Chapter Text
Притчей во языцех среди фатуи гуляла глумливая присказка о том, что шестой предвестник больше Чайльда и Иль Дотторе ненавидел только холод.
Он с брезгливостью породистой псины, одним миллиметром подушечки лапы наступившей в грязь, отряхивал малейшие снежинки со своей одежды. Ругался на каждый созыв предствестников в Заполярный дворец, не скупясь в выражениях, ругая Снежную, чертову вселенную, придумавшую снег и холод, и каждого сраного человека, слайма и хиличурла в Тейвате, который смел наслаждаться зимой.
Холод был его слабым местом – он уничтожал последние крохи самообладания и веры в благосклонность этого мира хоть к кому-то, он сжимал тисками, крошил оболочку, мешал думать и анализировать. Холод просачивался в такие уголки того, чем был Скарамучча, о каких он и не догадывался в то время, когда был в Инадзуме – и за приобретение этого знания он скрипит зубами на Дотторе чуть больше, чем на всех остальных.
Дотторе – к огромному сожалению, каждый из них - мог бы сказать, что даже такие знания бесценны, Пульчинелла бы пожал плечами – цена есть у всего, главное правильно подойти к вопросу. Скарамучча абсолютно одинаково закатывает глаза на их пассажи и фыркает – философские дебаты его совершенно не трогают, ценность любого знания субъективна в любом случае, но, раздери их всех Бездна, он бы прекрасно обошелся без такого сомнительного удовольствия.
Одним словом, да, холод и все, что из него вытекает, было его слабым местом. И об этом знала буквально каждая собака.
Именно поэтому сейчас - после стратегического бегства с неприветливых берегов Инадзумы, с сердцем электро архонтки во внутреннем кармане самой неприметной куртки на свете, с ненавистью, способной своей концентрацией сразить даже безымянную властительницу небесного порядка, во взгляде, Скарамучча, шестой предвестник, Сказитель, пробная кукла о великой Эи
стоял перед Драконьим хребтом.
И очень сильно не хотел двигаться с места.
У него был план - надежный, как часы ремесленников Фонтейна - пробраться со стороны разоренных шахт, выйти к руслу водопадов, а следом и к речушке, проходящей сквозь это снежное издевательство над природой и всем живым - да и не очень живым, к слову - в принципе, пробраться мимо лагерей Фатуи - спасибо чужим стратегическим планам и своим собственным цепким ручонкам - найти какую-нибудь пещеру и обосноваться там на отдых.
А затем искать место для экспериментов.
Этот план вызревал в его голове не год и не два и подготовленную базу имел соответствующую; его лазутчики (ныне мертвые - упс, они могли его предать? просто мера предосторожности) были везде, не трогая только покои Царицы, чем не могли похвастаться другие архонты (Баал не в счет - досадное недоразумение). Они докладывали о любом, даже малейшем, шорохе, который мог оказаться полезным, ползали по пыльным коридорам за компроматом, неоднократно умирали от рук Синьоры (до ее безвременной кончины, какая жалость, с кем теперь играть в кошки-мышки - или кто-кого в итоге доведет до белого каления; исход очевиден, Скарамучча - один, Синьора - ноль), шли в расходники для Иль Дотторе.
Работать со Скарамуччей, даже будучи доверенным (ха) лицом, было себе дороже, но и жалование прямо соответствовало рискам.
Ну так вот.
Скарамучча не считал себя злым гением, или злодеем в принципе, просто он делал то, что нужно ему и так, как нужно ему. Никаких обид, сугубо рабочие отношения и прагматичный (и отчасти параноидальный) подход к делу – иначе в этом мире попросту не выжить. Именно это и приводит его в нынешнюю точку – борьба, выживание, хруст чужих черепов под его ботинками; маленькие шаги или большие, скромные жертвы или великие – нет разницы, пока ты продолжаешь идти вперед.
Скарамучча не уверен, чьих жертв на его пути в итоге было больше – чужих или его собственных, но вывод всегда был один: так было нужно. Голимый альтруизм не доводит до добра, как и излишняя жестокость, но мир таков, что либо воспользуешься ты – либо воспользуются тобой. Между тем, чтобы быть убитым или убить самостоятельно, Скарамучча всегда выберет последнее.
И снова - ничего личного. Смерть в любом случае неизбежна.
Что, правда, не значит, что сам он хочет умереть от обморожения, даже если сунуться на Драконий Хребет было его собственным взвешенным решением. Из всех способов самоубийства Скарамучча скорее бы выбрал утопление - и то, только после удара кирпичом по голове; не факт, что это бы сработало – как не факт, что он и замерзнуть может до смерти, в общем-то, однако.
Бессмертием Скарамучча не болел, скорее очень даже наоборот, тем не менее убить его было сложновато. Многие пытались.
Инстинкта самосохранения, строго говоря, у него тоже не было – пожертвовать своим комфортом ради конечной цели невеликое дело, Скарамучча делал это даже не тысячи раз, многим больше. Но сделать этот последний шаг в ледяные объятия Хребта, почему-то, все равно чересчур сложно.
Отвлекаясь от собственных мыслей, Скарамучча тяжело вздыхает, совершая свою первую на сегодня ошибку; морозный воздух, слегка клубящийся паром на границе солнечного Ли Юэ и проклятого Хребта благополучно выжигает холодом все его нутро. Утро начинается не с кофе, - будь он рядом, язвительно бы заметил Тарталья, - холод бодрит получше кофеина; даже если Чайлд в его голове прав, Скарамуччу это не успокаивает – он нащупывает грелку во внутреннем кармане куртки, пытается отвернуться и глотнуть свежего, но все же теплого воздуха Ли Юэ, но помогает это не сильно. Грелка трескается, как ей и положено, химикаты смешиваются, карман становится теплее, только ситуацию это уже не исправит – электро, которым он пронизан до кончиков пальцев, хватается за холод, как голодная псина за кусок мяса. Не отдаст, не отпустит, как не выдергивай.
Скарамучча мерзко скрипит зубами - клык попадает на клык, один единственный неосторожный вдох гуляет в полостях его тела, жадно вылизывая крохи тепла, да что ж такое с самого утра, в самом деле - и делает первый неуверенный шаг за эту мнимую границу, недовольно хмурясь.
Довздыхался, называется - теперь холодно даже в его самой теплой куртке; подкладка из горного песца с просторов Снежной - ноль, недальновидность шестого предвестника - один, стоило бы догадаться.
Скарамучча бы съязвил что-то вроде - тяжело быть таким тупым, да? - но самокритика всегда была его слабой стороной. Хорошо, что уходя он вовремя вспомнил про грелки – иначе, ситуация с самого начала стала бы невыносимой – и на том спасибо.
Снег скрипит в тон стучащим зубам, из-за влажности мягко липнет к ботинкам, утяжеляет шаг, Хребет сияет впереди всем своим морозным величием, почти как шпили Заполярного дворца – такой же огромный и смертоносный - и Скарамучча почти думает, что в этот раз побранить себя все же стоит - или, может, переложить вину на Эи? Можно еще, до кучи, приплести Дотторе, а заодно помянуть добрым словом Чайлда, чтоб ему икалось, вот только.
Скарамучча скрадывает очередной вздох в плотном меховом воротнике - потому что он учится на своих ошибках, в конце-то концов - и решает повременить с ненавистью к самому себе или окружающим; да, день начался не самым лучшим образом, да, Эи сделала его бракованным и выбросила гнить в вечном сне, вместо того, чтобы окончательно уничтожить; да, Дотторе предложил занять нишу гнозиса в его теле Глазом Порчи, а Скарамучча согласился, мало представляя, чем это обернется для него впоследствии. Чайлду, в принципе, достаточно просто дышать, чтобы вызывать негодование, но. Ничего из этого не решает его проблему - он на Драконьем Хребте (напоминание самому себе – осознанное и взвешенное решение, даже если он уже жалеет об этом), его ноги вязнут в снегу, и ему нахрен холодно.
Поэтому Скарамучча сосредотачивается на шаге.
—
Большая часть дня уходит на дорогу по заснеженным горным тропам, осложненной тактическим избеганием патрулей фатуи и местным рельефом - возможно, Скарамучче стоит пересмотреть свои предпочтения и начать ненавидеть горы вместо холода, ведь: ноги вязнут в снегу, который порой доходит до колена и выше, скользят по наледи, подворачиваются в шарнирах - и все это даже на заботливо протоптанных кем-то тропах. Ветер, злой и неспокойный, так и норовит сбить с ног на землю и прокатить пару сотен метров по камням или, если повезет, снегу, пригоршни снега порой прилетают в лицо с такой силой, что ощущаются, как сноп иголок. И чем дальше он идет тем страннее для Скарамуччи кажется общая обстановка – ведь следов человека в этих краях едва ли не столько же, сколько последствий бушующей стихии.
Кажется, будто весь Драконий хребет это какая-то изощренная машина для убийств, жестокая и смертоносная, но - обжитая, обустроенная, будто почти подчиненная стихия. Фонари горят, лагеря стоят, и Скарамучча не видит в них следов своих незадачливых коллег - они явно от обычных жителей для обычных путников. Дороги, подвесные мосты, криво набросанные над незамерзающими ручейками доски - все в наличии; складывается впечатление, что Хребет не настолько хорошее место для пряток, как Скарамучче изначально казалось. Слишком много человеческого в этих изрытых временем и занесенных снегом горах - слепки следов во льду, разбросанные хиличурлами промасленные шишки, чей-то разграбленный тайник, наспех забросанный снегом, а оттого - не уцелевший.
Скарамучча не помнит, чтобы в предоставленных (или украденных, но смысла это не меняет) отчетах местных лагерей фатуи было что-то об этом – разве что сведения о членах гильдии искателей, которые периодически ходят в разведку, или веселых приключениях мимо пробегающей путешественницы - и начинает с раздражением задаваться вопросами об их исполнительности и компетентности. К счастью, последнее это уже не его проблема – иначе, он бы самолично уничтожил этих идиотов.
С другой стороны, чем больше следов тем выше шанс запутать преследователя - а таковой рано или поздно найдется, в этом Скарамучча уверен. Утешение слабое, конечно, но он уже здесь, в конце концов, и зашел слишком далеко - деваться некуда.
Да и дорогу назад - или вперед, до следующей границы этого отвратительного куска льда на отшибе материка - даже представлять не хочется. Скарамуччу перемыкает от одних только отголосков мыслей об этом - да и как там в Снежной говорят?
Назвался груздем - полезай в короб.
Но Скарамучча не то чтобы из короба вообще когда-то вылезал.
(он не признаётся себе в этом - никогда не признается, рефлексия и все, что с ней связано, запихано туда, откуда даже постаравшись не достать; снаружи только гнев, боль и жажда мести)
Пару раз за время дороги он натыкается на искателей приключений, но им, кажется, в целом плевать, кто и как тут ходит, если не вопит и не просит о помощи – они бегло здороваются и задают пару стандартных вопросов, после чего возвращаются к своим делам - раскладывают припасы, ставят палатки и пакуют в плотный брезент хворост и материалы для розжига.
- Это все, - говорит один из них, видимо слишком общительный, чтобы молча пройти мимо незнакомца, заприметив Скарамуччу и без тени сомнений позвав его греться терпким чаем - поразительная беспечность для этих мест; Сказитель почти скрипит зубами, представляя, как жалко, должно быть, выглядит со стороны, но от чая не отказывается - его захваченные из Снежной грелки благополучно отдали концы еще пару часов назад. Теплая жидкость должна хотя бы немного скрасить его положение и сбавить градус этого мерзкого ощущения ледышки внутри него - и она скрашивает. Скарамучча не дышит - не в том понимании, как живые существа - но готов поклясться, что у него из горла будто пропадает отвратительный, перекрывающий гортань комок, - для таких же путников, как ты, пацан. Заплутавшие и замерзшие на Хребте долго не живут.
Его зовут то ли Сайрус, то ли Сименс, и он, на удивление, не задает никаких вопросов – в том числе стандартных, в отличие от своих коллег по цеху. Даже когда Скарамучча пусто усмехается, вяло реагируя на его реплики - смотрит только с таким безграничным сочувствием, что Скарамучче даже страшно представить, какую незавидную судьбу ему там выдумал этот мондштадский жук.
Хуже настоящей все равно не получится.
Еще одно слабое утешение, очередное за день – Скарамучча с отчетливым раздражением приходит к выводу, что размякает от холода. Его достоинство делает ручкой, зарываясь куда-то глубоко от недостатка энергии, и Сказитель почти чувствует себя тем жалким и доверчивым куском дерева из Татарасуны, которым был однажды.
Чай, горький и терпкий от каких-то трав, отвлекает его от этой мысли, к сожалению не заглушая ее полностью - становится не тоскливо, но как-то мерзко. Словно всего его, целиком, вываляли в смоле (а потом кинули в огонь, без надежды оставить в живых, без шанса на спасение и прощение - чтобы он, Бездна раздери, все равно выжил).
Скарамучча не хочет думать в тех направлениях, куда его заводит молчаливая дорога вперед, мысли приходят сами - цепляются друг за дружку, наползают бесконечной лавиной, не затыкаются. Терпение кончается, усталость растет - Скарамучче не нужен сон, чтобы восстанавливать энергию, но не то чтобы у него внутри вечный двигатель.
Холод вытягивает из него все силы - спасибо очередному косяку Дотторе, что бы Скарамучча делал без его сраных экспериментов - и из-за этого хочется разве что безвольно завыть.
Но нужно идти вперед.
Как-там-его из Мондштадта, не теряя своего беспечного оптимизма, радушно предлагает проводить Скарамуччу до границы Хребта - страшно, говорит, ветра лютые, звери злые, хиличурлы с фатуи еще эти - и на резкий отказ только раздраженно цокает и качает головой. Скарамучча терпит, Скарамучча держится - ему не нужно кровавое месиво на руках прямо сейчас, может чуть позже, чтобы выпустить пар - и уходит первым, сухо поблагодарив за чай.
На Сайруса-Сименса не оборачивается - много чести; мужчина же только пожимает плечами ему вслед и продолжает свою незамысловатую разведку в том же темпе, что и прежде: после знакомства с Люмин мало кто может его удивить дурацким стремлением к самоубийственным приключениям.
Скарамучча о его мыслях ни сном ни духом - и слава Барбатосу.
–
Больше умников на его пути не встречается - только хиличурлы, пара колоний морозных цицинов и целый выводок снежных кабанят – последние даже остаются в живых. Скарамучча, вышедший из очередного сражения, оказавшегося чуть сложнее, чем предыдущие, позволяет себе выдохнуть, брезгливо стаскивая с замерзших рук пропитавшиеся кровью и остатками элементальных частиц перчатки; раздражение нарастает глухой волной вперемешку с усталостью и желанием притулить свою тушку уже хоть куда-нибудь - и на выходе из очередной пещеры почти падает в яму с закопанным в снег по самую макушку стражем руин.
Яма не то чтобы глубокая - может в три его роста, может чуть глубже, да и ухватиться за уступ Скарамучча успевает. Шарнир в запястье, кажется, нехорошо хрустит, чужая кровь на кончиках пальцев в одно мгновение почти намертво примерзает к ледяному камню - Сказитель чертыхается, одним движением выкидывая себя из ямы на поверхность.
Электро неприятно скользит по коже искрами, реагируя с воздухом, словно пропитанным крио насквозь, трещит, колется; генератор стража внизу слабо откликается на чужую энергию - переднее табло едва бликует красным, чтобы снова потухнуть.
Тишина вокруг такая плотная, что можно резать ножом.
Не взвывает Скарамучча только потому, что не хочет привлечь на себя внимание всей округи; при всей своей физической неспособности уставать он изнахрачен, обесссилен, и хватает его выдержки ровно на то, чтобы приглушенно выругаться сквозь зубы.
Он был готов к этому - провалам, падениям, недружелюбным скалам. К мерзкой погоде, к периодическим схваткам, все это безобразие так или иначе входило в планы. Более того, он намеренно проигнорировал ту пещеру, которую нашел чуть ранее - заваленную колоннами и, почему-то, книжными стеллажами: слишком близко к земле, слишком хорошо просматривается со стороны, слишком подозрительная мини-библиотека, слишком мало путей отхода и мест для маневров - но на всякий случай отметил ее местоположение на своей карте.
Что Скарамучча недальновидно упускает из расчетов, так это собственные лимиты: к исходу дня терпение улетучивается вместе с каждым шагом в каких-то немыслимых масштабах, и в какой-то момент Скарамучча уже не таясь начинает транслировать в воздух все, что думает. О себе, Хребте, поглоти его Бездна, об искателях приключений и заодно о любых процессах в мире и вселенной, которые так или иначе приводят к понижению температуры воздуха. Список претензий выходит внушительный, если не сказать огромный, и вперед Сказитель двигается только на силе чистой, первозданной ярости - любимое топливо.
На его счастье - и слава Архонтам, иначе пик Виндагнира ждал бы еще один мощный коллапс - следующий подъем венчает статуя Барбатоса, на тонкой перемычке прямо над обвалом. Красивая получилась бы аллегория, если бы у Скарамуччи оставались силы трепаться об искусстве.
Чуть дальше, опасливо обойдя причудливое сооружение с дырой в центре, он находит глубокую пещеру с несколькими лазами; это почти заставляет Скарамуччу в очередной раз выдохнуть, но порыв остается при нем до поры до времени - просто на всякий случай. Он неторопливо оглядывается, оценивая местность - довольно далеко ввысь и вглубь, да, рядом статуя архонта, но это только плюс, прячь дерево в лесу, а людей под носом - продолжая медленно вышагивать вперед. Снег скрипит под ногами, дороги занесены - путников немного, свод пещеры высокий, но ровный, значит без сюрпризов.
И все бы ничего, если бы не одно но.
«Но» оказывается довольно приметным, на самом деле, лагерем: горит костер, бликуя отсветами пламени даже издалека, трещат и щелкают объятые пламенем тонкие ветки, брезент палатки слабо колышется от порывов ветра, бросая причудливые тени ближе к выходу. Лаз сквозной и широкий, подход к лагерю практически ничем не перекрыт - не самый лучший вариант для пряток от всего мира, вот только даже не это самое разочаровывающее, завалить камнями выход сил у Скарамуччи хватит.
На что у него сил не хватит, так это на очередное незапланированное знакомство в границах этого чертового Хребта - едва слышный в треске пламени шорох одежды заставляет Скарамуччу опасливо присесть за обломок камня, притаиваясь. Звуки тихие, Скарамучча различает лишь шорканье подошвы о промерзшую землю и какой-то приглушенный довольный писк; голосов не слышно, других шагов или иных подозрительных звуков тоже, по предварительной оценке человек – опытный искатель приключений, судя по подготовке и выбору места, или кто-то вроде, один, возможно в компании какой-нибудь белки, заглянувшей на огонек - приходится выглянуть, чтобы лучше оценить обстановку.
Большей ошибки за сегодня Скарамучча определенно не совершал.
Картинка открывается умиротворяющая – лагерь, открывшийся взору, довольно уютный: крепкая палатка, заваленная каким-то тряпьем, соседствует с явно специально притараненным к ней громадным плоским камнем, выполняющим функцию стола. Стол завален аккуратными стопками бумаг, заботливо придавленных камнями, склянками – навскидку Скарамучча насчитывает около дюжины – какими-то книгами. По лагерю рассредоточены крупные спилы дерева, судя по всему, использующиеся в качестве сидений – несколько у стола, парочка вокруг костра, неподалеку от которого также валяется набор походной посуды и небрежно вскрытый рюкзак. Существенных припасов не видно, только аккуратно разложенная древесина, и венчает это все странный юноша в синей безрукавке неподалеку от костра, кормящий с рук слегка поплывшими закатниками двух маленьких снежных лис.
Он выглядит довольно хрупким и безобидным для этих мест – узкие плечи, небрежно собранные в высокий хвост волосы, множество мелких прядей выбиваются из подобия прически. Угрозы он, кажется, не представляет, но.
Скарамучче очень хочется позорно завизжать от инфернального, всепоглощающего ужаса.
Он не может на него смотреть – эта непозволительная для Хребта раздетость выбивает его из колеи на добрых двенадцать секунд. Холод, до того копившийся по крупице, при виде незнакомца вспыхивает ледяным пожаром - обжигает изнутри таким лютым морозом, что Сказителя почти переламывает пополам от этого ощущения. Он может понять отсутствие шапки или высоких сапог – почти все, кого он встречал, носили короткие ботинки, а из головных уборов на них дай Семеро были хотя бы форменные фуражки гильдии, но. Безрукавка и шорты посреди одного из самых холодных мест Тейвата это уже слишком даже для состоящих из вина на семьдесят процентов мондштадцев - Скарамучча, замерзающий в своей всеми правдами и неправдами утепленной куртке и штанах, ткань которых толщиной не меньше его запястья, в очередной раз чувствует себя преданным.
Раздери Селестия это место, Скарамучча уже ненавидит этого человека. Непосредственно Драконий Хребет он возненавидел еще в самом начале сегодняшнего пути, тут без сюрпризов, полет нормальный.
Скарамучча не знает, что скрипнуло - его в очередной раз не попавшие друг на друга зубы или же снег под его сапогами - но незнакомец, наконец, оборачивается; светлые волосы, чистые глаза. Лисы, с интересом облизывающие его изящную ладонь, вытягиваются, навостряя уши, незнакомец же смотрит спокойно, даже несколько отрешенно, будто подобные знакомства в пределах Хребта ему уже давно приелись. Скарамучча же чертыхается. Сначала раздраженно – его бездарно раскрыли по его же собственной вине, а потом даже как-то отчаянно.
Мондштадт никогда не был его точкой интереса, за исключением периода падения метеоритов – большая часть стратегических интересов фатуи в этой местности была удовлетворена, сейчас этот регион больше является занозой в заднице и головоломкой, которую никто не может решить. После похищения гнозиса Барбатоса сюда часто отправляли тех, над кем откровенно хотели поиздеваться – несмотря на всю безалаберность местных, отсутствие большей части ударной силы, уязвленную гордость местных аристократических родов и прочие факторы, которые должны сыграть в минус, когда дело доходит до противостояния, Мондштадт превращается в неприступную крепость, где даже дети встают в оборонительную позицию. В некоторой степени, Скарамучча даже восхищен ими – потрясающая тяга сохранить мир и покой, к которому они так привыкли.
Однако, отсутствие интереса не освобождает от необходимости знать врага в лицо – у фатуи есть досье на всех, кто может принести какие-то проблемы или оказать достойное сопротивление; к тому же ознакомление с досье всех верхушек регионов это один из первых шагов получения допуска к полевой работе. Именно поэтому, хоть и смутно, но узнавая образ из досье на главного алхимика Ордо Фавониус, Скарамучча призывает меч еще до того, как успеет подумать. Интригующая выходит встреча в этом оставленном архонтами месте, одна из главных проблем фатуи, особенно в границах Хребта, и шестой их предвестник; Скарамучча не помнит имени алхимика, да ему и не нужно, в общем-то, но тот только склоняет голову к плечу вопросительно, без опасений наблюдая, как Скарамучча готовится к атаке.
Скарамучча вынужден отметить, что это только сильнее его раздражает.
- Хо, - произносит алхимик интонацией, такой же стылой, как окружающий воздух, и неспешно поднимается с колен, разворачиваясь полностью; Скарамучче все еще больно на него смотреть – после того, как он встает в полный рост, на самом деле, становится только хуже, и это очень отвлекает от присчитывания шансов на успех в предстоящей битве. Он, уставший, истощенный постоянным ощущением холода внутри, снаружи и повсеместно, против, кажется, не испытывающего никаких неудобств алхимика Ордо; успех маловероятен, если только Скарамучча не сможет обвалить на него потолок пещеры одной атакой — это наделает шуму, но выиграет время. Алхимик, тем временем, все еще стоит, не предпринимая никаких действий – донельзя спокойный, абсолютно бесстрастный, только открывает рот, чтобы сказать: - Судя по твоему поведению, ты перепутал меня с Альбедо.
- Для протокола, - продолжает он, как ни в чем не бывало, пока Скарамуччу чуть не подбрасывает в воздухе от ярости - он что, издевается? - Я бы предпочел, чтобы эти лисы, - он неопределенно машет рукой за спину, тем не менее, точно угадывая местоположение притаившися животных - те напуганы, припадают к земле передними лапами и прижимают к голове уши, но не убегают, непростительная глупость с их стороны, - остались в живых. У меня нет намерения ввязываться в драку, но, если она неизбежна, предлагаю отойти в более подходящее место.
Скарамучча клацает зубами от досады - что это за стоическое спокойствие. У него самого спокойствия, как раз-таки, совершенно не осталось; приходится сделать над собой усилие, удобнее перехватывая рукоять меча – привычные действия отвлекают от раздражения.
Он думает – не до конца понятно, зачем, но – о Альбедо – ах, вот как его зовут, ну точно – известно не так много; Скарамучча перерывает свою память за секунды, пытаясь отыскать в воспоминаниях смутный образ чужого досье: появился посреди города буквально из ниоткуда, быстро пробился в верхушку, регулярно пребывает в границах Драконьего Хребта, владеет глазом бога Гео, под вопросом – связан с Каэнри'ах, опекун ребенка-долгожителя. История неполная и подозрительная – возможно, именно поэтому Скарамучча плохо ее помнит, но это еще что? Двойник, брат-близнец?
Если Скарамучча еще готов со скрипом поверить в связь алхимика с Каэнри'ах – слишком много белых пятен в его истории, в конце концов, то вот это уже чересчур.
- Да кто ты, Бездна тебя дери, такой, - шипит он, - злобный клон алхимика Ордо Фавониус?
Незнакомец пожимает плечами.
Он, о Семеро, пощадите, пожимает плечами – нет, вы только посмотрите на эту элегантную беспечность и актерский талант!
- Скорее бракованный предшественник. Долгая история, - он трет переносицу, словно сконфуженный; возможно, для него это не самая приятная тема для разговора - Скарамучче ли не знать - но лишь в том случае, если он говорит правду – а на правду это не слишком похоже. «Бракованный предшественник», которого держат неподалеку на привязи, как интересную куклу или объект изучения – потому что других причин, почему он до сих пор не уничтожен, Скарамучча не находит, и это раздражает только сильнее. Слишком красиво складывается - все, что не должно было пересекаться, вдруг, встретилось в одной точке, удивительная синергия; Скарамучча мог бы решить, что его пытаются отвлечь слезливой историей (которую он сам себе только что придумал, очнись, ты перекладываешь на него свои собственные заморочки – очень быстро и очень мимолетно проносится в голове, но Скарамучча даже не успевает зацепиться за эту мысль – настолько он взвинчен), так похожей на его собственную, но.
Сколько человек знали правду, и сколько из них могло бы невзначай обронить эту правду посреди верхушки Мондштадтских рыцарей - вероятность подлога слишком мала, но вероятность совпадения? Еще меньше.
- Доказательства, - рычит Скарамучча, сам не понимая, чего он этим добивается; его силы на исходе, костер трещит слишком соблазнительно, долетающих до него крох тепла не хватает, чтобы ледяное оцепенение хотя бы чуть-чуть отступило. Он не знает, что хочет услышать или увидеть, не знает, почему вообще продолжает с этим недоразумением - преступно спокойным недоразумением, нужно отметить, либо он правда не знает, кто перед ним, либо чересчур хорошо притворяется - трепаться. Обрушить потолок, свалить подальше от этой системы лазов и дело с концом - но все еще есть огромные шансы привлечь ненужное внимание как со стороны фатуи, так и со стороны Мондштадта. Вдруг этого фрика будут искать - вероятность велика, особенно если о его существовании известно гильдии или Ордо Фвониус.
Слишком много переменных.
Незнакомец вздыхает - и из его рта не вылетает даже намека на клубы теплого пара несмотря на то, что он достаточно далеко от костра. Это слегка отрезвляет – упаси Царица, серьезно, что ли? - но недостаточно, чтобы Скарамучча пришел в себя полностью
- Мне нужно будет подойти, - слегка пожимая плечами – Бездна, пусть он перестанет, это так раздражает - предупреждает не-Альбедо. И снова - ни намека на страх ни в поведении, ни в голосе, только какое-то болезненное смирение. Словно сама необходимость что-то доказывать ему противна, но он ничего не может с этим поделать. Скарамучча опускает напряженные руки - дергается, когда задевает пальцами сумку, о которой забыл, но быстро возвращает относительное самообладание. Он весь сейчас - натянутая тетива. - Вытяни руку перед собой.
Скарамучча с невпечатлённым хмыканьем приподнимает бровь в недоумении, но свободную от меча руку вытягивает - в случае неудачи для бедолаги это будет заслуженным последним желанием, справедливо решает он; незнакомец делает несколько шагов вперед, стремительно сокращая между ними расстояние, лисы любопытно вытягивают шеи - будто совсем ручные.
Он останавливается, словно дрессировщик - аккуратно дает привыкнуть к своему присутствию рядом; совсем по-человечески, будто около дикого зверя, к которому идешь с миром - или смертельной ловушкой. Ловит запястье вытянутой руки Сказителя, перехватывая большим пальцем свод его ладони аккуратно, мягко, и.
Прижимает чужие пальцы к своей шее, направляя их линии, где у нормального человека должен быть кадык. Кадыка нет, как и каких-либо изъянов на коже - она гладкая и чистая, несколько слишком бледная и холодная, но в целом ощущается совсем как человеческая.
Скарамучча вздрагивает, замирая – он не знает, что именно хочет сказать этим действием не-Альбедо – тот не уточняет добрых четыре секунды, этого хватает, чтобы задуматься - но одного этого прикосновения хватает, чтобы понять: перед ним не человек.
Не настоящий мальчик, просто мастерская копия.
- У Альбедо, - хрипло, от нажима на гортань - Скарамучча не замечает, как пальцы впиваются в чужую шею сильнее, чем стоило бы - почти шепчет точная копия алхимика, - здесь рубец и метка, в форме четырехконечной звезды. Не могу предоставить его шею для сравнения, но и не прошу безоговорочного доверия одним только словам.
Воздух выходит из его горла со свистящим отзвуком. Скарамучча не отмирает, не разжимает руки - не знает, что делать и куда деваться. Гнев растворяется, расползаясь неприятным осадком, остается злое, грызущее недоумение и вселенская усталость, прибивающая его к земле, но Скарамучча держится - вынужден держаться.
- Если хочешь меня убить, - еще раз напоминает о своем существовании недоразумение, - пожалуйста. Лис не трогай только.
Его глаза пустые и все еще раздражающе спокойные - Скарамучче хочется сломать ему шею уже по этой причине, но почему-то.
Почему-то он разжимает ладонь, беззлобно усмехаясь, и не имеет ни малейшего понятия, почему он поступает именно так.
- Как тебя зовут? - спрашивает Скарамучча без какой-то определенной причины, делая решительный и несколько бесцеремонный в сложившихся обстоятельствах шаг поближе к ореолу костеркового тепла; незнакомец с внешностью Альбедо машинально потирает пережатое горло и пожимает плечами – все еще бесит – возвращаясь к костру вслед за ним.
- У меня нет имени, - просто отвечает он, снова присаживаясь рядом со снежными лисами; те что-то тявкают при его приближении, тычутся носами ему в коленки, кажется осчастливленные тем фактом, что он не пострадал.
Скарамучча ухмыляется, давя в себе желание отчаянно расхохотаться. Насколько же все это сюрреалистично – он как будто попал в один из тех романов, что издает питомица о великой Эи.
Это невыносимо.
Но он подумает об этом позже.
Безымянный клон теряет к нему интерес, лишь бросает неопределенный взгляд поверх плеча, когда Скарамучча хлопает себя по лбу и с силой проводит ладонью по всему лицу в жесте отчаяния и смирения с положением, привлекая этим чужое внимание; не-Альбедо не опасается, не подозревает, просто смотрит слишком пронзительно своим этим порожним взглядом - и отворачивается, вытягивая из-за палатки связанную охапку толстых веток, которые затем методично подкидывает в костер. Его чертовы лисы ведут носами, потягиваются, устраиваясь на застеленном тканью камне, кажется специально выделенном для них, что-то тихонько урчат; пламя разгорается - становится теплее.
Мех куртки потихоньку отогревается, мысли перестают скакать галопом, но все еще не желают двигаться в нужных направлениях; слишком гостеприимное, для того, кого совсем недавно держали за горло, недоразумение топит снег в невесть откуда взявшемся котелке - Скарамучча позволяет себе устало прикрыть глаза и, наконец, выдохнуть. Пальцы медленно отмирают, шарнир в запястье, кажется, все-таки треснул - Скарамучча двигает им на пробу, оттягивая рукав куртки для лучшего обзора - но ничего непоправимого.
Хотя, думает Сказитель, даже это не совсем верно.
Непоправимое сидит прямо перед ним с походной жестяной кружкой в руках, которую тянет в его, Скарамуччи, сторону; кружка на ощупь почти обжигающе горячая, особенно на контрасте с собственными ледяными пальцами - он даже не замечает, как покорно принимает ее в руки.
Непозволительная беспечность для беглого предвестника. Как и нахождение рядом с клоном одного из членов Ордо Фавониус, конечно, но Скарамучча уже решил, что подумает об этом немного позже.
- Жажду толком не утолит, но хотя бы согреет, - монотонно тянет не-Альбедо, подбирая под себя голые ноги; выглядит как оборванец, но ведет себя как хренов джентльмен, думает Скарамучча с горькой усмешкой, отхлебывая живительный кипяток. - Впрочем, не думаю, что тебе это нужно.
Он бесстрастно кивает на задранный рукав, не укоряя, но констатируя факт. Слишком живой для искусственного, но слишком бездушный для живого.
Скарамучча усмехается снова, кривая ухмылка ломает бескровные тонкие губы.
Столько совпадений - и каковы шансы?