Work Text:
Когда Геральт добирается до перевала, ведущего в долину Каэр Морхена на севере в Синих горах, землю укрывает первый снег. Еще юная, одиннадцатилетняя Цири, только-только обретшая опору в лице ведьмака, жмется к нему всем телом, закутанная по самые уши в синюю ткань плаща с капюшоном. Это единственная дорогая вещь, оставшаяся ей от прежней княжеской жизни.
Плотва под ними тяжело фырчит, ступая подкованными копытами по свежему снегу. То тут, то там слышится треск мелких веточек и чавканье недавно яркой осенней листвы. Это мелкие зверьки, обитающие в лесу, быстро-быстро перебирают лапками, спасаясь от опасности. Еще пару недель они будут бегать, а затем забьются в норы от сильного мороза, пока голод не вынудит их снова выйти на поиски пищи. И тогда уж им не спастись от острых зубов и цепких когтей хищников.
Геральт молчалив и смур, одной рукой он правит поводьями, а другой придерживает тонкие пальчики княжны, крепко вцепившиеся в его куртку с металлическими бляшками. Длины рук девочки еще не хватает, чтобы обхватить пусть и жилистый, но широкий для нее торс ведьмака. Геральт до сих пор удивляется тому, как она весь путь от Соддена была тиха и неприхотлива. Кажется, за полгода после побега из Цинтры ее жизнь столь сильно переменилась, что от былых привычек не осталось и следа. А может, она никогда не была избалованной принцесской, кто ж ее знает.
Геральт никогда не имел дел с маленькими девочками, да и с детьми в принципе, но Цири… она ощущается иначе. Будто он действительно один из ее родителей. Один из тех, кто должен о ней заботится. Дело ли в Предназначении или в его собственном тайном желании, подпитываемом стремлением Йеннифэр когда-нибудь завести полноценную семью, он не знает. Но теперь у него на руках маленькая девочка, которую он обязан защищать, обучать и воспитывать.
Спустя полчаса они доходят до Гвенллех. Холодную горную реку никогда не сковывает лед, а потому пересечь ее можно только вброд. Геральт плавно останавливает Плотву и смотрит кругом, пытаясь разглядеть башни старого замка, но видит только холмистую долину с лесом, а дальше до самого горизонта кольцом вокруг долины высятся льдистые склоны гор, что кажутся синими в наплывающих сумерках. Хруст снега и холод наступающей зимы — проводники для путников на этом тайном, скрытом от глаз пути, ведущем в ведьмачью обитель.
Геральт подводит Плотву к самой воде, слезает сам и двигает Цири ближе к шее лошади. Он ведет животное через реку, осторожно ступая по скользким белым камням. Цири держится за поводья одной рукой, другой цепляется за гриву. Ее огромные зеленые глаза полны страха, будто она впервые пересекает реку. Правый берег чуть круче левого, потому ведьмак хлопает лошадь по крупу, заставляя ее резко выскочить на берег. А потом уже взбирается сам одним широким шагом.
До крепости они доезжают быстро. И когда лошадь проходит через опущенный мост и поднятую решетку, Цири будто выдыхает и выпрямляется, переставая так сильно вжиматься в лошадиную шею. Во внешнем дворе Койон досыпает лошадям овса и прочесывает гривы. Завидев Геральта, молчаливо склоняет голову в приветствии и продолжает заниматься своим делом.
Ведьмак спешивается, ставит Цири на землю, вручает ей мешок с вещами и уходит, чтобы привязать лошадь в стойле. Напоследок гладит ее по крупу и уже по-дружески жмет собрату-ведьмаку руку, второй похлопывая его по плечу. Койон зеркалит его движение и слабо усмехается, глядя на него из-под темных густых бровей. Не любит он болтать, да и подготовиться к зимовке не помешает. Пока мороз не стал совсем лютым, а снега не навалило столько, что невозможно станет покинуть долину.
Цири все это время стоит, опустив глаза. Она не знает имени ведьмака и не стремится с ним знакомиться. Он кажется ей странным, опасным, как черный рыцарь из ее снов.
— Геральт, неужто пополнение привел? — ведьмак во все глаза рассматривает ребенка, что прячется в тени.
— Не совсем. Выйди на свет, давай, — Геральт говорит почти бесцветно, с едва-едва заметным теплом. Но не приказывает.
Цири делает шаг и сбрасывает капюшон.
— Во дела. Ты зачем девчонку притащил? Она еще для тебя слишком мала. А баб-ведьмаков не бывает, сам знаешь, — ведьмак чешет затылок, где лентой стянуты в хвост длинные волосы.
— Дурья твоя башка, Койон. О чем думает? — беловолосый отвешивает собрату легкий подзатыльник, отчего повязка на его голове чуть смещается и лицо закрывают длинные белые пряди.
— Не о том, кажись, о чем надобно. Но за это ты мне еще ответишь, — Койон досадливо трет место удара, а затем разворачивается, берет факел и машет рукой, призывая идти за собой. — Надо бы в замок, а то стемнеет скоро.
Геральт поправляет повязку, убирая под нее волосы, берет девочку за руку и идет вслед за Койоном. Они выходят из конюшни. Белоголовый ведьмак, ступая потертыми сапогами, проходит по дорожкам, выложенным белым замшелым камнем с вросшими в него ракушками, во внутренний двор. Цири семенит за ним, стараясь попасть в такт больших шагов. Солнце краем диска касается горизонта, поджигая верхушки елей и вершины башен бледно-оранжевым.
Во внутреннем дворе в распахнутой рубахе рубит дрова еще один ведьмак — обезображенный, со шрамом на пол-лица. Завидев Койона и Геральта, он отрывается от работы и машет огромной, покрасневшей от холода ладонью. А затем кричит куда-то в сторону замка: «Хэй, Геральт приехал!»
Геральт отвешивает ему шутливый поклон, шепнув Цири имя — «Эскель», и идет дальше, пихая застывшего Койона в бок. Так они добираются до больших деревянных ворот. Койон толкает одну из створок. Из замка идет странный запах, тепло, смешанное с древней сыростью и травами. Не противно, но непривычно. Цири вспоминает, что чем-то похожим пахло в подземной лаборатории Мышовура, куда она изредка тайком проникала, чтобы посмотреть на магические эксперименты наставника.
Они проходят дальше, по темному коридору, и попадают в огромный зал, условно разделенный на четыре зоны: столовая ближе к кухне, спальня с жесткими деревянными кроватями и тощими тюфяками, лаборатория для варки зелий и оружейная. Где-то между всем этим еще находится импровизированный склад ингредиентов, у лаборатории, и разделочный стол для монстров почти у входа, а над кухней — кладовка с припасами. Все это пространство обогревается большими жаровнями с углем, расставленными по периметру зала у колонн. А «спальня» располагается у большого камина. Кухня же со столовой отделены большой, огороженной с двух сторон решеткой, жаровней, над которой удобно запекать увеститые куски мяса. Тут и там, на ящиках и столах, а иногда и прямо на полу лежат свитки и рукописные книги о монстрах и зельях. Цири даже замечает что-то на Старшей Речи.
Геральт проходит на середину и кричит «эй!» — голос его эхом разносится по всему залу, привлекая внимание еще двух ведьмаков. Один, седой, выглядывает из-за склянок, второй, темноволосый, поднимает голову от точильного камня. Они выходят в центр. Сюда же подтягивается Эскель с охапкой дров. Геральт подталкивает Цири вперед, сдергивает с нее капюшон и кладет ладонь ей на плечо.
— И кто же этот ребенок? — седоволосый грузный ведьмак дергает густыми усами, будто принюхиваясь.
— Это Цири, и она…. моё Предназначение, — Геральт не прячет желтые глаза, а смотрит упрямо и чуть зло, будто готов биться за нее со своими собратьями, если понадобится. В расширенных зрачках, таких же черных, окаймленных золотом, как у всех здесь стоящих, танцуют яростные искры.
— Что ж, приволок ты на нашу голову очередную беду, — темноволосый с мечом наперевес смотрит на нее подозрительно, почти враждебно. Цири хочется натянуть капюшон обратно на голову, но сильная ладонь на плече придает уверенности. И девочка лишь насупливается да глаза отводит чуть в бок, крепче сжимая мешок в руках.
— Как бы не так. Она — моя. И встретил я ее удачно. А если будешь спорить, то получишь в нос, — Геральт поднимает руку в перчатке и демонстративно сжимает в кулак.
— Ахахаха! — грудной смех раздается со стороны усатого ведьмака. — Сколько бы лет вам ни было, сорок или сотня, вы всегда остаетесь мальчишками, — ведьмак подходит к девочке, встает на одно колено и берет ее ладошку в свою, пожимая. — Здравствуй, Цири. Меня зовут Весемир, и надеюсь, мы с тобой найдем о чем поговорить.
Так начинаются долгие дни в крепости ведьмаков, полные тренировок, обучения и рутины.
Ведьмаки с первого дня берутся за ее образование. Вечером того же дня, когда Геральт приводит ее в замок, он собирает всех, чтобы обсудить перспективы. И совет из пяти ведьмаков единогласно постановляет, что девочку надобно обучить всем ведьмачьим премудростям, раз уж родителей у нее теперь нет, а выживать ей как-то в этом мире надо. Между собой они делят, кто и чему будет ее обучать.
Ламберт, показавшийся ей самым злобным поначалу, оказался не таким уж и плохим. Пусть он был остер на язык, постоянно дразнил ее, давая обидные клички, но никогда не делал скидок на то, что она девчонка, и тренировал до потери сознания. Тренировки с ним, когда он учил ее правильно держать пусть пока и деревянный меч, бил по ногам за неправильную стойку, а по рукам — за неправильную хватку, приносили необычайный восторг. Уже сейчас Цири мечтала о том дне, когда получит свой настоящий металлический меч, а потом обзаведется и серебряным, как все ведьмаки. А еще помимо «махания мечом», как иногда иронично он назвал их занятия, Ламберт показывал Цири основы ухода за оружием: как точить, мыть и держать в чистоте.
Геральт понемногу обучал ее ведьмачьим знакам, почему-то из всех ведьмаков ему эта примитивная магия давалось легче всего. Он учил ее дышать, чувствовать магию, правильно складывать знаки, даже показал, как разминать ладони, чтобы пальцы были гибкими и не затекали после особо долгих комбинаций. А еще тренировал в общем: гонял по лесным тропам, учил бегать, маневрировать во время боя, совершать прыжки с разворотами и кувырками столь резкими, что у Цири порой кружилась голова. Но она старалась, правда старалась запомнить все, меньше спотыкаться и быстрее реагировать. Также Геральт показывал, как обрабатывать раны, для чего нужны те или иные травы. Он обещал, что по весне покажет ей, где в долине растут травы, и объяснит, как их сушить и обрабатывать для зелий.
Весемир в первое же утро уткнул ее носом в какой-то трактат о гулях на всеобщем. Был он до того скучным, что Цири чуть не заснула на первой странице. Но ей не хотелось расстраивать этого старого ведьмака. Зря она купилась на его дружелюбие, ой зря. Он оказался ужасно требовательным и педантичным учителем. За непрочитанную главу или недоученные повадки монстров он заставлял ее зазубривать всю главу, а не только важные места. А в алхимии… было не очень, если по правде. Цири никогда не любила готовить, хоть и обожала вкусно кушать. Так что все заготовки для зелий она губила только так, благо хоть за полгода жизни с Златулиной и ее сыновьями сносно научилась резать овощи и печь хлеб. На большее она пока была не способна. Так что Весемир засадил ее за заучивание рецептов основных зелий и таблиц сочетания алхимических ингредиентов.
Эскель же обучал ее выслеживанию монстров. Пока они тренировались только на диких кабанах, обитающих в окрестностях замка, и на его козочке, то ли Ландыше, то ли Королеве. Иногда он приносил с собой каких-то слабых монстров и показывал, как их нужно разделывать. Воняли эти твари премерзко, но Цири старалась высиживать как можно дольше, пока ее совсем не начинало мутить. Тогда она поднимала руку и выбегала в одну из башен, чтобы подышать. Девочка сама не могла понять, почему кровь и внутренности монстров не пугают ее, хотя, наверное, год назад она бы и раны на человеке испугалась. А после боя в Цинтре… в такие моменты, когда воспоминания накатывали снежной лавиной, она старалась уходить куда-нибудь подальше, чтобы не плакать на виду у ведьмаков. Ей казалось, что слез они не потерпят. А может и не поймут.
Койон, последний из обитателей замка, обучал ее одной из самых простых и приятных вещей — езде на лошади. Нет, сидеть в седле она умела, да и конями управлять тоже, научились еще на Скеллиге, но ведьмак показывал ей, как нужно ездить на коне, если хочешь выжить в битве с монстром. Быстро, резко, маневрируя среди деревьев и по неровным полям. Она успела выехать верхом из замка лишь пару раз и то под присмотром, большую часть времени тренируясь на соломенном чучеле пони, которое Койон тряс в ту и другую сторону, заставляя ее привыкать держать равновесие в седле.
И вот так, проводя день за днем в тренировках и мучени учении, маленькими шажочками познавая ведьмачье ремесло, Цири не замечает, как пролетает полтора месяца и наступает Йуле. Она уже пообвыклась, живет с ведьмаками по их расписанию и обычаям, будо всегда так жила, успев за это время многое узнать об их быте. Пусть она пока не так ловка и умела, как они, и настоящий меч для нее тяжеловат, но она уже успела вжиться в роль ведьмачьей ученицы. Так что будущее видится ей определенным и четким.
Ей все это нравится. Каждый из ведьмаков уже стал дорог ей. Она понимает, что все это не вечно, что беды идут за ней по пятам, и смерть дышит в затылок, но пока все так, ей хочется ухватить каждый уютный миг зимней крепости. Пока Предназначение, начертанное ей на роду, вплетенное в ее нутро задолго до ее рождения, не успело вновь разрушить ее жизнь, прийти и забрать то, что стало таким привычным и родным, ведьмачка хочет сделать что-то, чтобы этот праздник запомнился и ей, и ведьмакам. Чтобы она запомнилась, а не мелькнула перед их глазами, как далекая чайка над морем. Незначительная и мимолетная.
Когда Цири решается расспросить Геральта, она узнает, что ведьмаки не празднуют всеобщие праздники, только пьют в память о ком-то или в честь каких-то важных дат. Но Цири упряма, как ее бабушка и мать, так что отвертеться не получается ни у кого. За пару дней до Мидинваэрне она вырывает откуда-то кусок пергамента и начинает носиться по замку, выспрашивая у ведьмаков, где можно найти омелу, еловые ветки и какие-нибудь украшения, и знают ли они о традиции сжигать полено на удачу.
Своим энтузиазмом Цири заражает сперва мягкосердечного Весемира, затем Геральта, после подключаются Эскель и Койон. И только Ламберт сопротивляется до последнего. Хотя, вот умора, именно он приносит лично срубленную пушистую ель откуда-то из чащи леса.
Никаких украшений у ведьмаков, разумеется, не водится, но Цири предлагает использовать для этого сушеные цветы. Весемир долго думает, а затем достает засушенные лет пять назад травы, уже не годные для зелий. Как разместить их на стенах, придумывает Эскель: он находит моток толстых грубых ниток, какими они зашивают разодранные рубахи и портки, и нанизывает на них цветы, как бусины. Разместить все это решают в столовой, у жаровни, да там и отпраздновать.
Между колоннами и деревянными столбами, держащими лестницы с площадками второго этажа, растягивают нити с цветами. На этих «бусах» и желтые цветы одуванчика с ласточкиной травой, и розовые — гинации, синие — чемерицы, и белые — аранарии, и красные — двоерога. Цири сама просит примотать последнюю нитку, Геральт кивает и подсаживает девочку, держа ее за колени.
От всей этой праздничной возни ведьмак ощущает внутри странное, позабытое, почти незнакомое тепло, будто что-то такое в его жизни было. Но было так давно, что воспоминаний об этом не осталось, только ощущение неподдельной детской радости.
Когда Цири предлагает нажарить мяса и испечь свежий хлеб, на нее смотрят, как на сошедшую с ума кметку. Потом Весемир качает головой и приносит из кладовки мешок зерна. Цири с удовольствием отсыпает ржи в деревянную тарелку, проверяет зерна на качество и выпрашивает у Весемира запасную каменную ступку, которую он берег последние лет десять. Девочка с поразительным усердием, высунув язык, измельчает зерна в муку, а затем заливает это все водой, добавляет солод с солью и раскатывает прямо на столе. Соль она почти слезно выпрашивает у Эскеля, который добавляет ее в самогонку, которую гонит из пшеницы. Солод находится у него же. Все это добро Эксель выращивает где-то за пределами замка. Пару раз Геральт краем носа улавливает от Эскеля легкий душок вивернового дерьма: неужели тот использует испражнения монстров как удобрение для своих посевов? Первый в своем роде ведьмак-садовод.
В конечном итоге Цири раскатывает тесто и лепит большую булку, сверху украшая ее не слишком аккуратными косичками и цветочками. Запачканная мукой по самый лоб, но до ужаса счастливая, она ставит свое чудо в единственную на весь замок печь, расположенную на кухне. Через час она вытаскивает противень.
Круглая булка получается неказистой, снизу чуть-чуть подгорелой, покосившейся на правый бок и едва-едва подрумянившейся сверху. Цири начинает кукситься: ее великолепный и самый вкусный хлеб получился не совсем таким аккуратным, как у поваров в Цинтре или у Златулины. Она почти плачет, когда Геральт отламывает кусок. Раздается хруст ломающейся корочки, и по помещению разносится запах свежего ржаного хлеба с каким-то странным сладковато-терпким запахом, но Геральт готов поклясться, что у Цири не было ничего, кроме муки, воды и соли с солодом. Ведьмак засовывает кусок в рот. Соли оказывается многовато, так что он сразу запивает все это вишневой настойкой, полученной от хозяйки, у которой жила Цири.
— Вполне неплохо для первого раза, под спиртное сойдет, — выдает он свой вердикт.
Цири сияет, она почти готова закричать от восторга, но только бросается к Геральту, обнимая его за талию, только досюда пока и достает. И Геральт, помедлив мгновение, обнимает ее в ответ. Один за другим ведьмаки пробуют сдобу, больше всех она приходится по вкусу Койону. Тот вечно ворчит, что без хлеба сыт не будешь, крестьянское дитя. Затем уже Эскель с Геральтом зажаривают целого кабана, которого они освежевали и замариновали в травах день назад.
Всякие чашки-тарелки и прочую посуду на стол выставляет Весемир, опять же из своих запасов, достает аж серебро, о котором никто из его учеников до этого и не ведывал. Цири носится озорной рыбешкой, раскладывая по столу ножи и вилки. Кабан уже готов и даже немного распробован, а Ламберта все нет и нет. Но тут…. распахиваются двери и сперва заходит ветвистая двухметровая красавица-ель, а за ней, кряхтя, как скрюченный подслеповатый алхимик, вползает в полуприседе Ламберт.
Цири подскакивает с лавки и несется вперед, чтобы закрыть двери. Затем срывается с места Эскель, чтобы поддержать друга и донести громадину до столовой. Ель зажимают между четырьмя потушенными жаровнями, быстро обматывая все той же ниткой с цветами, а на верхушку вместо свечи, которых в крепости не водится, водружают золотой браслет, принадлежавший то ли какой-то аристократке, то ли эльфийке и отданный Койону в уплату за спасение какого-то пацаненка. Браслет не свеча, но в свете огня блестит даже ярче. Цири бегает вокруг, хлопает в ладоши, постоянно трогает и нюхает колючие иглы, задорно хохоча.
Наконец все рассаживаются за столом, все тот же Ламберт притаскивает еловое полено толщиной с его собственное бедро и водружает его перед большой жаровней.
— И чтоб больше не ныла, княжна паленая, — Ламберт злобно зыркает, а после того, как Цири тянется за кинжалом и выставляет его вперед, собираясь обороняться, начинает ржать.
— Не паленая, а опальная, недоумок, — Геральт смыкает пальцы на руке с кинжалом и почти ласково заставляет девочку опустить его.
— Да главное, чтоб не подпаленная, — Ламберт тырит кружку с темерской ржаной из-под носа у Эскеля и отпивает, чокаясь с воздухом. — Далеко пойдешь, ведьмачка! — делает еще глоток, опустошая кружку.
После этой нелепой перепалки все рассаживаются за столом, а Геральт и Цири аккуратно кладут полено в большую жаровню, отделяющую кухню от всей остального замка. Цири пробует сложить Игни, чтобы поджечь его, но ни с первой, ни с пятой попытки ничего не выходит. Тогда Геральт берет ее пальчики в свою руку и медленно показывает, как нужно складывать знак. Полено тут же загорается, а глаза Цири сияют: она сотворила магию, впервые в жизни у нее получилось правильно, пусть и с чьей-то помощью! Но она сама! Сама сделала, сама почувствовала жар и захотела поджечь!
Она бросается на шею к Геральту и, уткнувшись ему в щеку, шепчет так проникновенно и искренне:
— Спасибо, спасибо тебе, Геральт. Ты… я… хочу, чтобы ты всегда был со мной. Не оставлял меня. Не умирал. Никогда. Не уходил, как мама и бабушка, пожалуйста, — девочка от сильных эмоций начинает сопеть, а потом и вовсе плачет, растягивая гласные в тихих всхлипах, — ну пожа-а-алуйста, я прошу-у-у! Я да-а-аже Мелитэ-эле буду молиться, только пусть так бу-у-удет!
Тоненький плач княжны смешивается с треском горящей древесины и густым запахом еловой смолы, унося ее слезы и мольбы вместе с искрами куда-то вверх, к темному небу самой длинной ночи в году.
После ведьмаки растормашивают Геральта, усаживают раскрасневшуюся полусонную Цири за стол и уминают кабанятину с хлебом и ржаной темерской под байки о ведьмачьих заказах и дружный полупьяный хохот луженых глоток. Девочке же наливают травяной чай, отрезают кусочек помягче и дают испеченную ею булку. Цири старательно все пережевывает, внимательно слушая рассказы и запоминая особо ветвистые ругательства. На будущее. Так проходит полночи, и постепенно девочка засыпает.
Остатки полена догорают в жаровне, весь кабан съеден, и никто уже не в состоянии поддерживать разговор: кто лицом в тарелку, кто под столом, а кто полулежа на кровати с ногами на полу, только Геральт и Весемир допивают вишневую наливку, вполголоса рассуждая о будущем.
— Что ж ты будешь с ней делать? Нельзя держать ее всю жизнь здесь, в крепости, — спрашивает Весемир, поглаживая свои роскошные усы, как всегда делает, когда думает о чем-то сложном.
— Мы ее обучим ремеслу и выпустим в мир, — Геральт из последних сил держит голову прямо, опираясь на руку.
— Это первая ночь, когда девочка спит без кошмаров. Мы уже все перепробовали, сны эти не обычные. Их не убрать снотворным, не успокоить чаем. Ее беспокоит что-то извне.
— Да знаю, знаю, но делать-то что?
— Здесь нужна чародейка.
— Нужна, но ты сам знаешь, Йен после Соддена слаба, и никто не знает, сможет ли она вообще когда-нибудь снова колдовать.
— Не на одной же чародейке свет клином сошелся?
— Нет, но кого еще звать?
— А рыжая та, ее подруга из Ложи. Мерихолт?
— Меригольд. Трисс. Она молодая.
— Для человека или?..
— Для чародейки, опыта у нее почти нет, но Йен ей доверяет.
— Значит, можно позвать ее сюда. В крепость. Я не стану возражать, не тот случай.
— Напишу ей письмо и отправлю сразу, как только морозы поутихнут.
— На том и порешим, ученичок. А теперь бери-ка себя в руки и иди в постель. Завтра я вас всех подниму, как привычно.
— А Цири? Ей надо спать… — Геральт неопределенно машет в сторону дремлющей на лавке девочки.
— Удержишь?
— Я не настолько пьян, чтобы уронить свою…
— Понял-понял, не заплетай словесных кружевов, бери девчонку и неси, — Весемир увесисто хлопает Геральта по плечу, отчего тот чуть не улетает носом в деревянную столешницу, и встает, удалясь в одну из башен.
Геральт еле как поднимается, подхватывает спящую девочку и уносит в сторону кроватей, кладет на самую дальнюю и укрывает меховым плащом, думая, где бы раздобыть нормальное теплое одеяло из шерсти. Он убирает с лица княжны светлые длинные волосы, в порыве какой-то щемящей сентиментальности чмокает ее сухими губами в щеку и уходит на свое место, оставляя Цири досыпать до утра.