Work Text:
– И всё-таки, если среди нас есть Суза-Муза, ему самое время сознаться, – буркнул недовольный Арно.
Их всё ещё немного трясло после встречи с призраками, да и холод Старой галереи не способствовал улучшению ни настроения, ни самочувствия.
– Боюсь, мой друг, – Валентин вздохнул и подбросил в их импровизированный костерок ещё пару обломков не опознаваемой уже мебели, – что этого ответа мы не получим.
Йоганн удивился:
– Почему?
– Потому что… на самом деле мало кто знает, что Суза-Муза – это имя настоящего призрака… или даже закатной твари. Просто со временем забылось, что здесь, в Лаик, происходило на самом деле на заре Круга Скал. Я слышал эту историю от брата, а он – от кого-то из однокорытников. История превратилась в обычную страшную сказку, которой пугают друг друга унары, а Суза-Муза стал просто псевдонимом для шутников, устраивающих каверзы ради смеха или чтобы насолить особо нелюбимому мэтру, а порой и самому капитану Лаик… все забыли, что на самом деле происходило в этих стенах тогда, когда здесь учились первые унары.
Арно подсел поближе и несильно пихнул Валентина плечом:
– Расскажи? А то как-то не по себе от увиденного здесь.
– После того, что я расскажу, ты спать не сможешь, – Валентин бледно улыбнулся.
Ричард повёл плечами, чтобы немного разогнать холод:
– Здесь на самом деле происходили странные вещи. Я читал…
Катершванцы заинтересованно посмотрели на него – и Ричард смутился, но всё же продолжил:
– Мэтр Шабли дал мне книгу по истории Лаик. Я просто спросил… а он предложил узнать самому.
Арно ободряюще спросил:
– И что там было?
– Первым капитаном Лаик был Михаэль фок Варзов, который перешёл на сторону Франциска Оллара, – Ричард закусил губу, стараясь сдержать свои эмоции по поводу этой истории. – Едва казнили Алана Окделла… в общем, Оллар хотел, чтобы дети Лучших Людей учились вместе и получали достойное образование. Но в первый же год здесь погиб один из унаров. Оллар повелел фок Варзову разобраться с тем, что случилось, найти виновных, а потому назначил его капитаном и передал всю власть в поместье в его руки. За год ничего особенного не случилось, но ему удалось выяснить, что это было намеренное убийство – кто-то решил убрать единственного законного наследника, чтобы прибрать к рукам чужие земли. Это было удобно: сыновья Людей Чести здесь были как заложники, и никто не мог…
– Не совсем так, – Валентин перебил раньше, чем Ричард успел наговорить такого, о чем потом пожалели бы все. – Франциск хотел, чтобы дети старой и новой знати учились здесь вместе и находили друг с другом общий язык. Но в первые годы кто-то из унаров непременно погибал. И фок Варзов действительно находил виновных – и таковых судили по всей строгости закона. Одним из таких, как ты выразился, «заложников» оказался собственный сын Франциска, но это было уже после смерти фок Варзова, который оставил капитанский пост в Лаик, чтобы по настоянию короля стать пожизненным супремом. Октавий, как и несколько других унаров, едва не погиб, но их закрыл собой Святой Фабиан, защитил ценой собственной жизни. И вот, собственно, тогда и начинается история Сузы-Музы. После гибели Святого Фабиана – примерно через год – здесь стали происходить странные вещи. Монахов и до этого видели, но странности начались именно тогда. Стекло в супе, гвозди в обуви, лезвия в сиденьях стульев… пожалуй, именно тогда стулья заменили на лавки. Но не суть. Самое главное: это был тот самый год, когда один из унаров повесился сам. Его нашли в самой дальней по коридору комнате, которая теперь всегда закрыта. Говорят, сейчас от неё просто нет ключа. Сколько ни старались присланные королём хурии, виновного найти не удалось. Они уехали ни с чем. Но после их ухода, через четыре дня, все стены в Лаик были исписаны именем Сузы-Музы, обещавшего отомстить за смерть унара. Вы ведь в курсе, что иногда здесь пропадают люди?
Норберт вздрогнул и сделал рукой отвращающий зло знак:
– Нашли что рассказать здесь и сейчас. Если это есть история про Кровавого Себастиана, то её не следует упоминать в ночь.
Валентин пожал плечами:
– Убитого и правда звали Себастианом, и если хроники не врут, то он был из погибшего рода Вальдзее. Эти земли до сих пор носят их имя…
– Не надо говорить о нём в ночь, – покачал головой Йоган. – Не есть хорошо.
Арно зябко поёжился:
– Все старые поместья имеют свою историю. Порой даже неприятную. А нам досидеть бы до утра и не околеть тут.
Ричард фыркнул и подбросил ещё одну доску в их затухающий костерок.
Кто бы что ни говорил, а он точно знал, что этот дом враждебен к людям.
Паоло часто жаловался, что по ночам ему мерещится, будто в комнате кто-то есть. В самом тёмном её углу, там, где стоял старый рассохшийся шкаф, всегда собирались тени, которые будто жили своей жизнью.
Однажды – ещё в первый месяц пребывания в Лаик – Паоло не спалось. Снаружи бесновался такой сильный ветер, что ветки старых яблонь буквально скреблись в маленькие зарешёченные окошки поместья. Попробуй засни под такой скрип и подвывания ветра. Он тогда повернулся на бок, чтобы не видеть тени в окне, и взгляд его упёрся прямо в тот самый шкаф, на котором кто-то сидел. Кто-то большой, чёрный, сгорбившийся. Пока Паоло искал и зажигал свечу, тень не двигалась. Но стоило свету вспыхнуть в ночной темноте – тень исчезла. Шкаф был шкафом, никаких подозрительных фигур на нём не наблюдалось. Паоло тогда прочёл первый попавшийся заговор от нечисти и набросал по углам ягод рябины, которой в заброшенном парке хватало, и вечно голодные унары всегда таскали поспевшие ягоды в карманах.
Видел ли он тень потом, Ричард не знал, а разговор об этом вообще был случайным и больше о нём никто не вспоминал.
Помимо теней по углам в Лаик водилось и много другого.
Ожившие простыни, вывешенные слугами на просушку, – как орал Луиджи средь бела дня, когда увидел фигуру, облепленную простынёй, сразу исчезнувшую…
Чьи-то силуэты в старых мутных зеркалах.
Эхо чьего-то шёпота в купальне.
Кто-то из «навозников» – да, может, и сам Эстебан – жаловался, что по ночам его хватают за пятки невидимые ледяные пальцы.
Дом действительно не любил тех, кто в нём жил.
А что в этом удивительного? Здание буквально стояло на костях убитых монахов-эсператистов, было обагрено кровью олларианского святого… здесь погибали юнцы разных религий и политических взглядов. И погибали они страшно.
Сам Ричард не раз замечал чёрные силуэты там, где их просто не должно было быть.
Сгорбленные силуэты огромных ощерившихся крыс.
Ночами он спал спокойно, кошмары не мучали, но иногда сквозь сон мерещилось то мерзкое попискивание, то тихое хихиканье.
Что же говорить о Сузе-Музе… существовало наивное унарское поверье, что если никто не будет исполнять роль шутника в Лаик, то шутить возьмётся тот, кто занимался здесь этим изначально. И тогда всенепременно на массивном прямоугольном каменном столе в Старой галерее появится новое бездыханное тело.
Уж лучше подсыпать нарианский лист в наваристый суп Арамоне, чем обнаружить дождевой корень в своей гороховой каше.
Но Суза-Муза, решивший пошутить в этом году, оказался слишком… изобретательным и нетерпимым к Арамоне, как будто у него к капитану Лаик были очень личные счёты. Чем это может обернуться – пока неизвестно, но, если верить книге, которую дал мэтр Шабли, в шутках не должно быть корыстного интереса, иначе будут жертвы.
Настоящий Суза-Муза не любит корысть.
Это подтвердил даже тот случай с Эстебаном, который вечно не давал проходу Ричарду. Случай, когда Эстебан порезался, лёжа в собственной постели. Порезы были длинными и тонкими, как от острых лезвий, но неглубокими. На этом, собственно, и закончились колиньяровские подначки, потому что повторения – и ухудшения – тот явно не хотел.
Видимо, было что-то на уме у «навозника», раз истинный Суза-Муза всё-таки стал просыпаться. Корысть… только корысть, обращённая на однокорытника из противоположного лагеря, могла разбудить древнего призрака.
Если же говорить о друзьях…
Ричард не мог с уверенностью сказать, были ли у него здесь друзья. Катершванцы казались довольно дружелюбными, с ними было спокойно, они будто взялись опекать Ричарда. Арно как будто всё время присматривался, решая, можно ли доверять, а Валентин… Ричард полагал, что эр Август и ему велел быть осторожнее.
До этой ночи в Старой галерее они и не общались особо.
А вот Паоло… Паоло был очень весёлый, с вечными смешинками в чёрных глазах, уверенный в себе едва ли не до наглости и не такой осмотрительный, как Берто. Ричард подозревал, что Паоло мог шутить от имени Сузы-Музы, но не во всех случаях. По крайней мере, разрисовать портрет Арамоны он точно мог.
С Паоло хотелось подружиться. Хотелось чувствовать на себе эту его уверенность, слышать его смех и вообще… не такой он, каким его расписывал эр Август. Кэналлийцы, конечно, это не истинные Люди Чести, но Паоло точно знает, что такое честь и справедливость… И он не занудный, в отличие от Берто.
Никто не ждал, что отец Герман спустится к ним в галерею и освободит из заточения. Все пятеро собирались дожидаться утра в этих забытых всеми катакомбах. Но спасение пришло внезапно в лице олларианского священника, и их разогнали по кельям – спать.
Вот только не спалось. Ричард смотрел в тёмный потолок и ждал утра, а то всё никак не наступало. Он всё время возвращался к мыслям об Арамоне, который не оставит последнюю выходку Сузы-Музы просто так, а значит… значит, день Святого Фабиана наступит для Ричарда Окделла в дороге, когда он будет возвращаться в Надор. С позором.
Ждать утра и своего приговора никак не хотелось.
Ричард сел на постели и бросил взгляд в окно, за которым стояла непроглядная темень. Всё ещё ночь, а значит, все спят… а их двери никто сегодня не запирал… и можно попробовать прокрасться к кому-нибудь в комнату – попрощаться… с Катершванцами, например. Или с Арно… к Валентину заходить точно не стоит, незачем его подставлять. Да и Арно не настолько близкий друг, чтобы…
Сердце вдруг стало биться чаще – при одной только мысли, что можно… можно ведь попрощаться с Паоло, верно? Потом уж точно не получится. Не у всех же на виду, какие потом пойдут слухи…
Да какие бы ни пошли, хуже уже не будет.
Ричард потянулся перевязанной рукой за штанами. Рана сильно кровила, когда он вернулся в келью, хотя он вроде бы ничего такого не делал.
В полной темноте на ощупь он поспешно оделся и выскользнул за дверь.
Тёмные коридоры Лаик, всегда выглядевшие такими неприветливыми, сегодня просто наводили ужас: под пальцами они казались слишком тёплыми, будто покрытыми мхом, и почти двигались… в такт чьему-то дыханию.
Ричард старался не думать, он просто шёл. Помнил, что комната, отведённая Паоло, была в самом конце коридора и рядом с дверью было заложенное кирпичами окно. Говорили, окно заложили после того, как из него выбросился один из унаров. Байка или нет, Ричард не знал, но другого объяснения не видел, ведь иначе зачем было закрывать его так добротно? За прошедшую половину круга не выпал ни один камешек.
Тишина в коридоре стояла какая-то ватная, звуки тонули, ничего не было слышно, даже собственное дыхание как будто исчезало в ней.
Ричард вдруг понял, что коридор слишком уж длинный, обычно хватало нескольких минут пройти его из конца в конец, но сейчас он всё идёт и идёт… а коридор не кончается, заветная дверь не становится ближе.
Снова тронув стену ладонью, Ричард ощутил чей-то пульс, лёгкий, едва уловимый, но кончики пальцев от этого ощущения будто закололо.
Он с отвращением отдёрнул руку и посмотрел на ладонь – разумеется, ничего не увидел, но ощущение… ощущение на пальцах чего-то липкого, тёплого, осталось.
Этот дом жил, дышал и двигался по ночам, а они все жили внутри него. Или, может быть, уже не жили?
Ричард остановился и закрыл глаза, хотя мог и не закрывать – светлее до этого не было.
Он прислушался к звукам – но не услышал ничего.
Даже своего дыхания, даже своего сердцебиения.
Он снова тронул стену, и та по-прежнему оставалась неприятно тёплой, будто покрытой чем-то… не мхом, нет…
А потом Ричарда позвали. Голос был таким знакомым, что он сразу же откликнулся:
– Паоло?
Утром он проснулся в своей комнате, дверь оказалась накрепко заперта, и о ночной прогулке по коридорам Лаик не напоминало вообще ничего.
Рука по-прежнему ныла, к тому же разболелась голова. Кажется, начиналась лихорадка, но Ричард не был уверен. Он просто чувствовал, что ему… плохо.
Уже собираясь одеваться, он заметил, что обе его ладони в крови, возможно, ночью снова открылась рана.
Страшно хотелось пить и кружилась голова – до тошноты.
Завтрак принесли в комнату, похожий на мышь слуга отказался отвечать на вопросы и, кажется, вообще не смотрел на Ричарда. Время тянулось медленно, делать ничего не хотелось. Перед глазами плясали красные круги, тело начинало ломить от лихорадки…
К полудню, когда слуга отпер дверь и сказал, что всех ждут к обеду, Ричарду стало как будто лучше, по крайней мере, он уже мог встать сам и его не шатало. И это очень радовало, потому что идти, прикасаясь к стенам, чтобы не упасть, совершенно не хотелось.
Слуга шёл впереди, и Ричард следовал за ним, но видел он только тёмный коридор – и крошечный огонёк свечи в руке слуги. Огонёк казался зеленоватым.
Ричард моргнул – нет, огонёк был обыкновенным, просто почудилось.
В столовой стояла давящая тишина, унары сидели на своих местах за столом, бледные и молчаливые.
Ричард приблизился, тяжело опустился на своё место рядом с Валентином, тот странно на него посмотрел, но не сказал ничего. Промолчал и Ричард.
Минуты шли, но ничего не происходило.
Еду не несли, тарелки стояли пустыми, никто не говорил. Все только ждали… Чего?
Что-то было странно, само по себе странно, без этих молчаливых переглядок и давящего ожидания.
Когда дверь в столовую наконец-то распахнулась, вошёл не Арамона, явления которого так ждали унары, вошёл отец Герман – хмурый, напряжённый и какой-то… другой.
– Занятий сегодня не будет, – негромко и почти буднично произнёс олларианец и внимательно оглядел застывших в ожидании унаров. – Так получилось, что капитан Арамона был вынужден покинуть Лаик, по распоряжению Его Высокопреосвященства. Через пару недель назначат нового капитана, поэтому не нужно ни о чём беспокоиться, экзамены будут в срок, списки будут составлены строго в соответствии с вашими успехами. Фабианов день наступит для всех присутствующих…
Тут отец Герман снова пробежался взглядом по лицам настороженных воспитанников и, вздохнув, продолжил:
– Должен сообщить новость, которая, возможно, кого-то из вас расстроит. Унар Паоло уехал, закончив учёбу до срока, поэтому к выпуску вы пройдёте неполным составом. Об этом тоже прошу не беспокоиться. Что касается графа Медузы, выходки которого так беспокоили всех нас в целом и капитана Арамону в частности, я уверен, что он прекратил свои шутки и вчерашнее его выступление было последним. А сейчас… сейчас мы с вами помолимся Создателю, слуги принесут обед, а после обеда… после обеда я прошу каждого из вас, господа унары, зайти ко мне на беседу – по одному и строго по очереди. Беседа наша не займёт много времени, просто я, как ваш духовный наставник, должен удостовериться, что с вами всё в порядке. А теперь приступим к молитве.
Ричард с каким-то жутким ощущением неотвратимой беды посмотрел в тот конец стола, где обычно сидел Паоло. Паоло уехал. Почему? Ведь ночью…
…тёплые пальцы, тихий смех и ехидные смешинки в чёрных глазах…
Ведь ночью не было ни слова об отъезде. Что же случилось?
– Унар Ричард? – тихий шёпот у самого уха заставил вздрогнуть. – Вас что-то беспокоит? Что-то случилось ночью?
…тёплый до омерзения камень стен под пальцами…
– Нет, унар Валентин, – почти безжизненно ответил Ричард, – всё хорошо, ночью я спал.
По спине пробежал неприятный холодок.
В кабинете отца Германа, вовсе не напоминающем келью, было столько книг – даже глаза разбегались. Сам клирик сидел за добротным деревянным столом и при свете свечей что-то писал.
Ричард пришёл к нему одним из последних – его совершенно не тянуло общаться с олларианцем, да он и с эсператистским священником не стал бы разговаривать об увиденном ночью. А что-то подсказывало, их разговор будет именно об этом.
О призраках, например.
О Старой галерее.
Или о том, за что их пятерых туда отправил Свин.
Тёплый свет свечей как будто обещал безопасность, но Ричард был насторожен и очень встревожен. Повинуясь кивку отца Германа, он сел на свободный стул и замер, ожидая вопросов.
Клирик же продолжал писать, не обращая на своего посетителя внимания. Почему? Это новый подход к тому, как разговорить строптивого унара? Возможность собраться с мыслями? Знать бы ещё, о чём спрашивать будут.
Закончив писать, отец Герман отложил перо и свои записи, после чего внимательно посмотрел на Ричарда и произнёс совсем неожиданное:
– Не бойтесь, унар Ричард, сказанное здесь и сейчас останется строго между нами и никуда за эти стены не выйдет. Я знаю, вы очень дружны с некоторыми своими однокорытниками, но подобное не стоит знать даже им.
Ричард замер на своём стуле, совершенно не понимая, что происходит. Но ощущение жуткой беды, её неотвратимости, не давало нормально вдохнуть.
– Для начала… – отец Герман на секунду замолчал, будто собираясь с мыслями. – Я бы хотел сказать вам, что… Паоло Куньо… я знаю, вас связывали довольно странные отношения, о которых вы бы не хотели распространяться…
– Не было никаких отношений, – осторожно возразил Ричард, – он же… он же кэналлиец.
– Тем не менее. Я должен сказать вам правду, и я скажу. Унар Паоло Куньо погиб этой ночью, его смерть была преждевременной и жестокой. Она стала причиной того, что Суза-Муза… я знаю, вы интересовались этим персонажем и его историей в Лаик. Так вот, граф Суза-Муза этой ночью совершил свой последний выход и отомстил за смерть юноши. Убийца наказан, Ричард.
– З-зачем вы мне это говорите, святой отец? – Ричард понял, что от волнения ему начинает не хватать воздуха, и непроизвольно потянулся рукой к воротнику.
– Затем, сын мой, что этой ночью Сузой-Музой были вы. Я всё видел, и… к слову сказать, сам едва не стал жертвой того же убийцы. Вы спасли меня, но не успели спасти своего друга. Я сожалею о вашей утрате. И… вы, Ричард, – позвольте мне сейчас назвать вас так – можете рассказать мне, что у вас на душе. Я не могу восполнить вашу утрату, но могу выслушать. Поверьте, вам станет легче.
Ричард моргнул – перед глазами вдруг помутнело, он моргнул снова. Посмотрел на свои руки, потому что те вдруг затряслись – и увидел… увидел…
Кровь, они снова были в крови.
Наверное, открылась рана…
– Святой отец, – Ричард нахмурился, поднял взгляд на отца Германа, не понимая, что плачет, – вы хотите сказать, что… это я… я сегодня кого-то… убил?
– Не вы, – терпеливо повторил клирик и встал со своего места, обошёл стол и приблизился к замершему Ричарду. – Не вы, вы спали – и видели страшный сон. Но Суза-Муза… он вынес справедливый приговор и исполнил его.
Ричард в ужасе снова уставился на свои руки – пальцы перепачканы кровью, ещё тёплой, немного липкой…
…Паоло, бледный до синевы, лежит головой на коленях Ричарда, а тот поддерживает его под затылок и чувствует, чувствует, как что-то сочится ему на ладонь… тёплое, липкое…
– Вас никто ни в чём не обвиняет, – снова и очень терпеливо повторил отец Герман, видимо, уже не в первый раз. – Вы спасли мне жизнь, Ричард. И я вам за это очень благодарен, хотя понимаю, ваша утрата…
– Он больше не будет смеяться, – губы Ричарда задрожали. – Не будет смеяться… и петь. Не будет танцевать на террасе после ужина. Я никогда… никогда не смогу пригласить его в Надор… Я не… я не Суза-Муза. Он ведь знал, да? Знал, что я не Суза-Муза?
– Знал, – отец Герман опустился на корточки перед Ричардом и заглянул ему в глаза снизу вверх, осторожно положив ладонь на его руки. – Он знал. И верил вам.
– Хорошо…
Ричард обречённо закрыл глаза.
Паоло знал.
Ричарду этого было достаточно.
– Я приглашу Арно и Валентина… – едва слышно прошептал Ричард, – а потом и Катершванцев, когда их отпустят из Торки в отпуск.
Им будет весело в Надоре.
Там можно шутить и смеяться – теперь будет можно.
Потому что шутки Сузы-Музы всегда очень смешные.
Кровь медленно капала на пол кабинета отца Германа с тихим кап-кап-кап. Красная, тёплая и немного липкая.