Work Text:
В торговом центре из невидимых динамиков неслись зимние песенки — ненавязчивые, видимо, чтобы персонал не тронулся умом еще до наступления праздника. Джек ходил из отдела в отдел, покупая всякую ерунду — коробки шоколадных конфет с вычурными начинками, кашемировые шарфы, темные очки — то, что может напомнить парням о доме, о мирной жизни. Он ловил себя на том, что прислушивается, не раздастся ли с неба знакомый гул, заглушая музыку. Но здесь, в Шайло, все было спокойно. Здесь никто не знал, что происходит в шести часах езды от столицы. Люди штурмовали магазин, торопясь купить подарки к Равноденствию. Штурм границы их сейчас не интересовал.
Джек поглядел на украшенные мишурой часы в главном холле: скоро пять. Ежегодное обращение к народу, на котором кровь из носу должно было присутствовать все королевское семейство — и ради которого Джека, собственно, и выдернули в увольнительную, — назначено на семь, нужно еще добраться до дворца и переодеться…
— Не дуйтесь вы так, Ваше высочество, — сказал Стью. Вступив в армию, Джек достаточно вырос в глазах отца, чтобы тот стал отпускать его в город всего с одним телохранителем. Стюарту Джек купил швейцарские часы с хронометром и незаметно спрятал в карман пальто, чтобы не показать их раньше времени. — Выступление, ужин, подарки — и все, обратно на фронт. Гефцы даже не заметят вашего отсутствия.
Джек мрачно взглянул на Стью, но тот не впечатлился.
— Поехали, — велел Джек.
По меньшей мере, предпраздничных пробок они избежали. Хорошо быть принцем…
Чертовски хорошо — он единственный из своей роты, кого на праздники отпустили домой, несмотря на обострение на границе. Если уж совсем начистоту, не отпустили, а забрали — он пытался отказаться, но тон Сайласа не допускал возражений.
— Я могу поздравить народ и отсюда, — попытался Джек. — Тут есть военные репортеры.
— Я сказал — домой, — повторил король и повесил трубку.
Вот и весь разговор.
Так что теперь, думал Джек, открывая мини-бар в лимузине и наливая себе мартини, придется отсидеть сегодняшнее обращение, вечерний прием, утреннюю раздачу подарков (галстук и рубашка от французских кутюрье — от Розы, бутылка от Мишель, что-нибудь фамильное, с выгравированной бабочкой — от отца), и прием по этому случаю, и только на третий день, если повезет, сможет вернуться. Самое паршивое — ребята даже не разозлились на него, хотя Мэллори хотел повидаться с матерью на праздники, а Филипса дома ждала невеста. Но на просьбу Джека начальство лишь покачало головой. Мол, кесарю кесарево.
— Приехали, Ваше высочество.
В парадной гостиной уже торчали операторы, устанавливая оборудование. Джек позволил им сделать несколько фото, принимая давно привычные выгодные позы и думая, останется ли в этих фотографиях хоть что-то от него настоящего. Потом улизнул и, поднимаясь по лестнице, наткнулся на отца.
— Ну слава Богу, — сказал тот. — Мать уже собиралась посылать Томасину.
Сайлас был в костюме, но еще без галстука — его он не умел завязывать самостоятельно.
— Зачем я тебе здесь? — спросил Джек, слегка разгоряченный мартини. — Слушать по двадцатому разу твои зимние обещания народу, которые я и так могу повторить наизусть? "Мы празднуем даже в эти суровые времена..."
— Что тебе опять не так, сынок? — сощурился Сайлас.
— У нас "Голиафы" почти что под окнами, а ты отзываешь меня в столицу, чтобы я улыбался журналистам!
— Что ж. Видимо, я хорошо воспитал сына, если он не боится возвращаться на передовую, а наоборот, рвется в бой.
Черт; как только у отца это получается — так надежно обезоруживать его? Похвала работала безотказно; Джек покраснел и почувствовал, что злость куда-то пропадает. Но все равно сказал:
— Если ты хочешь, чтобы бойцы уважали меня, незачем давать мне увольнительную, когда все торчат на фронте.
— Если они перестанут уважать тебя из-за того, что ты уехал на праздники во дворец, то ты паршивый командир, — жестко произнес король. — Поверь мне, возмущаешься тут ты один. Они помнят, что ты принц — и не должны об этом забывать.
Джек вздохнул. Он думал, что, когда ему дадут оружие, когда он выстоит в своем первом бою, то перестанет робеть перед отцом. Как бы не так…
— Пойдем-ка, — вдруг сказал тот. — Пока Роза не видит…
Он увлек Джека к себе в кабинет, открыл секретер и выудил оттуда старую солдатскую фляжку.
— У нее не подарочный вид. Поэтому завтра тебе достанется именная сабля с гравировкой в виде бабочки. Она больше понравится и твоей матери, и журналистам... А это... бери сейчас.
Джек взял, с удивлением разглядывая видавший виды, поцарапанный металл. Внутри что-то булькало. Он вопросительно взглянул на отца.
— Только осторожнее. Один глоток, и все. Эта штука дух вон вышибает.
Он с некоторым трудом отвернул крышку и осторожно глотнул.
— Ч-черт!
— Я же предупреждал, — сказал отец с весьма довольным видом.
Горло обожгло жидким огнем, а по телу мгновенно разошлось тепло. Джек постарался отдышаться.
— Этот виски старше тебя. А фляжка... она прошла со мной всю войну за Объединение. И когда мы брали Гедеон, без нее не обошлось. Когда мне дозвонились на фронт и сказали, что родились близнецы... В общем, потом понадобилось изрядно доливать. А теперь она твоя. Пусть и тебе приносит удачу.
Джек стоял, не зная, что ответить. Сайлас взял его за плечо и на секунду притянул к себе — как делал очень редко. От него резко пахло одеколоном «Астерия», к запаху которого Джек привык еще в детстве и который мать уже десять лет кряду грозилась вылить.
— Я стал королем, — сказал он Джеку на ухо, — и если титул позволяет мне увидеть сына на праздники, то пусть я буду проклят, если от этого откажусь. С Равноденствием, сын.
С этими словами Сайлас отпустил его и, будто смутившись собственных чувств, торопливо вышел из кабинета.
— С Равноденствием, — пробормотал Джек. Фляжка в руке ощущалась странно теплой. Очень бережно он опустил ее в карман.