что так я обрету способность к трансформации.

— Вживляли кости демонов? — переспрашивает Цзян Чэн, ошеломленный. — Разве возможно после такого выжить?

— Мне пришлось сделать это возможным. Я боялась, что, если умру, мой брат останется совсем один. — Она горько улыбается. — Но он все равно погиб один, без меня.

Ее калечили и вынуждали себя исцелять? Своими руками создавать из себя чудовище? Этот проклятый Сюэ Ян был тот еще затейник.

А Вэнь Цин кладет недоеденную булочку на стол. Смотрит словно бы внутрь себя. Цзян Чэн тоже не смог бы есть, думая о погибшей сестре.

— Вэй Ин, — вдруг говорит Вэнь Цин очень тихо, — работал над возможностью вернуться назад во времени. Он... Когда А-Нин погиб, мы опоздали меньше, чем на день. Его тело почти не было затронуто тлением. Если бы мы...

«Невозможно вернуться в прошлое», — сказал бы Цзян Чэн, но он лучше других знает, что слово «невозможно» и Вэй Усянь...

Будь все проклято! Неужто Вэй Усянь и на такое был способен? Сколько людей погибло из-за него! Если он мог их спасти, исправить все, что наделал...

— У него тогда ничего не вышло... — шепчет Вэнь Цин. — Но он может придумать что-то... Я прошу тебя...

— Я ведь уже сказал, что попробую. А тебе нужно отдохнуть. Останься в этой комнате, хорошо? Поешь. Выспись.

---

Никакие потрясения, демоны и воспоминания о прошлом не отменяют обыденной жизни. У Цзян Чэна так и не находится времени, чтобы все обдумать. Осознать историю с пересадкой золотого ядра. Придумать, что ему делать с Вэнь Цин: ведь нужно было ей где-то жить — и желательно там, где она не разнесет все и не поубивает слуг, если ей вдруг причудится какая-то опасность. Не может ведь он держать ее в собственной спальне — будто в очередной клетке.

Из Ланьлин Цзинь никаких известий, произошедшее с Цзинь Гуанъяо, видно, решили держать в тайне. Или он сам исчез, скрывшись ото всех, а приближенные не могут понять, что случилось. Цзян Чэн обсуждает дела Пристани со своим заместителем, навещает супругу Цзинь Гуанъяо, чтобы спросить, не нужно ли что-то благородной госпоже. Болтает с Цзинь Лином и гладит его собаку. Мысль о Вэй Усяне, о душе Вэй Усяня, скитающейся по свету, сопровождает его повсюду, будто шлейф благовоний. Цзян Чэн гладит Фею, улыбается ей: мокрый нос, умные глаза, хвост ходит ходуном — чудесная псина. Как же это хорошо — иметь собаку! И отчего он сам так и не завел...

Должно быть, по той же причине, по которой не поставил табличку, не сжег хотя бы пару благовоний. Это стало бы точкой. Для ненависти и тоски, для всего, скрученного в тугой узел, так и не развязанный за много лет, уже не нашлось бы места в его жизни. Все ушло бы в прошлое.

В некотором смысле он ничем не отличается от Вэнь Цин, точно так же не может похоронить мертвого. Все ждет чего-то. Чуда? Воскрешения?

— Дядя, а мы пойдем сегодня поплавать?

— Нет, А-Лин, не сегодня. Пойдем завтра. Слишком долгий сегодня был день.

Цзинь Лин немедленно надувается, будто воздушный змей. Вэй Усянь ткнул бы пальцами ему в щеки и залился глупым смехом, а Цзян Чэн только улыбается и треплет Цзинь Лина по голове. Он ощущает смутную вину: слова Цзинь Лина навели его на одну мысль, и выходит, будто он отказал племяннику ради другого человека.

Вечерний рис он велит подать в свои покои. Заглядывает в спальню — как она там, спит? — и замирает на пороге. Вэнь Цин плачет. Она лежит, свернувшись клубком; глаза распухли, на скулах лихорадочные пятна, губы трясутся. Похоже, она рыдала все время, пока он отсутствовал.

Какое-то время Цзян Чэн просто стоит в дверях, не в силах шевельнуться. Подумывает даже уйти, пусть она поплачет в тишине. Цзян Чэн похоронил немало близких, но если б ему пришлось потерять кого-то дважды... Он стискивает зубы. Одна только мысль о подобной судьбе пробирает его холодом. Он подходит к Вэнь Цин, садится рядом и осторожно кладет руку на ее затылок. Остриженные волосы щекочут кожу, затылок теплый, жизнь словно сосредоточена в нем, прямо здесь, под ладонью Цзян Чэна. Ему вспоминается, как, вскоре после смерти Цзян Яньли, он носил на руках А-Лина, придерживая рукой головку. Словно наяву он видит нахмуренное, красное от плача лицо младенца, ощущает рукой его маленькую голову, потные волосы, неправдоподобно мягкие, будто ненастоящие.

— Прости, — говорит вдруг Вэнь Цин. — Я просто...

Она с силой трет лицо.

— Это мне скорее стоит извиниться. Ты, должно быть, хочешь побыть одна.

— Я набылась одна на тысячу лет вперед, — отвечает Вэнь Цин устало.

— Я лишь хотел сказать тебе, что вечернюю трапезу накрыли. Пойдем поедим.

— Снова есть? — Она приподнимает бровь, вдруг на миг превращаясь в себя прежнюю.

— Да, снова. — Цзян Чэн невольно улыбается, хоть повод для улыбки и невеселый. — Как ты себя чувствуешь? Тебе ведь не было плохо после пищи?

— Со мной все в порядке, Цзян Ваньинь.

— Помочь тебе одеться?

— Я сама.

Цвета Юньмэн Цзян ей идут. Нелепая мысль. Изможденной, заплаканной, с обкорнанной головой, ей сейчас пошла бы разве что тихая сытая жизнь день за днем; никакие тряпки ее не украсят. Но все же Цзян Чэн смотрит на нее в фиолетовом и представляет не мальчишеское облачение, а лучшие шелка и парчу, серебро и золото, нефрит из Шэньси. Глупо, наверное.

Одевается Вэнь Цин быстро. И за столом уже не кажется растерянной. Ест мало, но удивительно изящно, каждое движение словно бы выверено до мелочей. Похоже, она все-таки приходит в себя.

Цзян Чэн, поколебавшись, разливает вино. При ее птичьем весе и с непривычки Вэнь Цин может захмелеть и с маленькой чашечки. Но так ли уж нужно ей оставаться трезвой? Пусть отдохнет.

— Выше по течению, — говорит Цзян Чэн, — расположена одна усадьба. Со времен войны там никто не живет. Я послал людей навести там порядок, завтра утром отправимся туда. Место там тихое, мы никому не помешаем. Защитные амулеты там давно не обновлялись, для духов нет никаких преград. Но ты все же должна быть готова к тому, что ничего не выйдет.

— К тебе он придет, — тихо повторяет Вэнь Цин.

— Он мог бы прийти и сам, если б хотел. Не дожидаясь призыва. И не только ко мне. Сколько лет ты провела в заточении? Разве ты ему безразлична? Когды ты обратилась к нему за помощью, он бросил все. Всю свою жизнь. Разве он не явился б к тебе, если б мог?

— Не так-то просто, думаю, было бы туда пробиться, — отвечает она тихо. — Блуждающим духам отнюдь не все пути открыты.

— Он... — Цзян Чэн заставляет себя сказать это: — Его смерть была очень тяжелой. Возможно, те, кто говорит, что его душу уничтожили, правы. Ты должна это понять.

— Ты в это не веришь, — говорит Вэнь Цин.

Их взгляды встречаются над столом. А вот глаза у нее прежние, прекрасные, в обрамлении густых ресниц. И проницательности у нее не отнять. Он и в самом деле не верит, что Вэй Усянь упокоился окончательно. Цзян Чэну до сих пор чудится, что тот все еще где-то есть, что он вернется — рано или поздно, но вернется обязательно.

— Тебе, наверное, тяжело находиться в замкнутом помещении, — говорит вдруг Цзян Чэн, снова подумав о тех годах, что она провела в заточении. — Хочешь прогуляться?

Вэнь Цин снова смотрит ему в глаза.

— Да. Пожалуй, хочу.

Медленно они идут вдоль берега реки. Смеркается, длинные тени ложатся на землю. Цзян Чэн словно со стороны смотрит на павильоны, на поникшие в неподвижном воздухе флаги, на вечную суету у причалов. Что думает Вэнь Цин обо всем этом? Каким предстает перед ней его детище, его дом?

Почему ему вдруг стало так важно, что именно она думает?

Вэнь Цин молчит. Оглядывается вокруг, иногда касается его руки. В Юньмэне она, кажется, в прежние времена не бывала. Но в некотором смысле все портовые города одинаковы, да и после всего пережитого Вэнь Цин, возможно, все едино — и красота, и уродство. Лишь бы отличалось от того жуткого колодца, накрытого решеткой, который был ей тюрьмой долгие годы.

Можно отвести ее на лотосовые озера, но вместо этого Цзян Чэн берет лодку на дальнем причале. Выплыв на середину реки, он отдается на волю течения: лодка укреплена талисманами, ничего им грозит. Вэнь Цин, опустив голову на борт, смотрит на проплывающие мимо берега. Да, после долгих рыданий она, должно быть, измоталась. Пусть лучше посидит, отдохнет. Озера можно показать ей и в следующий раз.

Небо на западе окрашивается в алое и сиреневое, заходящее солнце отражается в темной воде. На берегу зажигаются фонари. На востоке проступают бледные звезды. Верхушки деревьев клонятся на ветру. На бледных губах Вэнь Цин — едва заметная улыбка. Фиолетовое ханьфу, закат, тонкая рука, опущенная в воду, — Цзян Чэн нарисовал бы это все, если б мог. Он видит неожиданную, щемящую красоту в исхудалом лице, в улыбке, в выражении глаз.

Постепенно веки ее смыкаются. Вэнь Цин дремлет. Пора, пожалуй, возвращаться, но Цзян Чэн все так же сидит неподвижно, пока лодку уносит все дальше.

Он думает о Вэй Усяне. Бессвязные картины прошлого предстают перед глазами: детство, юность. Духовные силы текут по энергетическим каналам, золотое ядро словно окрашивает мир, делая его ярче. Цзян Чэн хорошо помнит, каково это — остаться без золотого ядра. Неужто Вэй Усянь и вправду отказался от ядра по доброй воле? Ради него?

Эта мысль выводит из себя: кто его просил, что он натворил, идиот? И одновременно странным образом согревает. То ощущение, которое преследовало его все эти годы, — Вэй Усянь не ушел до конца, он где-то рядом, он может вернуться, — вдруг становиться объяснимым. Вэй Усянь и впрямь до конца не ушел. Часть его всегда была тут.

Женщина, сделавшая это возможным, спит. Окажись она здорова и благополучна, Цзян Чэн мог бы, наверное, возненавидеть ее за то, что она совершила. Тогда, много лет назад, он бы умер, если бы Вэнь Цин не оказалась гениальным целителем, а Вэй Усянь... Ему и слова-то невозможно было подобрать. Но Цзян Чэн возненавидел бы их обоих, если б узнал обо всем в иных обстоятельствах.

Однако Вэй Усянь погиб, а Вэнь Цин...

Река несет их все дальше и дальше, небо полыхает алым, ветер утих, издалека доносятся голоса рыбаков.

Как это было? Она держала ядро в руках — как тогда, с Цзинь Гуанъяо? Цзян Чэн представляет золотое сияние меж тонких пальцев, ее сосредоточенное лицо. Что именно она делала? Как это вообще можно сделать? Даже представить, как у Вэй Усяня отрубают руку и пришивают ему, и то проще, хоть, в сущности, и это за гранью возможного.

У него внутри — золотого ядро Вэй Усяня. Этого ядра касались руки Вэнь Цин, переносили из одного тела в другое. Степень близости нереальная, непредставимая.

Как жить с этой мыслью, как с ней смириться?

«Завтра... — думает Цзян Чэн. — Завтра...»

Короткое это словцо отдается в сердце. Что если Вэй Усянь не придет, не услышит призыва, не захочет ответить? А что — если придет?..

Закат отражается в воде, река несет их — куда? Что там впереди — будущее, прошлое? Вэнь Цин спит, лицо ее безмятежно, тень от ресниц лежит на бледных веках.

Цзян Чэн смотрит на нее и не может отвести взгляд.

---

Закат следующего дня они встречают в старой усадьбе семейства Чжу. Заходящее солнце окрашивает в розовый цвет бумагу, которой затянуты окна. Здесь все подновили, привели дом в порядок, но все же заметно, что много лет это место пребывало в запустении. Вокруг не осталось ни следа прошлых дней. Цзян Чэн бывал в этом доме в детстве, старик Чжу занимался разведением собак. В памяти сохранилась корзина с щенками, которые так и норовили выбраться и расползтись по комнате, скрипучий смех хозяина, потрепанная ширма с изображением гор и вод.

Они сидят, должно быть, в той самой комнате, но нет больше ни ширм, ни занавесок, ни сундуков. На чисто выметенном полу расчерчено магическое поле. Вэнь Цин устала, опустила руки, смотрит куда-то отсутствующим взглядом.

Ничего у них не вышло. Мертвых не вернуть.

Наконец Вэнь Цин вздыхает и ложится прямо на пол, устраивает голову на согнутой руке. Целый день они убили на то, чтобы призвать душу Вэй Усяня. Цзян Чэн использовал все методы, что были ему известны. Кое-что из вэньского арсенала подсказала Вэнь Цин. Но никто так и не откликнулся на их призыв.

— Может быть, ты прав, — говорит Вэнь Цин очень тихо. — Вэй Ин бы пришел, если б мог. Должно быть, его и в самом деле больше нет.

Цзян Чэну не нравится выражение ее лица, слишком обреченное, потерянное.

— Завтра попробуем еще раз. Сейчас уже поздно, да и ты устала. Отнести тебя в спальню?

— Не надо. Я не настолько слаба, чтобы носить меня на руках.

— Мне не трудно, — говорит Цзян Чэн.

Они переглядываются. Будто какая-то искра проскакивает меж ними. На губах Вэнь Цин мелькает — не улыбка, тень улыбки. Но это все же лучше, чем ничего.

— Давай я тебя все-таки отнесу. Сегодня мы его уже не дозовемся.

Подняв почти невесомое тело, Цзян Чэн думает, что все это начинает входить в привычку. Вэнь Цин опускает голову ему на плечо: она и в самом деле устала. К ночлегу все готово, Цзян Чэн и не рассчитывал, что дело с призывом закончится быстро. Сколько людей за эти годы пытались призвать душу Старейшины Илина! Не повезло никому.

Может, им и в самом деле стоит наведаться на Луаньцзан. Что, если душа Вэй Усяня заперта там, будто сверчок в клетке? Но Цзян Чэну тошно даже думать о том, чтобы снова вернуться туда. А уж что почувствует Вэнь Цин, снова увидев черную гору!

Цзян Чэн укладывает ее в чистую постель, укрывает одеялом. Спрашивает:

— Нужно тебе что-нибудь?

Вэнь Цин качает головой. Закрывает глаза. Снова открывает. Цзян Чэн делает шаг назад, когда она вдруг говорит тихо:

— Цзян Ваньинь...

— Да?

— Ты можешь посидеть со мной немного?

— Конечно.

За стеной ветер шумит в разросшемся, одичавшем саду. Вэнь Цин, кажется, засыпает. Вид у нее измученный, на скулах горят лихорадочные пятна. Цзян Чэн, не выдержав, касается ее лба: жара нет, кожа прохладная. И вдруг — Цзян Чэн ощущает легкое дуновение ветра, невесть как проникшего в комнату, чувствует обращенный на него взгляд, слышит... сам не знает что.

Вэнь Цин распахивает глаза.

— Вэй Ин!

Да, он здесь, теперь Цзян Чэн его видит. Прошло достаточно лет, чтобы блуждающий дух, которого никто не поминает в своих молитвах, утратил человекообразную форму. Со временем ему предстояло потерять и память, забыть о том, кем он был, а потом и вовсе раствориться, исчезнуть без следа. Избежать этого дух может, лишь захватив чужое тело, и Цзян Чэн долгие годы был уверен, что рано или поздно Вэй Усянь это сделает.

Но вот он — висит в воздухе смутным облачком, видным лишь заклинателям. Ни призрака из него толкового не вышло, и тела ничьи он не захватывал.

А Вэнь Цин, улыбнувшись, протягивает ему руку, будто предлагая что-то.

— Стой. Что ты делаешь?

— Ему понадобится тело.

— Нет. Вэнь Цин!

— Перестань, Цзян Ваньинь. Он же меня не съест. Мы прекрасно поместимся.

А потом облачко словно бы впитывается в ее ладонь, и Цзян Чэн встает с кровати. Отступает на шаг. По Цзыдяню проходит искра.

Поворот головы, движение, которым Вэнь Цин опускает руку, взгляд, выражение лица — все становится совершенно иным. Она садится, смотрит на Цзян Чэна.

Тот усмиряет Цзыдянь и делает еще шаг назад.

Этот миг длится, и длится, и длится.

Впервые за много лет они смотрят друг другу в глаза. Тяжело и мучительно колотится сердце, во рту пересыхает. Цзян Чэн и хочет что-то сказать, но слов не находит; гнев, давняя боль, привязанность и тоска сплетаются воедино. Смерть сестры, резня в Безночном, убийство Цзинь Цзысюаня — и золотое ядро, отданное втайне. Что сказать, что тут можно сказать, какие слова выразят хоть толику...

Вэй Усянь отводит взгляд первым.

Он сползает с кровати и, едва заметно прихрамывая, начинает ходить взад и вперед — то ли размышляя над чем-то, то ли выслушивая беззвучный монолог своей соседки по телу.

Какое безграничное доверие нужно испытывать, чтобы впустить чужую душу, разделить с ней собственную плоть! Это нелепо, но Цзян Чэн вдруг понимает, что ревнует: и ее к Вэй Усяню, и Вэй Усяня — к ней.

А тот все бродит по комнате, и хромота его как будто становится только заметней. Не может приспособиться к телу? А ведь к нему — такому — непросто, наверное, приспособиться.

— У меня ведь не вышло, сестрица Цин, — говорит Вэй Усянь вполголоса. — Я три месяца над этим бился. После того, как вы... — Он останавливается, кусает губы. Прибавляет едва слышно: — Не делай так больше, прошу тебя. Не жертвуй собой вот так.

Цзян Чэн только угрюмо усмехается. Уж кто бы говорил! Отдать свое золотое ядро, а потом столько лет молчать, молчать даже на пороге смерти!..

— Ты действительно пытался вернуться в прошлое?

Вэй Усянь оборачивается к Цзян Чэну, кивает. Берется за голову, ероша остатки волос, которые встают дыбом от такого обращения.

— Думал, энергии мучительной смерти хватит для возвращения. Но ничего не вышло.

В этот раз взгляд отводит Цзян Чэн. Значит, пока он собирал войска, пока горел жаждой мести... Кто бы поверил, что Старейшина Илина, запертый на взятой в осаду горе, думал не о мести, не о том, чтобы перебить осаждающих. После резни в Безночном городе как в такое вообще можно было поверить?

Да и представить путешествие в прошлое... Неужели это и в самом деле было возможно еще тогда? Неужели он мог проснуться однажды утром и обнаружить, что ничего не было, что сестра жива и Цзинь Цзысюань здоров и благополучен, что все это — лишь дурной сон?

— Так подобное возвращение действительно можно устроить?

— Я не знаю! — отвечает Вэй Усянь в заметном расстройстве. — Я думал, что смогу. Но я...

— Много о чем ты так думал, — срывается у Цзян Чэна.

Он отходит и садится на кровать, другой мебели в комнате нет. Опустив голову, Цзян Чэн рассеянно крутит Цзыдянь на пальце. Вэй Усянь хотел вернуть Вэнь Нина, а после мнимой казни, устроенной Цзинями, думал явно и его сестре. Но думали ли он о Цзян Яньли? Задумался ли хоть раз о всех, погибших в Пристани Лотоса?

Как узнаешь, о чем он вообще думает. Сколько лет он лгал, что с ним все в порядке, а сам жил без золотого ядра.

А Вэй Усянь продолжает свое путешествие по комнате, словно Вэнь Цин и без того недостаточно устала.

— Сядь, — говорит ему Цзян Чэн. — Не мельтеши.

— Цзян Ваньинь.

Цзян Чэн вскидывает голову. Да, перед ним уже не Вэй Усянь. Забавно, насколько сильно это заметно. Одно и то же лицо, одно и то же тело, но сразу видно, какая именно душа его контролирует.

— У тебя найдется бумага и письменные принадлежности?

— Конечно.

— Я хочу взглянуть на выкладки Вэй Ина. Он сильно продвинулся с тех пор, как я последний раз их видела. Возможно, я смогу что-то подсказать.

Эти двое, заключенные в одном теле, похоже, собираются разложить магический ритуал на составляющие, будто свод имперских законов и уложений, будто прибыль и расходы в мясной лавке. Что ж, возможно, они сумеют это сделать. Именно им такое должно быть под силу.

— Ты пока ляг, — говорит Цзян Чэн, касаясь руки Вэнь Цин. — И не поддавайся его желанию бегать кругами, он никогда не мог усидеть на одном месте спокойно. Он тебя измучает.

— Я куда крепче, чем выгляжу, — отвечает Вэнь Цин с едва заметной улыбкой.

В ней что-то неуловимо изменилось — словно зажегся какой-то внутренний огонь. Похоже, присутствие Вэй Усяня заставило ее воспрять духом.

— Как тебе вообще в голову пришло пустить его в свое тело?

— Почему нет?

Да, Цзян Чэн ревнует, как тут не ревновать. Но вместе с тем улыбка Вэнь Цин согревает ему сердце. Какой живой теперь сделалась эта улыбка!

Вэнь Цин меж тем садится на кровать, потом ложится, наблюдая за тем, как Цзян Чэн извлекает из цянькуня походный столик, стопку превосходной бумаги, палочки туши, пластину для растирания и набор кистей.

То и дело посматривая на нее, Цзян Чэн не может удержаться от вопроса:

— Ты правда думаешь в то, что это возможно? Вернуться в прошлое?

— Мне больше не на что надеяться, Цзян Ваньинь. Эта надежда — последняя.

Безумная эта надежда противоречит всему, чему его учили и во что он верит. Но эти двое — именно они — уже делали невозможное возможным. Его золотое ядро, существование Вэнь Нина, армия мертвых, со звуком флейты идущая в бой... На миг и Цзян Чэна вдруг захватывает эта надежда — робкая и отчаянная. Цзян Чэн представляет мир, где сестра жива, и на миг ему страстно хочется оказаться там. Вопреки всем доводам рассудка и логичным рассуждениям ему тоже хочет поверить.

Ночует он в соседней спальне. Проснувшись посреди ночи, он слышит за стеной шорох бумажных листов и тихий голос, который бормочет сам с собой. Говорит кто-то один, или они беседуют друг с другом, понять невозможно. Цзян Чэн долго не может снова заснуть, прислушивается, представляет, что все произошедшее — бойня в Башне Кои, смерть сестры, жуткая гибель Вэй Усяня, годы ненависти — вдруг исчезнет в мгновение ока. Кем тогда станет он сам? Каким он будет? Или память останется с ним, и тень ненависти навсегда будет лежать у него на сердце?

Наутро он, оставив этим двоим съестные припасы и пообещав прислать слуг, отправляется в Пристань Лотоса. Уже ступив на меч, вдруг приостанавливается и вынимает из рукава Чэньцин. Глаза Вэй Усяня блестят, он принимает флейту, проводит пальцами по лакированному бамбуку.

— Мне можно ее оставить?

— Она твоя.

Взгляды их встречаются, и Цзян Чэн взлетает. Как разговаривать с Вэй Усянем, он так и не придумал.

---

Мог ли подумать когда-то Цзян Чэн, что однажды станет беспокоиться, достаточно ли Вэй Усянь заботится о теле Вэнь Цин? Возможно, переживать за ее здоровье проще, чем думать об откровенном разговоре с Вэй Усянем. Да и как с ним говорить? От Вэнь Цин он наверняка уже знал, что тайна пересадки золотого ядра перестала быть тайной, но сам и словом об этом не обмолвился. И Цзян Чэн тоже молчит. Он приезжает каждый день ближе к закату, чтобы прервать их труды, заставить поужинать и загнать в постель. Иначе, одержимый желанием найти решение, Вэй Усянь забывает о нуждах тела, в котором находится. И ведь даже по шее невозможно ему дать!

Медленно утекают дни — будто капли в водяных часах. Приходит наконец известие о том, что Цзинь Гуанъяо пропал. Его супруга, Цинь Су, просит дозволения погостить в Пристани подольше, и Цзян Чэн не возражает. Ее сыну, неуверенному и тихому мальчику, в Пристани явно нравится, да и А-Лину лишний приятель не помешает. В Башне Кои сейчас им обоим не место, там началась борьба за власть. Сын пропавшего главы и внук предыдущего в этой борьбе могут стать лишь разменными фигурами. Для того, чтобы претендовать на что-то, они оба еще слишком юны, но достаточно выросли для того, чтобы их использовать.

Цзян Чэн бы рад и вовсе оставить Цзинь Лина при себе. Однажды мальчик мог бы унаследовать орден своего деда, но теперь, когда стало понятно, сколько темных историй скрывал все эти годы Ланьлин Цзинь, Цзян Чэн думает, что за этот приз Цзинь Лину, возможно, не стоит бороться. Не такое это простое решение — да и принимать его стоит самому Цзинь Лину, — но отпускать его в Ланьлин теперь Цзян Чэну просто страшно. А он, признаться, устал бояться за близких.

Дни утекают. Устраивает шалости Цзинь Лин, идут своим чередом орденские дела, каждый вечер Цзян Чэн смотрит в глаза женщине, которая... Которую...

Просто жизнь. Иногда грустная, иногда веселая, самая обычная — и как от нее отказаться? Ради возвращения туда, где жива сестра, как отказаться от тех лет, что прошли? От выросшего Цзинь Лина, даже от Феи, от ордена, который Цзян Чэн выстроил своими руками? Как отказаться от самого себя, взрослого человека, отринуть свой опыт, все прошедшие дни — каждый из них? Не так-то все это просто.

Он принял свои потери и сжился с ними. Перенес все, что приподнесла ему жизнь и не сломался, не впал в отчаяние. Трудно отказаться от себя.

Впрочем, никто его и не спрашивает. День за днем безумный замысел Вэй Усяня, превращаясь в схемы и кипы исписанных листов, кажется все реальней.

В один из визитов Цзян Чэн в задумчивости садится на причале. Ночь вступает в свои права, в небе зажигаются звезды, прохладный ветер с реки обдувает лицо. Вдруг раздаются легкие вкрадчивые какие-то шаги — Вэй Усянь ходит совсем не так, — и тихий голос произносит:

— Это я. Я одна.

Вэнь Цин садится рядом с ним.

— Что-то случилось? — говорит Цзян Чэн. Вэнь Цин вопросительно смотрит на него. — Где Вэй Усянь?

— Пошел прогуляться и подумать.

— Вы поссорились?

Цзян Чэн сам удивлен этому предположению. Ему казалось, невозможно ладить сильнее, чем эти двое; им будто самой судьбой предназначено было однажды оказаться в одном теле на двоих.

А Вэнь Цин смеется.

— Нет, — говорит она. — Мы, конечно, с Вэй Ином всегда ругались по сто раз на дню, но это никогда не было всерьез. Нет, мы не поссорились. Мы никогда не ссоримся. Просто поначалу Вэй Ин очень соскучился по возможности жить в человеческом теле, есть, пить и спать. Теперь он немного насытился этой возможностью и решил, что в призрачном существовании есть свои плюсы. Сказал, что лучше будет по ночам думать, а утром рассказывать мне о своих идеях.

— По крайней мере, у тебя будет возможность от него отдохнуть. Должно быть, это нелегко — делить с кем-то свое тело.

Вэнь Цин все еще улыбается. Она немного поправилась, кожа, бледная от долгого пребывания в подземельях, снова посмуглела, и губы обрели здоровый цвет. На нее приятно посмотреть.

— Все не так уж и плохо, Цзян Ваньинь. Мне, правда, не хватает возможности оттаскать его за ухо, но на самом деле его общество мне не в тягость. Мне с ним хорошо. Только А-Нина не хватает...

Она вдруг замолкает. Вздыхает. Смотрит на реку. Вэй Усянь в ее восприятия, должно быть, неразрывно связан с братом. Впрочем, как и в восприятии многих других. Старейшина Илина и его Призрачный Генерал — в памяти людей их имена всегда всплывают вместе.

— На самом деле я пришла, чтобы рассказать тебе кое-что.

— Я слушаю.

— Вэй Ин решил не просить тебя, но... Не то чтобы он считает, будто тебе это важно, но, может, в глубине души все-таки надеется. Он расспрашивал слуг, знаешь. О твоей охоте на темных заклинателей.

— Ясно, — роняет Цзян Чэн сухо.

— Если в двух словах: ритуал, который он использовал перед своей гибелью, должен работать. Мы рассматривали его и так, и этак, и не нашли никаких изъянов. Он должен был сработать.

— Но не сработал?

— Он требует, как бы это сказать? Огромной платы.

— И жизни в качестве платы недостаточно.

— Возможно, ее было бы достаточно, но... Понимаешь, в тот момент Вэй Ин уже не хотел жить. К тому же ты шел его убивать, а с тобой Вэй Ин не стал бы сражаться всерьез. Так что его смерть так или иначе была неизбежна.

— Неужто... — произносит Цзян Чэн, вспомнив бойню в Безночном городе.

— Жертвовать то, что тебе не нужно, по сути бессмысленно. Если бы счастливый, полный надежд на будущее человек отдал жизнь, этой жертвы бы хватило. По крайней мере, мы так думаем.

— И что теперь? Будем ловить и убивать счастливых людей?

У нее вырывается короткий смешок.

— Нет. Жертва должна быть добровольной. И Вэй Ин хочет взять это на себя. Гибель души не менее энергетически наполненный акт, чем смерть тела. Проблема только в том, что ритуал опять может не сработать. Понимаешь, ведь его душа и без того обречена. Без обрядов, проведенных живыми людьми, душа не способна уйти в загробный мир, а души, которые скитаются по земле, рано или поздно обречены забыть о своей сути и исчезнуть без следа.

У Цзян Чэна вдруг мелькает мысль, что из них троих только ему есть что терять. Вэй Усянь — умирающий дух. Жизнь Вэнь Цин сломана. И только у него есть родня, орден, люди, которым он нужен.

— Ты хочешь, чтобы жизнь отдал я?

— Небеса! Цзян Ваньинь, нет. Я хочу, чтобы ты изготовил для него поминальную табличку. Пока на табличке не поставлена последняя точка, душа все еще пребывает на земле, но все же понятно, что бесприютным духом ее не оставят. Мы с Вэй Ином договорились, что это сделаю я, но из нас двоих ты связан с ним куда теснее, да и прав у тебя на это куда больше. Я подумала, если это сделаю я, ты решишь, что Вэй Ин не простил тебя.

«Не простил? — мог бы сказать Цзян Чэн. — Разве это не я должен его прощать?». Но вместо этого он произносит:

— И ты согласна на это? Чтобы он окончательно ушел в небытие, снова расплатился за все в одиночку?

Горькая мысль вдруг приходит ему в голову: Вэнь Цин ведь и тогда была согласна, когда Вэй Усянь сломал свою жизнь, отказался от ордена, репутации, всего, что у него было, — ради того, чтобы защитить ее семью. Нечестно это, пожалуй, — судить ее за то, что она не возразила тогда, не отказалась. Да и разве был у нее другой выход?

— Мы с ним решили, что так будет лучше, — отвечает Вэнь Цин. — Если нам удастся вернуться в прошлое, тебе и мне лучше сохранить память обо всем, только так мы сможем что-то изменить.

Ей — это понятно. Но почему именно ему, а не Вэй Усяню? Быть может, они решили, что объяснить ему все будет непросто, пусть уж лучше помнит.

— Я говорю о другом.

Вэнь Цин кивает: мол, понимаю, о чем ты. Отвечает мягко:

— Там, в прошлом, Вэй Ин есть. Он исчезнет только здесь. Но именно это будущее мы ведь и хотим исправить.

— А что, если он просто исчезнет, но ни в какое прошлое мы не отправимся?

— Значит, следующей буду я, — говорит она просто.

— Нет, ты... — Цзян Чэн хватает ее за руку, потом медленно разжимает пальцы.

Что он может ей сказать? «Нет, живи»? Живи такой, наполовину демоницей, искалеченной, все потерявшей, но только не покидай меня? Какой смысл понапрасну сотрясать воздух? Ей нужен брат. Ей нужно прошлое, потерю которого он сумел пережить и снова встать на ноги.

— Ты сделаешь для него табличку?

— Да, — говорит Цзян Чэн. — Конечно.

---

Табличка готова через два дня. Цзян Чэн относит ее в свой кабинет, готовит кисть для того, чтобы поставить точку после имен Вэй Усяня. Готовит лак, которой табличку покрывают после того, как точка поставлена. Долго смотрит на имена, выписанные золотой тушью по темному дереву.

Вэй Ин.

Вэй Усянь.

Почему Цзян Чэн не сделал этого раньше? Он ненавидел Вэй Усяня — за гибель сестры и убийство Цзинь Цзысюаня, за то, что Вэй Усянь навлек на Пристань Лотоса гнев Вэней. Цзян Чэн, пожалуй, порой готов был Вэй Усяня убить. Но хотел ли он, чтобы душа Вэй Усяня исчезла бесследно, никогда больше не возродилась, даже не получила бы отмщения за грехи в царствах Диюя? Вовсе нет. Цзян Чэн просто не думал об этом. Он знал, что Вэй Усянь где-то есть и что он наверняка однажды вернется, вот и все.

То, что Вэй Усянь может исчезнуть окончательно, просто не приходило Цзян Чэну в голову, он словно бы позабыл о неизбежности подобного исхода.

Да, зря он судил Вэнь Цин за ее неспособность похоронить брата. Он, в сущности, такой же: годами по-детски ждал возвращения мертвеца.

И вот мертвец вернулся. Чтобы снова пожертвовать собой, отдать не что-нибудь — душу. Как же не хватает возможности отвесить ему хорошего пинка.

Цзян Чэн оставляет табличку в кабинете и отправляется в усадьбу Чжу, где в центральном зале Вэнь Цин уже чертит магическое поле своей кровью.

— Нужно было подождать меня, — говорит Цзян Чэн. — Моя кровь...

— Твоя кровь не годится, Цзян Ваньинь. Здесь нужна кровь, насыщенная инь, ведь это темный ритуал. У Вэй Ина в последние годы жизни не было возможности пользоваться духовными силами.

— Да, — отвечает Цзян Чэн глухо. — Конечно.

Он приближается, смотрит на движения ее рук, на беззащитный затылок и узкие плечи.

— Входи, — говорит ему Вэнь Цин. — Я замыкаю круг.

Скоро они оказываются в центре кровавого поля втроем: он сам, маленькая стриженая женщина и едва заметное облачко.

— Что теперь?

— А теперь я буду его убивать.

— Ты?

— Мы решили... Я решила, что так будет проще. Тебе ни к чему воспоминания о подобном убийстве. Думаю, тебе и прошлый раз дался нелегко.

Облачко колышется, будто на ветру. Не верит? Цзян Чэн стоит, стиснув зубы. Вэнь Цин безоружна, а ведь душу не так-то легко уничтожить. Но глаза ее вспыхивают алым, Вэнь Цин вскидывает почерневшие руки с острыми когтями и бьет по облачку с двух сторон.

Оно исчезает. Так просто, так страшно. Только что Цзян Чэн думал, что душу тяжело окончательно убить, но оказывается — достаточно одного мгновения, одного удара.

Вэнь Цин поднимает на Цзян Чэна потерянный взгляд. Ее глаза все еще светятся, кровавые отблески ложатся на побледневшее лицо. Губы дрожат.

«Мы все исправим, — хочет сказать Цзян Чэн. — Слышишь? Не впадай в отчаяние. Мы сможем все исправить. Мы вернем их обоих». Он что угодно готов ей сказать в этот миг. Протягивает руку, привлекает ее к себе, обнимает. Слышит ее судорожные вздохи.

...солнечный свет вдруг бьет по глазам. Несколько ударов сердца Цзян Чэн просто стоит, ошеломленный, не понимая, где он и что с ним.

— ...Из всех адептов, которых мне доводилось видеть, — доносится до него голос Вэй Усянь, непривычно звонкий, совсем еще мальчишеский, — только трое стреляют лучше тебя.

Колышутся на ветру флаги с пылающим солнцем. Шумит где-то поодаль праздничная толпа. Цзян Чэн заставляет себя взглянуть на Вэй Усяня. На них обоих.

Сколько лет этому Вэй Усяню? Пятнадцать? Шестнадцать? Он еще на грани взросления, угловатый, долговязый, до невозможности наглый. Ухмыляется, кинув взгляд на Цзян Чэна.

— Вот этот, к примеру, — говорит он, ткнув в Цзян Чэна пальцем, — не так хорош, как ты.

Цзян Чэн это помнит. И собственную злость, и благодарные глаза парнишки в белых одеждах, и самоуверенную глупость Вэй Усяня. В прошлый раз он от души Вэй Усяня ударил. А сейчас просто смотрит и молчит.

Как долго Цзян Чэн ненавидел их обоих. Но сейчас они ничего еще не натворили, не причинили никому вреда. Да, Вэй Усяню, кажется, в том году исполнилось шестнадцать. А сколько Вэнь Нину — пятнадцать, четырнадцать? Он чем-то похож на шестого шиди — так же преданно таращится на Вэй Усяня своими глазищами.

— Не убивай меня взглядом, Цзян Чэн. Ты же не видел, как он стреляет. Будто отпрыск Стрелка И, уж поверь. — Вэй Усянь треплет Вэнь Нина по плечу. — Тебе просто нужно потренироваться стрелять на глазах у других людей. В следующий раз ты обязательно всех впечатлишь.

В следующий раз они должны были столкнуться в захваченной Пристани Лотоса. В ушах шумит, о чем они говорят дальше, Цзян Чэн просто не слышит. Боги, да ведь все сейчас живы, и Пристань еще не знала нападений, и родители все так же ссорятся, и не было никакой войны...

У них и впрямь получилось вернуться назад. Здесь и сейчас, в этом времени, даже Вэнь Жохань не успел еще стать всеобщим врагом, а Вэй Усянь пока просто мальчишка...

Ослепительно красивая женщина бежит к ним. Ханьфу со сложной вышивкой, прическа из длинных волос — все это кажется таким непривычным, режет глаз. Она добегает и хватается — не за брата, за них обоих, пригибает к себе черноволосые головы с одинаковыми хвостами. Голос ее срывается и дрожит:

— А-Нин! Вэй Ин!

В свои годы они намного ее переросли, но послушно наклоняются. Цзян Чэн уверен, Вэй Усянь глупо пошутит или станет уворачиваться от этих внезапных объятий, но тот стоит, не шевелясь. Словно помнит все, что из связывает. Словно понимает, отчего она прижимает его к себе, как родного.

Вэнь Цин рыдает, цепляясь за них обоих, и кажется, что у нее не один брат, а двое. А вот для третьего в ее объятьях места бы не нашлось. Впрочем, Цзян Чэн и не желает быть ей братом. Совсем не братом он хочет ей быть.

Наконец Вэнь Цин поднимает на него взгляд, и Цзян Чэн говорит, будто ребенку, будто Цзинь Лину:

— Не плачь. Все будет хорошо.

Она улыбается трясущимися губами.

— Да, Цзян Ваньинь. Теперь будет.

Ослепительно светит солнце. И в мире все хорошо.