Work Text:
Это случилось буквально в одно мгновение — Арсений сказал об этом за ужином так, словно ничего такого, просто очередная сплетня из офиса.
— Нам нужно расстаться, — сказал он, пережевывая курицу и запивая чаем.
Антон сначала просто кивнул — рефлекс, знаете. А потом так и застыл с вилкой над тарелкой.
— В смысле?
Арсений пожал плечами так легко, словно для него это ничего и не значит. Ну, вместе, не вместе, какая разница?
— В прямом.
В этом не было смысла. Вообще. Никакого. Они встречаются уже почти два года, буквально на прошлых выходных Арсений целовал его до звёзд перед глазами и вцеплялся пальцами в кудри, а сегодня…
— Арсений, — медленно произнёс Антон тогда. — Что-то случилось?
Сердце в груди застыло так же, как и рука над тарелкой — казалось, что это лишь бредовый сон. И Арсений, его парень и любовь, не может в настоящей реальности предложить такое. Но Арсений кивает, а в глаза не смотрит.
— Случилось, — сказал он. — Ты только не бери это на свой счёт, хорошо?
Что-то в тот момент в горле встало поперёк, а сердце потяжелело — случилось. Что-то случилось, а Антон и не заметил. Мог он обидеть Арсения? Что-то сказал, может быть? Но в голове было пусто — ни одного момента. Хотя в последнюю неделю тот казался Антону очень загруженным чем-то. Но на все вопросы отвечал: «работа», а Антон в неё не лезет. Это договор такой — на работе они коллеги, не более. И советы друг другу дома не раздают.
Антону казалось, что сейчас вся съеденная уже еда выйдет наружу из-за нервозности.
— Я… понял, что перегорел этими отношениями, — сказал Арсений и отодвинул от себя тарелку. — Ты ни при чём здесь. Совсем. Ты каким чудесным был, таким и остался, но я больше не вижу себя рядом с тобой.
Тогда показалось, что на него вылили ушат с холодной водой. Просто окатили, не спросив. И слов не находилось тогда — ни одного. Даже звука не было для того, чтобы ответить на это. Да и верилось с трудом. Но Арсений выглядел уверенным, выглядел уставшим, будто правда силился сказать это всю неделю.
— Арс… — выдохнул он тогда, прикрывая глаза на несколько секунд. — Я… не знаю, что сказать. Ты… уверен?
Голос дрожал, словно пытался сымитировать хрустальные бокалы при соприкосновении. Арсений так и не поднимал глаза, вперив взгляд в стол.
— Да, — сказал он, да так уверенно, что Антону показалось, что вся земля ушла из-под ног.
В тот вечер было больно и страшно, а на диване, на который ушёл он сам, уснуть так и не вышло. Арсений уехал жить на время к своему другу, собрав свои вещи так быстро, словно он пожарник, которого вызывают.
Плакал ли Антон в первый одинокий вечер в квартире, словно пятилетний мальчик? Абсолютно. До хватания воздуха ртом и настоящего скулежа, потому что на слёзы к какому-то моменту не осталось сил.
Пришёл ли он на следующий день в офис с самыми опухшими и красными на свете глазами? Да. И ни разу не посмотрел в сторону кабинета экономистов. Просто банально боясь увидеть нормального Арсения, который, по всей видимости, теперь должен был чувствовать себя лучше и свободней.
Хорошо для него. Просто чудно. И Антон без сарказма — он Арсения все ещё до смерти любит. Да и будет любить ещё долго, если не всегда вообще. Возможно это звучит слишком драматично, да, но… Это именно так и ощущалось. Любовь к нему всегда была большой — даже больше самого Антона. В разы. Он просто научился жить с ней.
И куда девать ее теперь?
— Ты выглядишь просто пиздец, — хмыкает Дима, плюхаясь за соседний рабочий стол.
Антон пялится в экселевскую таблицу уже целый час, просто щёлкая с одного листа на другой. И на Димину ремарку лишь кивает бездумно, не в силах собраться. Он не поспал, не поел и даже не умывался.
— Антох? Приём, — куда более обеспокоено переспрашивает Позов, подъезжая на стуле вплотную и заглядывая в уставшее лицо.
— Я тут.
— Нихуя ты не тут, а в своей голове. Что случилось?
Антон тяжко вздыхает и переводит взгляд на друга.
С Димой они познакомились здесь, в этом самом здании ещё лет пять назад, когда Антон пришёл на свой первый рабочий день. Было волнительно и страшно, совершенно непонятно, что именно делать и как. Но в курилке за пару минут он разговорился с Димой. Тот быстро привёл его в чувства, доброжелательно улыбнулся и это помогло. Он правда хороший друг — они вместе смотрят футбол, играют даже за их организацию в него на межведомственных мероприятиях. Катаются иногда вместе на шашлыки, на озеро и на матчи.
Дима единственный друг, который знает о них с Арсением. Единственный, кому Антон смог довериться. Да и Арс тоже. Хоть Дима с Арсом не так близко общались, как Антон с ним, но все же он был приближенным и доверенным лицом.
— На перерыве, ладно? — говорит Антон, оглядываясь на сидящих в другом конце кабинета коллег.
Дима кивает, нахмурившись. Антону немного стыдно, что он собирается впутывать и Диму во все это, но не поделиться таким не может.
Ведь Дима приедет в субботу в гости и разведёт руками на тишину в квартире. Наверняка спросит: «Где Арс?». И Антон точно расплачется. И это будет убого и тупо. Все же, Арсений его друг. И Антон тоже. Значит, он имеет право знать.
Антон переводит взгляд вновь на монитор, перещелкивая на нужный лист, и пытается сделать хоть что-то. Но в голове только хаос и агония из-за попыток вспомнить хоть что-то, что могло обидеть Арсения. Но… ничего. Совсем. Или Антон самый отвратительный и невнимательный партнёр на свете, что даже не может понять, что сделал не так. Или же случилось что-то, о чем он не знает и чего сам не совершал.
Мысль о том, что Арсений мог просто его разлюбить… бьет больно. Что уж тут — насмерть сбивает даже. Вот так просто? Что-то в его голове щёлкнуло и… все? Но всего неделю назад все было просто чудесно, да и после — тоже. Да, тот был загружен чем-то, ходил с тяжелым взглядом. На тех выходных был корпоратив, они чудесно провели время и поехали домой.
Первая мысль — Арсений встретил там кого-то и понял, что чувства к Антону не такие уж и сильные. Это могло бы объяснить и резкое расставание, и напряжённое настроение.
Но неужели вот так просто разрушается что-то совершенно волшебное? То, что он чувствовал и чувствует до сих пор к Арсению, не умещается в слова. Так было лишь у него? От каждой новой мысли хочется просто прекратить существовать — распасться на мелкие атомы прямо за этим чертовым рабочим столом. Вылететь мелкими частицами из окна и быть унесённым ветром.
Хорошо, да, это очень драматично, но Антону больно, окей? Вместо сердца лишь комок боли. И ничего он с этим сделать сейчас не может. Тупые цифры на тупом мониторе бесят до нервного постукивания ногой — он старается отвлечься на работу, нырнуть с головой в отчеты, потеряться в экселевской таблице, чтобы никогда больше не возвращаться в реальность.
В реальность, в которой Арсений его больше не любит.
Но вместо концентрации и злости, выходит лишь вяло стучать по клавиатуре и терять концентрацию каждые пару десятков минут. К обеденному перерыву кажется, словно даже сделать вздох — это настоящее испытание.
— Пойдём, — сжимает его плечо Дима.
Он не улыбается, как всегда делает перед перекуром. И не шутит шутки по пути на улицу — лишь осторожно ступает позади и молчит. Так громко молчит, что лучше бы говорил хоть что-то.
Антон прислоняется к стене, наплевав на то, что она наверняка запачкает его рубашку, и достаёт уже почти пустую пачку сигарет. Сейчас бы выкурить все сигареты, схватить никотиновое отравление и потерять сознание прямо на этой промозглой февральской погоде. Грохнуться неудачно и помереть. Смешно будет.
Придёт ли Арсений? Будет ли горевать?
Антон затягивается, удерживая дым в глотке, и отвечает сам себе. Будет, конечно. Арсений хороший и добрый. Он эмпатичный, хоть и не любит этого показывать. Возможно, будет стоять во всем чёрном за руку со своим новым счастьем и любовью. В целом, звучит как план. Надежный такой, что...
— Антон.
Голос Димы звучит как гром во время штиля — он дергается, вырванный из своих мыслей. Позов смотрит внимательно прямо в глаза, ни намёка на улыбку на лице. Даже его поза нервная.
— Рассказывай, я не могу смотреть на тебя такого.
— Какого?
Ни одна тяжка не приносит успокоения и расслабления. Антон злобно кидает окурок в мусорный бачок, про себя нарекая сигареты «предателями».
— Никакого. В этом и проблема.
«Никакой». Может вот, в чем дело? Он никакой? Серый, монотонный, пустой, как старые многоэтажки на окраинах города, что зияют своими выбитыми окнами. Он набирает побольше воздуха в лёгкие, фиксирует взгляд на стене напротив и сжимает руки в карманах.
— Мы с Арсением расстались.
Даже произнося вслух, это все ещё кажется полным абсурдом. Как в игре, где нужно назвать что-то, чего произойти просто не может.
Дима затихает, молча затягивается и отводит взгляд от Антона. Каждая секунда молчания сильнее и сильнее давит. Словно вот-вот Дима скажет: «ну и правильно». Ткнёт Антона в его ошибку лицом. Но вместо этого он молчит. И Антон молчит тоже, потому что все слова потерял ещё вчера.
Достаёт ещё одну сигарету, щелчок зажигалки теряется в уличном шуме. Антону тоже хочется потеряться в нем и не найтись. А ещё больше всего он хочет прекратить чувствовать так много боли и растерянности внутри. Вместо никотинового горького вкуса на корне языка он чувствует… ничего.
— Почему?
— Он сказал, что… — Антон запинается в середине предложения, пытается найти что-то на стене напротив, за что можно уцепиться взглядом, но не находит. Переводит взгляд на лужу под ногами. — Что перегорел отношениями. Что больше не видит себя рядом со мной.
А вот от этих слов появляется горький привкус. Вместо сигарет теперь будет вот так? Ну хоть денег сэкономит.
— Так и сказал?
Антон лишь кивает, вновь затягиваясь. Все равно уже, даже если провоняют волосы или вещи. Все равно, потому что Арсения больше в квартире нет. И жаловаться он не будет. Он бы хотел сказать, что хоть что-то хорошее из всего этого вышло, но он бы многое отдал сейчас, чтобы послушать эти самые ворчливые обвинения.
«Словно с пепельницей целуюсь», — говорил он, но все равно целовал.
«Так пасёт, словно с пожара прибежал», — ворочал он, но все равно крепко обнимал.
«С балкона тянет твоими сигаретами, Шаст!» — кричал он из спальни, но все равно потом пускал под одеяло и обвивал ногами и руками.
Антон назло не ясно кому тянется за третьей.
— Хватит.
Тёплая Димина рука сжимает запястье, оттягивая руку от пачки в кармане.
— С хуя ли? — злобно спрашивает он, но все же складывает руки на груди.
Все внутри, кажется, смешалось в один стремный и невкусный коктейль — злость, боль, потерянность, тоска, боль, боль, разочарование, опустошение.
Дима рядом нервно выдыхает, пытаясь найти что-то подходящее. Но все слова они лишь… слова. И не нужны сейчас Антону точно. То, что нужно ему, у Димы нет.
— Вы поссорились до этого?
— Да в том то и дело, что нет! — выплёвывает Антон, надавливая на переносицу в попытках взять себя в руки. Продолжает спокойнее. — Нет, не ссорились. Он ходил поникший последнюю неделю, но говорил, что это связано с работой. А мы в работу друг к другу не лезем.
Дима кивает вновь, пытаясь вспомнить что-то значимое, но ничего нет.
— И как вы теперь… общаетесь?
— Он съехал. Поехал к какому-то другу жить на время.
— Так быстро? — вырывается вперёд мыслей удивлённый вопрос.
Антон горько усмехается и кивает. Да, быстро. Так быстро, что он все ещё этого не понял.
— Мне жаль, Антон.
— Я хочу взять отпуск на две недели, — говорит он, отлипая от стены и поправляя рубашку. — Нужно… собраться с мыслями.
— У тебя есть дни?
— Да. А проект я закрыл ещё перед корпоративом.
Дима кивает, докуривая свою и кидая ее в мусорный бачок.
— Думаю, Стас согласует.
— Уж очень на это надеюсь.
***
Стас согласовывает двухнедельный отпуск, всматриваясь в опухшие красные глаза и не спрашивая ничего. Дома тихо и спокойно, а от того и до тошноты неуютно. Антон словно и не в своей квартире, в которой живет уже пять лет. Он снимает вещи и открывает полупустой шкаф — да так и застывает с мятой рубашкой в руках.
Половина полок пустует, напоминая о том, что ещё позавчера здесь лежали яркие вещи Арсения — футболки с нелепыми принтами и узкие джинсы с дырками на коленях.
Дыхание застревает где-то в глотке, пока глаза нервно пытаются найти хоть что-то, что мог оставить Арсений. Но ничего — на его полках пусто. Антон вздыхает и вешает рубашку на плечики — до того, как Арсений переехал к нему, никаких плечиков рубашки и не видали в его квартире. Кинул на стул, утром отгладил (и то не всегда) и пошёл.
Но потом появился в этой квартире чистюля-Попов и многое поменялось. Полотенца были разделены — одни для волос, а вторые для тела. Антон обычно одним вытирался, за что выслушал потом целую лекцию про гигиену.
На полке для обуви появились домашние тапочки, в которых по утрам шаркал Арсений до кухни, а в холодильнике появились овощи и фрукты. Антон переводит взгляд в коридор, но на полке для обуви лишь его кроссовки. Даже тапочки забрал.
Он поджимает губы и возвращается к шкафу — вытягивает домашние шорты с футболкой. Из-за нервных движений с полки вываливается что-то на пол. Антон бурчит, наклоняясь, и так и застывает в этой неудобной позе.
Это толстовка — чёрная, мешковатая и до боли знакомая. Он вцепляется в ткань пальцами так, словно она в любой момент может испариться.
Медленно садится на пол — прямо так, в джинсах и без верха. Потягивает ткань ближе — да, это точно толстовка Арсения. Он носил ее часто, мог ходить дома, когда холодало, не нося при этом ничего, кроме неё самой и нижнего белья. Да и то не всегда с ним. Видимо, когда в последний раз Антон разбирал одежду, то кинул ее на свою полку по случайности.
Антон подносит ее к лицу почти бессознательно — утыкается лицом в мягкую ткань и вдыхает. От запаха знакомого одеколона срывает крышу. Между свежими нотками туалетной воды все ещё можно уловить запах самого Арсения.
Это унизительно, на самом деле. Именно так себя чувствует Антон, когда вжимается лицом в ткань и дышит. Под закрытыми веками печёт, сердце в груди трескается с каждым вдохом, вот-вот и расколется. А он не может просто-напросто прекратить дышать чужим запахом. Словно слабак и сопляк в самой улучшенной версии. Ультра-слабак.
Хотя это не так, ясное дело. До Арсения (а вообще что-то было до Арсения?) выражать эмоции было проблемой. В Воронежских дворах тебя учат драться, курить и подкатывать к девочками, а не анализировать свои эмоции и переживать их.
В университете тоже особо ничему новому не учат — все ещё те самые подкаты, как списать на зачёте у строгого препода и где в общаге можно заняться сексом, чтобы комендантша не надавала пиздюлей.
Поэтому к двадцати с лишним годам, когда он встречает Арсения, эмоции для него это все ещё что-то, что есть у девочек и нытиков. И лишь спустя долгое принятие себя, своих эмоций и своей ориентации, жить становится легче с самим собой. Арсений помогает ему в этом. Он старше, он умнее, он эмоционально более зрелый.
Он говорил: «Антон, плакать не стыдно». И Антон постепенно, но смирился со своими слезами.
Он говорил: «Если ты чувствуешь себя грустно, то позволь себя грустить, а не уходи в работу с головой, делая вид, что все хорошо». И Антон научился принимать свои плохие эмоции.
Он говорил: «Я люблю тебя», а потом, видимо, перестал. И ушёл. Оставив только эту толстовку на память.
Поэтому он сжимает ткань ещё сильнее, прижимается к ней всем телом. И позволяет себе плакать — это все равно особо плачем и не назвать, потому что буквально вчера все слёзы, кажется, закончились. Но всхлипы все равно разносятся по комнате, и кажется, что если зажмуриться ещё сильнее, то тёплые руки обнимут его со спины, как всегда было, и все закончится.
Он сможет прижаться спиной к тёплому телу, сможет обнять до боли, сможет ещё раз услышать «я люблю тебя», вместо «я перегорел».
Но это не честно по отношению к Арсению — нельзя заставить кого-то любить тебя. И если Арсений был с ним несчастлив, то какое право имеет Антон вновь обрекать его на это? Все, что у него есть — толстовка. И воспоминания, что сейчас режут, словно самый острый на свете нож, время спустя (много времени спустя) будут лишь светлыми воспоминаниями, да?
Он не знает, сколько сидит вот так, на полу и перед открытым шкафом, но затекшая задница отвечает, что долго. Слишком. И приходиться встать, переодеться, попытаться прийти в себя.
Вот только вместо домашней футболки он надевает толстовку — трепетно и осторожно, задерживая дыхание.
Он быстро ужинает чем-то по типу быстро приготовляемой лапши (кастрюля с курицей и картофелем стоит в холодильнике и бьет наотмашь, как последний приготовленный Арсением ужин), не моя за собой посуду, и заваливается обратно в постель. От бесконечных мыслей и слез болит голова, поэтому он забирается на свой край кровати и подтягивает ноги. Если закрыть глаза, то может показаться, что Арсений рядом — его запах буквально под носом. Но его рядом нет. И Антон это знает.
Но все же спит только на своей стороне кровати, засыпая нервным и беспокойными сном.
***
На четвёртый день ему кажется, что он по-настоящему сходит с ума. Делать ничего не получается. Ни убраться, ни вымыть посуду ещё с понедельника, ни снять эту чёртову толстовку.
Он просто лежит днями — просыпается, какое-то время листает ленту в телефоне, дремлет, ест один раз в день, и вновь ложится спать. Дни проходят незамеченными — они все одинаковы. Антон не уверен, что различает, когда они начинаются, а когда заканчиваются. Он просто… лежит.
Дима пишет ему периодически с вопросами о самочувствие, но Антон лишь отвечает: «все ок», и выходит из сети.
Арсений ему не пишет. Признаться, Антон надеялся на это очень сильно. Хотя это и глупости все. Неужели ему просто наплевать? И прошедшие два года отношений никакую связь между ними не сохранили? Хочется самому позвонить ему.
«Помнишь, ты говорил, что всегда поддержишь меня, когда мне будет плохо? Так вот, мне хуево» — хочется сказать в трубку. Но это не поведение взрослого человека совсем. Да и что это ему даст? Арсений просто заблокирует его и все.
Он жмурится, переворачиваясь на другой бок на кровати, и тяжело вздыхает. Отключить бы голову с бесконечными мыслями. Отключить бы себя. Хочется напиться, вот только в квартире ничего нет, а выходить из дома просто выше его сил.
Он курит на балконе, кажется, всю оставшуюся пачку за вечер, не в силах усидеть на месте. В какой-то момент начинает натурально тошнить от табака, но он продолжает. Словно наказывая себя.
Арсений ушёл от него. Антон в чем-то виноват. Да и к тому же настолько туп, что не может понять, в чем именно он виноват. От горького разочарования к себе он злобно выбрасывает окурок с окна, сцепляя зубы, когда звонит телефон.
В первую секунду он правда надеется, что это Арсений. Сердце на эту самую секунду замирает, но когда взгляд цепляется за «Поз», все тело затапливает волной злости.
Он все же берет трубку.
— Да?! — гаркает он, тут же поджимая губы.
— Антон? — настороженно спрашивает Дима.
Поверх злости приходит вина. Антон медленно выходит с балкона, возвращаясь к кровати. Вдыхает, успокаиваясь, и вновь прикладывает телефон к уху, из которого раздаются «алло?».
— Привет, Поз.
Дима на том конце трубки выдыхает так громко, что слышно, даже если не прислушиваться.
— Напугал, Тох. Ты как?
— Я правда должен отвечать на этот вопрос? — устало спрашивает он, проводя рукой по ткани толстовки на животе.
— Нет, — отвечает Дима без намека на обиду в голосе. — Сегодня матч, ты помнишь?
Антон, честно говоря, хуй клал сейчас на футбол. Да и на все остальное, на самом деле.
— Не хочу смотреть.
— Мы за три года ни один матч не пропустили в баре, Шаст, ты чего? Парни уже здесь, все будут рады тебя видеть!
От радостной взволнованности в голосе Димы Антон поджимает губы — да, так и есть. И он всегда любил ходить в бар, смотреть матчи, потягивая пиво. А потом возвращаться домой к Арсению, падая в его объятия и выслушивая: «фу, ты на вкус, как пиво».
Но эти причитания всегда были напускными — Арсений вообще часто ворчал, но Антон и это любил. Почти никогда не принимал на свой счёт.
С Арсением не было легко. Да и Антон, наверняка, не был подарком. Но с Арсением было… правильно. Так, словно он знал его и понимал с самого рождения. Словно они правда подходили друг другу идеально. И все остальные сладкие фразочки про родственные души сюда же.
Арсений бы сказал: «их не бывает, дурачье».
Антон бы кивнул, потому что, да, возможно их не бывает. И возможно он «дурачье», но все это херня, пока Арсений говорит ему это с мягкой улыбкой на лице. Сейчас же Антону хочется расплакаться.
— Дим, я не думаю, что хочу. Прости.
— Антон и не хочет смотреть футбол со стаканом пива? Да кто ты и что сделал с моим другом? — пытается пошутить Позов на том конце трубки, но в ответ на это лишь тишина.
Антон прикрывает глаза, поворачивая голову и почти утыкаясь носом в плечо. Слабый знакомый запах все ещё чувствуется.
— Шаст?
От волнения в чужом голосе хочется лезть на стенку. Но от мысли о том, что нужно встретиться с людьми, хочется лезть на потолок.
— Нет, Дим. Я знаю, что ты хочешь меня поддержать, но… Не думаю, что у меня есть силы появляться на людях. И делать вид, что меня волнует, кто выиграет матч.
— Я просто переживаю за тебя.
— Не стоит. Отдохни с парнями в баре.
Сбрасывать вот так трубку совестно, но сил на разговор нет. Он откладывает телефон в сторону, натягивая ворот толстовки до носа, и лежит, вслушиваясь в тишину. Обещает себе извиниться перед Димой за это чуть позже.
Будь здесь Арсений, он бы что-то напевал под нос. Или играл бы в дурацкие игры на телефоне, не отключив звук. В тишине комнаты бы разносились позвякивания, но это бы не раздражало. Сколько бы сейчас Антон отдал всего за минуту такого вечера!..
Интересно, это проходит? Вот эта отвратительная пустота внутри. Она когда-то перестаёт так ныть? Сможет ли он когда-то вот так же вспоминать вечера с Арсением и не чувствовать физически, как ноет сердце в груди?
И что он делает сейчас? Счастлив и свободен ли он? Навряд ли одиноко лежит в кровати, пытаясь срастись с вещью, что пахнет Антоном. Возможно, он сейчас в каком-нибудь ресторане. Или в клубе.
Даже смешно. Он горько усмехается — его глупое-глупое большое сердце с такой же большой любовью больше не его преимущество. Теперь это его слабость. Или всегда им и было, а Антон и этого не понял.
Под закрытыми веками лишь Арсений — его улыбка, завитушки на затылке, родинки на щеке и приплюснутый кончик носа.
Кажется, распахнешь глаза, и там тоже будет Арсений — привычно лежать напротив, читать что-то с телефона, нелепо закусив губы и хмурясь недовольно. И Антон позволяет жить себе немного в этой фантазии, где Арсений рядом с ним, лишь руку протяни, просто Антон его не видит, ведь закрыл глаза.
Что-то совсем детское, конечно. Но не стыдно. Больно. И если глупые фантазии хоть немного помогают, то пусть будут они.
От звонка в дверь он дергается, почти не понимая, что происходит. В полусонном состоянии он плетётся от спальни до двери, даже не проверяя глазок. Стоит двери открыться, как за ней оказывается Дима.
— Привет, — говорит он спокойно и улыбается мягко, почти незаметно даже.
Антон не очень понимает, что тот тут делает, ведь, судя по времени, матч должен ещё идти.
— Что-то случилось? — вместо ответного приветствия спрашивает Антон, но Дима не отвечает и проходит в квартиру, разуваясь и снимая верхнюю одежду, передав в руки Антону пакет.
Антон недоуменно заглядывает в него, натыкаясь взглядом на бутылки пива и упаковки закусок. Мозг все никак не может обработать информацию.
— Если ты таким образом пытаешься затащить меня в бар…
— А нахер бы я покупал выпивку и разувался? К тому же, пока мы доедем, матч уже закончится, — хмыкает Дима, вешая куртку на крючок. — Чего встал? Погнали в зал, врубай телик.
Антон все ещё стоит на месте, сжимая ручки пакета.
— Давай-давай, — хлопает его Дима по плечу, перехватывая пакет и вручая из него Антону две бутылки. — Ты пока что канал ищи, а я в тарелки все положу.
— Дим…
— Шаст, топай.
Как у себя дома, ей-богу.
Антон ставит бутылки на кофейный столик у телевизора, потирает устало глаза и ищет пульт — тот точно где-то в подушках дивана. Резкий приход Димы все не укладывается в голове — зачем? Антон же ясно дал понять, что настроения на футбол у него нет. Но не выгонять же теперь его? Он со вздохом лезет в подушки, выуживая оттуда пульт. На автомате находит спортивный канал, и квартиру, впервые за дни, затапливают громкие звуки.
— Какой счёт? — кричит Дима с кухни.
— Два-один, — так же громко отвечает Антон, шугаясь своего же громкого тона.
Дима шумит на кухне, пока Антон пытается понять кто и с кем играет вообще. Он планировал весь вечер спать и страдать, а тут…
— Двигай, — кивает Дима на место на диване, держа в двух руках тарелки с закусками.
Антон двигается к краю, облокачиваясь на подушку и недоуменно заглядывая в глаза другу. Тот ставит еду на стол, берет полоску сыра-косички и с улыбкой переводит взгляд на телевизор, развалившись на мягком диване.
Будто ничего такого, каждую пятницу так проводят. Совсем не что-то странное.
— Почему не в баре? — спрашивает Антон, протягивая руку к закускам.
Что-что, но Дима, как хороший друг, помнит, что именно Антон готов есть сутками напролёт.
— Потому что ты не пошёл, — жмёт тот плечами, открывая бутылку и себе и Антону.
— И что?
Пиво ещё холодное и Антон с радостью делает первый глоток. Возможно, ему это и вправду нужно было, чтобы не сойти с ума.
— И то, Шаст. Не тупи. Я не могу сидеть с парнями в баре, пока ты тут медленно умираешь. Зареклись смотреть футбол вместе — вот и смотрим.
— Парни не обидятся? — осторожно спрашивает он, чувствуя, как что-то теплое разливается в груди.
— Да похуй. Ты мой друг, в первую очередь. Они лишь знакомые.
Антон на это лишь поджимает губы. Он знает, что нужно сказать хотя бы «спасибо», но язык буквально не поворачивается. Стыд за своё состояние смешивается с огромной и теплой благодарностью. Он открывает рот, надеясь хоть что-то сказать, но получается лишь молчать. Дима переводит на него взгляд от экрана, мягко улыбается, поддерживающе так, и хлопает по плечу.
— Пожалуйста, — говорит он, будто читая мысли. — Давай смотреть.
Антон кивает, потому что это максимум, который он может сейчас сделать, и пытается следить за игрой.
Если сильно постараться и посильнее зажмурить глаза, то можно представить, что Арсений где-то в квартире. Читает что-то в спальне или сидит на кухне, копаясь в своих рабочих документах на ноутбуке. Словно он зайдёт в любой момент и начнёт бурчать, что «футбол это тупо», но все равно будет спрашивать шепотом у Антона, почему и когда бьются пенальти и за кого болеть-то вообще.
Если вдохнуть посильнее, то можно представить что он тут. Рядом. Но его нет. Ни на диване, не в квартире. Лишь в сердце и голове. Антон расфокусированно следит за игроками на поле в экране телевизора, дожёвывая сыр, от солености которого сводит челюсть.
Все это кажется тупым, температурным сном, а он будто все не может проснуться. Что такого было в нем месяцы назад, чего нет сейчас? Что именно изменилось? Он стал выглядеть иначе? Вести себя иначе? Что именно исчезло в нем, что так любил Арсений?
— У тебя сейчас такое сложное лицо, будто ты пытаешься ядерную физику понять, — хмыкает Дима.
Антон горько усмехается.
— Да ее было бы проще понять, чем Арсения.
На экране бьют серию пенальти.
— Хочешь ли ты знать причину на самом деле?
— Я люблю его, — тут же отрезает он. — Все ещё. Сегодня, завтра, через месяцы. Это не так просто — отпустить кого-то. Тем более его.
Дима со стуком ставит бутылку на стол и поворачивается корпусом к Антону, забив на игру окончательно. В его глазах настоящая обеспокоенность и сопереживание. Становится немного легче. Зная, что Дима рядом.
— Вы всегда выглядели так, словно… Не знаю, правильно?.. Гармонично, даже. Арсений мой друг, но он… сложный. И то, как вы друг с другом славливались, это было что-то.
— Так было не сразу, — жмёт Антон плечами. — Первое время было сложно, потому что он никогда не говорил прямо, а я вообще почти не говорил ничего. Мы ссорились много вначале, но… никогда не так. Без обрыва всех связей.
Он опускает голову, всматриваясь в ткань дивана. Дима молчит.
— Даже эта толстовка — его. Знаешь, как в ебучих бульварных романах пишут про запах от вещей? Вот такая же хуйня. Никогда бы не подумал…
— Я заметил, что не твоя, — кивает Дима. — Она тебе по росту коротка. Это… способ справиться, в каком-то роде.
Антон мотает головой — нет. Ни разу не так.
— Она почти им больше не пахнет. Больше мной и по́том. Но, мне кажется, что, когда она окончательно прекратит пахнуть им, я сойду с ума.
В уголках глаз собираются слёзы — горячие и горькие. Антон моргает быстро-быстро, пытаясь не подать виду, но Дима видит, конечно же. Дима всегда видит и замечает.
— Мне жаль, — говорит он очень тихо, почти лишь одними губами.
И смотрит так, что сердце замирает. Там, в его глазах, настоящее беспокойство. Такое, которое только за близких тебе людей. Кажется, словно пол под ножками дивана вот-вот рассыпется в труху.
Антон поджимает губы, пытается дышать глубоко, но стоит зажмуриться, как слёзы стекают по лицу, вниз, к челюсти. Это жалкое зрелище, наверняка.
Но в следующую секунду тёплые руки притягивают его в объятия — крепкие, такие нужные сейчас. Будто говорящие: «все будет хорошо, не сейчас, но будет». И Антону так отчаянно хочется верить, правда получается с трудом. Дима молчит, ни слова не говорит, лишь обнимает, выказывая тихую поддержку. Антон позволяет себе уткнуться лицом в чужое плечо и тихо ронять слёзы, полные растерянности.
Он так устал, на самом деле. И так потерян. Арсений бы ему сказал, что все поправимо. Но Арсения здесь нет. И от этой мысли горло будто стягивает канатами.
Дима остаётся до поздней ночи, пока Антон не засыпает от усталости на диване, поджав к себе ноги и натянув горло толстовки до самых глаз.
***
Арсений приходит во вторник — очередной одиноко-одинаковый день. Антон почти не встает с кровати, лишь только для того, чтобы сгонять на балкон. От толстовки пахнет плохо. Это если мягко сказать. Теперь она провоняла по́том и сигаретами — это ни разу не напоминает ему об Арсении. Скорее, напоминает о своём одиноком положении.
Это ужасно грустно — потому что теперь Арсения вообще нигде нет. Теперь он кажется лишь воспоминанием, чем-то существующем лишь в прошлом.
Ему днём звонит мама, он говорит, что все отлично, что он хорошо себя чувствует и обязательно попытается приехать на майских. Правда, до майских ещё целая вечность, ведь за окном противный февраль.
За окном и в нем самом тоже — кажется, что холодно не только на улице, но и где-то за рёбрами. Кажется, этот февраль не закончится никогда. Дни тянутся противной жвачкой, безвкусной совсем. Такой, которую ты не выплевываешь лишь потому, что мусорок нигде нет.
Антон не уверен, чувствует ли себя такой, или же все вокруг.
И вот, утопая в мыслях, он слышит звонок в дверь. Резкий, слишком громкий в тишине квартиры, в которой можно услышать лишь работающий на фоне холодильник. Открывать совсем не хочется никому. А если это Поз, то у него есть ключи на всякий случай. Но кто-то там за дверью звонить не прекращает. Словно специально выводит из себя. И Антон нервно вскакивает с кровати, в одной лишь толстовке и трусах, и с громким вздохом идёт к двери.
Так и чешется язык сказать что-то противно-ужасное, чтобы выплеснуть напряжение, но когда он открывает дверь и видит гостя, то все тело словно застывает.
— Привет, — говорит Арсений сухо.
Словно почтальон, а не бывший парень. Антон лишь кивает, все ещё стоя на проходе. Он совсем не хочет разговаривать.
— Пройду?
— Зачем?
Выходит даже грубо немного. Арсений тушуется, чуть отшагивает назад, не ожидая такой реакции.
— Забыл забрать вещи из ванной.
Антон поджимает губы, а что-то в груди трескается вновь. Глупое сердце ожидало услышать: «прости меня, я все ещё люблю тебя». Глупое сердце в который раз ошибается. Приходится даже прикрыть глаза на секунду — боль почти что физическая от разочарования.
Он отшагивает, пропуская Арсения в квартиру. Тот лишь разувается, даже не снимая верхней одежды. И не смотрит на него. Мажет взглядом рядом, но в глаза не смотрит. Хочется крикнуть, взять за лицо и посмотреть в голубые глаза. В них столько же боли, сколько в его собственных? Или там искры счастья и свободы?
Он не знает, что хуже.
Смотреть на Арсения больно, но не смотреть невозможно. Антон следит за каждым движением, всматривается в профиль, как будто и без этого не может воспроизвести по памяти каждую родинку Арсения. Тот выглядит уставшим. Не менее уставшим, чем сам Антон. Ему это тоже, наверняка, не легко дается.
— Почему тебя нет на работе? — спрашивает Арсений, собирая в сумку какие-то тюбики с полок.
— Какая разница?
Он тяжело вздыхает и поднимает взгляд. Его до боли знакомые голубые глаза убивают.
— Антон, — говорит мягко, отчего в груди вновь вспыхивает боль. — Прошу, давай не будем… вот так.
Оторвать взгляда невозможно. Каждый вдох дается тяжело.
— Как «так»?
— Грубо. Я просто… переживаю.
Хочется по-настоящему нагрубить тут же, сказать, что нет смысла переживать, потому что он уже сделал все возможное, чтобы Антон чувствовал себя… никак. Никем. Пустотой в оболочке. Но он этого не делает. Потому что Арсений все ещё ему дорог. Потому что он все ещё его любит. И если так он счастлив, если так ему хорошо, без Антона, то ладно. Не грубить — это лишь ещё раз проявить любовь.
— Взял отпуск небольшой.
Арсений кивает, возвращаясь к сбору вещей. Антон проглатывает чувство тошноты, опираясь о стену. И старается дышать реже — Арсений принёс с собой запах холода и своего одеколона.
Когда же это ощущение уйдёт? Когда же эта ужасающая боль исчезнет, так же, как и Арсений? Или оно навсегда с ним? Что же, своеобразный прощальный подарок.
Антон выпутывается из своих мыслей, лишь когда Арсений вновь обувается. Паника прокатывается по всему телу. Он опять уходит.
— Ты… в порядке? — спрашивает он вдруг, не задумываясь совсем.
Взгляд Арсения смягчается. Антон готов поклясться, что видит, как слезятся его глаза. Губы растягиваются в кроткой улыбке.
— Да, Антон, — выдыхает Арсений, сжимая кожаную ручку своей сумки. — Я в порядке.
— Это хорошо, — кивает он. Кончики пальцев покалывает, как на холоде. Внутри него так много слов, но он проглатывает их обратно.
Арсению они больше не нужны.
— Ты нашёл квартиру?
— Ещё нет.
— Нужна помощь? Я могу…. — слова несутся вперёд мозга.
Арсений улыбается ему, но в улыбке гораздо больше горечи, чем чего-либо еще.
— Нет, не стоит. Я справлюсь.
Приходится прикусить губу и кивнуть. А хочется броситься куда-то в ноги и молить остаться. Но это унизительно. Глупое сердце может и большое, но рациональное сознание Антон ещё не полностью потерял.
Арсений мнётся на месте, смотрит так пристально, словно не может глаз отвести. Наверняка Антон выглядит просто ужасно — помятый, с опухшим лицом, с кругами под глазами. Арсений же всегда выглядит чудесно.
Он хватается за ручку, приоткрывает дверь, и Антон молит самого себя остаться на месте. Молит молчать.
— Тебе идёт, — кивает Арсений, улыбаясь в этот раз так грустно, что это совсем не похоже на улыбку. Его глаза проходятся по чёрной ткани толстовки. Антон не находится с ответом, но этого никто и не ждёт. Арсений закрывает за собой дверь и исчезает вновь.
Вдох-выдох. Глубокий вдох-медленный выдох. Антон пытается прийти в себя, сжимая ткань пальцами так сильно, что они белеют и начинают покалывать. Спокойно не получается даже подумать. Он ощущает лишь катящиеся тёплые капли по лицу, но не осознаёт, что плачет.
Садится перед стиральной машинкой. В ней немного темных вещей, которые надо постирать. Возможно, это знак от вселенной. Или ужасно удачное стечение обстоятельств.
Антон нервно стягивает с себя толстовку и запихивает ее в стиральную машину. Каждое движение наполнено искрящимися эмоциями, которые сжирают изнутри. Ему хочется кричать, хочется расплакаться в голос, хочется задохнуться от ощущаемых эмоций.
Хочется перестать быть собой.
Может Арсений сможет вновь полюбить его, если он будет кем-то другим? Может просто он сам таков, что любить его невозможно? Может так и должно было случиться с самого начала?
Порошок, выбрать режим, пуск.
Шум от начала работы будто щелчок. Будто возвращение на землю. Машинка гудит, набирает воду в кабину, словно издеваясь. Антон отчетливо видит до боли важную вещь.
Каждый шум из машинки — словно удар. Болючий, оставляющий синяки. Он вдыхает, но словно воздуха нет. Каждый вдох через рот громкий, такой тяжёлый. Это правильно — постирать ее. Оставить Арсения позади, постараться начать жить дальше. Потому что он к нему не вернётся. Потому что Арсений счастлив. Потому что он знает, что не любит Антона.
Осталось только разлюбить Арсения. Осталось только заткнуть кричащее сердце. И мозг, что, словно предатель, подкидывает счастливые моменты.
Первый поцелуй, первый сон вдвоём, первый секс. Первый совместно приготовленный ужин, первая годовщина, первая ссора.
Первое «я люблю тебя». Первое «и я».
Последнее «я перегорел».
Антон прикрывает глаза — за что? Что нужно сделать, чтобы перестать чувствовать себя вот так? Каждый шум воды бьет наотмашь. Он жмурится до белых всполохов перед глазами, сжимает руки в кулаки до боли, сжимает зубы до сведенной челюсти. Но оно не исчезает, а лишь усиливается.
Одним движением распахивает дверцу — быстро и резко, чудом лишь не ломая ее. Выхватывая мокрую ткань и прижимая к себе.
Голой кожей к ткани. Мокро и холодно. Больно и обидно. Страшно и одиноко.
— Сука, — выдыхает он во влажную ткань, упираясь лбом в пластмассовый бок стиральной машинки.
Она кричит и пищит об открытии дверцы, но плевать. На все плевать.
Он не станет ее стирать.
________
— Он пришёл в офис никакой, — говорит Дима по телефону на обеденном перерыве.
Антон нервно сглатывает, переворачиваясь на другой бок. Кажется, вчера он выплакал все слёзы на жизнь вперёд.
— Вчера заходил, — хрипло говорит он, прижимая телефон ближе к уху.
— Зачем?
Слышно, как Дима щёлкает зажигалкой и затягивается. Антон решает последовать его примеру и вылезает из тёплой кровати на холодный балкон.
— Забирал что-то из кремов и подобной херни.
— И вы погавкались?
— Нет, с чего бы?
Дима хмыкает, затягиваясь вновь. В одной толстовке стоять холодно, босые ноги моментально мерзнут, но это все не так важно. Антон вытягивает из новой пачки сигарету и поджигает ее.
— А че он тогда такой убитый?
— Это ты не меня спрашивай.
Арсений пришёл на работу не в идеальном виде? Да быть такого не может.
— А в плане… убитый? — все же интересуется он, заранее жалея.
— Опухший, помятый весь. В столовке бухгалтерия только и делает, что перешептывается. Все же всегда такой с иголочки, а сегодня…
— Странно.
Дима мычит в знак согласия, слышно проезжающие машины и говорящих в отдалении людей.
— Может после вчерашнего?
— Да ниче и не было, Поз. Он же должен бегать счастливый, словно в жопу ужаленный. Свобода, все дела.
— А ты что, на привязи его держал, что ли? — посмеивается он, но тут же серьезно добавляет. — Стой. Не отвечай, а то я боюсь услышать что-то кроме «нет».
Антон смеётся тоже — глухо, кратко, но смеётся. Нет, такое с Арсением они не практиковали, хотя тот мог иногда придумать что-то эдакое. Например, один раз он решил, что хочет попробовать секс в публичных местах. Долго уговаривал, пока Антон не сдался и чуть не умер потом в туалетной кабинке какого-то бара. От смущения, адреналина или возбуждения — он так и не понял. А Арсений потом сидел и так довольно улыбался, что Антон зарекся ходить с ним в публичные места.
— Я не знаю, Дим. Все было отлично, а потом он просто… выдал все это и ушел.
— Тогда я не понимаю. Если все было так радужно-ванильно, то что не так?
Хотел бы Антон знать.
— Говорю же — все было супер. Потом он нагрузился чем-то после корпоратива и не стал говорить, что случилось.
— Может там что-то случилось? Вы не ссорились?
Антон вспоминает весь вечер, прокручивая момент за моментом, но нет. Они даже особо вместе не стояли — чтобы подозрений не вызывать.
— Нет, точно нет. Провалов в памяти нет, а я ничего даже близко подобного не помню.
— Но что-то же случилось тогда.
Дым горчит на языке, а мозг отказывается думать. Антон пытается понять, что мог сказать, может мимоходом, что так обидело Арсения, но ничего не всплывает. И вдруг в голову приходит просто отвратительная мысль. Руки сжимаются в кулаки автоматически.
— Может он встретил там кого-то, — тихо и нервно говорит он, закуривая вторую.
Это бы все объяснило. Вообще все. Но от одной этой мысли все органы скручиваются в узел и лезут по глотке наверх.
— Это как-то… — задумчиво тянет Дима.
— Но это самое логичное объяснение. И съехал он не к другу, а к… кому бы то ни было.
— Арсений не похож на человека, который так бы сделал.
Дима прав — не похож. Но что тогда? Что, блять, могло произойти, если не это?
— Если бы, блять, я только был рядом с ним тогда, я хотя бы не ломал сейчас себе голову и не загонялся.
— Так узнай?
Антон хмурится — в плане?
— Это как сделать? Мысли его прочитать?
— Шаст, не тупи. Поспрашивай его коллег-экономистов, ты все же главный менеджер. Они тебя знают.
— Они сразу скажут Арсению. Я не хочу этого. Плюс, я в отпуске.
В трубке раздаётся звук шагов и приехавшего лифта.
— Спроси ты, — просит Антон. — Ты менее… подозрительный.
— В какие вещи ты меня впутываешь… — бурчит Дима, не отказывая. — Все, я в лифте. Че узнаю — расскажу.
Антон лишь благодарно улыбается, слушая гудки.
До второго звонка не получается сделать ничего — волнение так и бегает электрическими зарядами по телу. Он пытается успокоить себя, отмахивается от идеи позвонить самому. В конце концов, он же не думает, что коллеги, которые просто сидят со скрытным Арсением в одном кабинете, расскажут Диме что-то, что прольет свет на произошедшее?
Это не Нэнси Дрю на компе, где один малознакомый персонаж всю важную информацию для сюжета рассказывает, а реальная жизнь. И обнадеживать себя не стоит. Но Антон все равно нервно расхаживает по квартире, выпивает три бутылки пива и скуривает ещё, кажется, пол пачки.
М-да, он точно на своём дне. В грязной одежде, с грязной головой, немного пьяный, пропахший никотином до костей, ждёт звонка с информацией про бывшего. Прямо новое дно, нужно отметить потом. В холодильнике уже три раза сдох тот самый ужин в кастрюле, в раковине не мытая неделю посуда, высохшая уже одежда так и висящая на сушилке все ждёт возвращения на полки.
А Антон ждёт звонка — телефон носит с собой и на балкон, и в туалет. Глупости, да и только, но что поделать, если он такой?
Дима звонит под конец рабочей смены.
— Антон.
— Да? — звучит слишком нервно, словно Антон только и ждал этого звонка весь день (так и было, но знать никому не обязательно).
— Я поспрашивал так… невзначай и чуть не получил в нос. Ради тебя. Учти это, я хороший друг.
Антон даже теряется на несколько секунд.
— В плане «чуть не получил в нос»?
— Матвиенко. Знаешь такого? Он в пиар-отделе работает. Они с Арсением друзья ещё с их прошлой работы.
Он перебирает в своей голове знакомые лица, наконец припоминая бородатого парня с хвостиком, что иногда сидит в столовке с Арсением. Арс про него изредка зарекался, но так никогда и не знакомил.
— Да, знаю.
— Ну так вот, — говорит Дима, щёлкая зажигалкой.
Антон усмехается — у них с Димой одна зависимость на двоих.
— Он подошёл ко мне в кабинет, вывел в коридоры и наорал так, словно я всю его семью замочил. Видимо, кто-то из экономистов, которых я спрашивал, все же проболтался.
— Что говорил?
— Видимо, он в курсе насчёт вас, — выдыхает Дима. — Потому что я удивлён, что ты ещё жив, ведь за наш короткий диалог он проклял тебя раз сто.
Антон хмурится, нервно сглатывая.
— Да за что?
— Хер его знает, братан. Все, что я узнал, это то, что ты «пиздабол», «обманщик», «конченый ублюдок» и «ахуевший экспериментатор, которого в аду будут ебать в жопу все демоны сразу». Многое не говорит, но ты явно о чем-то напиздел.
— Но такого не было! Я не врал Арсению!
Дима на том конце трубки хмыкает, шумя ключами. Видимо, садится в машину.
— И живет он у него.
— Как ты это понял?
— Исходя из угрозы «если он придёт к Арсу, я ему глаз на жопу натяну и не посмотрю на то, что это моя квартира, прямо там угрохаю. Передай ему это».
Антон устало вздыхает — и что это все такое? Да когда он успел наврать Арсению? Да ещё и нажил себе какого-то совсем злобного врага.
— Да что это все значит…
— Не знаю, Антох. Клининг нынче дорогой. А уж с услугой «не замечаем ваши преступления в квартире» наверное, просто неподъёмный.
— Смешно, Поз. Просто ахуеть как.
В ответ на том конце провода устало вздыхают.
— Ладно, прости. Я знаю, что это важно для тебя. Но я бы не шёл никуда на твоём месте, парень совсем неадекват.
— Но Арсений думает, что я ему наврал. И решил даже не говорить об этом. Напиздел что-то про это своё выгорание. Я нихуя не понимаю.
— Братан, я тут совсем не помощник.
Антон кивает сам себе и набирает побольше воздуха в лёгкие. В голове тысячи мыслей, догадок, но каждая абсурднее предыдущей.
— Спасибо, Поз. Дальше я сам. Ты меня очень выручил.
Дима на том конце чуть слышно усмехается.
— Если тебе там все же набьют лицо, пригоняй ко мне. Льдом поделюсь.
Договорились.
***
Антон чувствует себя полным дураком, когда едет в такси с нелепыми розами в руках. Таксист поморщился при виде него от запаха алкоголя, еле заметно, но все же. В целом, одобрение его персоны таксистом — последнее на уме прямо сейчас.
Адрес Матвиенко он знает. Все же есть преимущества в должностной позиции. Насколько это этично — пользоваться данными сотрудников в личных целях, — уже другой вопрос. И ответ на него он даст потом. Не сейчас.
Он все ещё в толстовке и растянутых спортивных штанах. На улице не тепло, поэтому он выпрыгивает из такси со скоростью света, пытаясь успеть за человеком, заходящим в подъезд.
К счастью, милая девушка придерживает ему дверь. Увидеть на ее лице отвращение не хотелось, поэтому он, как дурак, поперся по лестнице пешком на восьмой этаж.
Что же, зато больше времени обдумать, что сказать. Но на деле он лишь хочет узнать ответ: почему же Арсений ушёл? И если здесь как-то замешано вранье, то какое именно? Может они не поняли друг друга?
С каждым пройденным этажом идея с розами кажется все более тупой и нелепой. Арсений их даже не примет, скорее всего. И этими самыми шипастыми стеблями Антон и получит по лицу. Всегда мечтал о крутом шраме, что сказать.
Постучаться страшно. Он стоит перед дверью, всматривается в ее поверхность. Увидеть Арсения — волнительно. Получить по лицу от его друга — ещё волнительнее.
Но… что терять? Матвиенко может постараться, но больнее, чем Арсений, он уже не сделает.
Антон нажимает на звонок боязно, осторожно. Отшагивает назад на всякий случай. Шаги с той стороны двери заставляют нервно сглотнуть. Дверь распахивается резко.
— Антон?
Арсений выглядит ужасно грустным — у него красные глаза, потерянный взгляд и нервозность, исходящая от него буквально волнами.
Первое желание — притянуть его в объятия, успокоить, спросить, что не так. Сделать все, чтобы он перестал выглядеть таким потерянным. Но сейчас он не имеет такого права. Поэтому лишь стоит неподвижно на месте.
— Привет, Арс, — выдыхает он, прижимая розы к груди смущённо.
— Что… что ты хочешь?
Это совсем не тот же Арсений, что приходил к нему недавно. Это совершенно иной Арсений — словно сжавшийся в размерах.
— Какого хрена? — слышится из-за спины низкий голос, а потом появляется темноволосый низкий парень.
Матвиенко.
— Я просто…
— Уебывай, — отрезает тот. — Давай-давай, разворачивайся и пиздуй.
— Я хочу поговорить с Арсением.
Арсений молчит, смотрит куда-то в пол, словно его тут и нет.
— Он не хочет с тобой говорить.
— А это я у него спрошу! — взрывается Антон, шагая вперёд и смотря на Матвиенко сверху-вниз. — Не маленький мальчик, уж. Сможет сам со мной поговорить.
Матвиенко тоже делает шаг вперёд — Арсений остаётся позади него.
— Блять, пиздуй отсюда, парень, — шипит он. — Я тебе эти цветы в жопу запихну сейчас, понял?
Внутри разгорается злость — ярко-красная, застилающая глаза. И если бы не небольшое опьянение, то Антон бы с ним справился. Но карты сегодня сложились иначе.
— Пошёл-ка ты нахуй, слышишь?! Ты вообще к этому отношения не имеешь.
— И ты больше тоже отношений не имеешь, понял? Кусок говна, как тебе только наглости хватило явиться?!
Разводить скандал на лестничной площадке — тупая идея. Но все происходящее бесит до нервного тика.
— Да что я сделал-то, блять?! Хули ты меня обвиняешь в чем-то! Если Арсению есть, что мне предъявить, то я слушаю.
У Матвиенко во взгляде презрение и ярость — кажется, что сейчас реально въебет по самое не хочу.
— Арсению есть, что тебе предъявить, уебок. Но у него больше уважение к себе, чем ты думаешь. Тратить время на таких ебучих змей, как ты, он не станет.
— А может Арсений сам мне это скажет?!
От громкого крика тот сжимается весь, отступая обратно в квартиру мелкими шажками. Антон с Сережей переводят взгляды на него. Хочется тут же вернуться назад во времени и сбавить тон.
— Арсений, прости, — жалобно говорит он, проглатывая непрошеные громкие слова. — Я просто хочу понять, что случилось.
— Ты случился, — отвечает ему Матвиенко гораздо тише, но все ещё с четко читаемым отвращением.
Антон решает просто не отвечать ему.
— Ты сказал, что я не при чём. Что дело в тебе. Но тут выясняется, что я пиздабол и обманщик. И я не понимаю, где правда. Просто скажи мне, как есть, слышишь?
Но Арсений будто и не слышит его. Зато Серёжа — слышит.
— Последний раз говорю…
— Я люблю тебя, Арс. Пожалуйста, поговори со мной, — просит он отчаянно, совсем не переживая, насколько жалко это звучит. Все равно уже.
Арсений дергается и поднимает глаза. Антону кажется, что он никогда не видел его таким грустным.
— Все, уходи. Ты делаешь ему больно, — чеканит Серёжа, несильно отпихивая его от двери.
Но ему наплевать на Серёжу. Тот может хоть бить его, он все равно от Арсения глаз не оторвёт.
— Прошу тебя, я ничего не понимаю.
Арсений поджимает губы, словно вот-вот расплачется, и Антону больно от одного этого вида. Физически почти что.
— Ещё одна фраза и я бью тебя, отвечаю.
Не страшно. Вообще. Все равно. Плевать. Если так можно получить ответ, то ладно.
Арсений мягко мотает головой. Смотрит прямо в глаза. И произносит лишь одними губами: «уходи». Четко так, понятно, что всего лишь пять букв выбивают весь воздух из лёгких. Словно кто-то в солнышко ударил, как в детстве, когда школа на школу дралась за гаражами.
— Возьми цветы, пожалуйста, — шепчет он, но Арсений вновь опускает взгляд и отшагивает ещё глубже.
Серёжа делает предупреждающий шаг, и Антон знает, что следующее его действие — замах.
— Я положу их здесь, возле двери, — говорит он, все еще смотря только на Арсения и отшагивая к лифту. — Забери их, пожалуйста.
Никто ему не отвечает. И, поборов волну разочарования и обиды, он кладет их медленно на пыльный пол подъезда. Шагает назад к дверям лифта спиной.
— Прости меня, Арс. Что бы там ни было. Я люблю тебя. И никогда не хотел делать тебе больно.
Кажется, что каждая клеточка его тела устала. Смертельно устала. Он садится на лавку возле подъезда, утыкаясь лицом в ладони и медленно выдыхая. На улице холодный ветер забирается прямо под одежду, заставляя посильнее сцепить зубы. Обратно в квартиру не хочется. Ничего особо не хочется. Кричать и плакать тоже больше не хочется. Да и сил нет.
Он вызывает такси к дому Димы.
______
Дима говорит, что все будет хорошо. Он говорит, что Арсений остынет и поговорит с ним.
Антон кивает, но не верит. Конечно он не верит! Потому что Арсений сказал «уходи». Потому что Арсений при виде него был на грани слез. Потому что Арсений не сказал «останься».
Дима говорит, что боль пройдёт. Дима сжимает его плечо и молчит, пока Антон плачет без звука, положив устало голову на его плечо.
Антон говорит: «спасибо». И уезжает домой под вечер следующего дня, потому что уже засиделся.
Дима говорит: «оставайся». Но Антон знает, что это уже слишком. Поэтому не остается.
Ему нужно прийти в себя до понедельника, чтобы выйти вновь на работу. Так взять себя в руки, что если они увидятся с Арсением в столовой, не упасть на землю безжизненной куклой, а пройти мимо.
В общем, много дел. И мало сил. Но кто его спрашивал, верно? Такси едет медленно, потому что вечерние пробки. Он даже рад — дома удушающе одиноко. До тошноты.
Город светится и шумит, словно ничего и не произошло, а Антону казалось, что все остановилось. Это не так. И это, наверное, самое тяжёлое. Машина останавливается у подъезда. Антон благодарит водителя и выходит на свежий воздух. Посидеть бы на скамейке, да холодно. Проще уж на балконе.
Домофонная дверь приветственно пиликает, лифт знакомо шумит, а вот сидящий под входной дверью в квартиру Арсений это что-то новое.
Сначала Антону кажется, что он бредит. В какой вселенной после вчерашнего может сидеть на полу в коридоре Арсений, прижимая к себе свою кожаную сумку? Но ни через шаг, ни через два он не исчезает. Лишь только поднимает глаза и встаёт с пола, отряхивая пальто.
— Привет, — говорит он так тихо, что Антон думает, что ему это лишь послышалось.
— Привет, — отвечает он, открывая дверь и пропуская Арсения вперёд.
Он не оставит его в коридоре сидеть. Тот неловко разувается, вешает пальто, и стоит посреди коридора, словно не жил в этой квартире два года. Антон не хочет даже думать, что в этот раз решил забрать Арсений. Толстовку? Он даже под прицелом пистолета ее с себя не снимет. Несмотря на то, что она уже давно не пахнет, как он. Но это не так важно.
— И долго ты ждал?
Арсений аккуратно кладёт сумку на тумбочку, переминается с ноги на ногу. Смотрит куда-то в стену.
— С час.
— Почему не позвонил?
Жмёт плечами. Не знает. Что же, хоть кто-то ещё не знает что-то, помимо Антона. Раздражение начинает разрастаться, но Антон лишь вдыхает поглубже, стараясь ему не поддаваться.
— Что хотел?
— Поговорить.
Хочется ответить: «а почему не вчера?». Хочется рассмеяться. Или расплакаться. Но вместо этого он лишь кивает и идет на диван в зале. Арсений тенью следует за ним. Это неловко — вот так сидеть, на двух противоположных концах дивана. Раньше могли и друг на друге, и вплотную. Сейчас все иначе.
— Прости за вчерашнее, — говорит Арсений, поджав под себя ноги. — Серега хороший друг, просто иногда выходит за рамки.
— Это мне не стоило приходить, все в порядке, — отвечает Антон, перебирая нервно пальцами. — Ты ясно дал понять, что не хочешь меня видеть, а я не послушал.
Еще никогда не было так неловко говорить с Арсением. Так… неуютно. Арсений для него и есть уют. Ну, или был. Вся ситуация кажется из ряда вон.
— Я… просто не понимаю одного: зачем ты это делаешь? — говорит тихо Арсений с разочарованием в голосе.
Антон поднимает брови — вот как?
— Ты не один не понимаешь, если что. Я тоже в замешательстве от твоего поведения.
Арсений тушуется, вжимаясь в диван еще сильнее, будто пытаясь врасти в ткань. И молчит.
— Арс, — мягко выдыхает Антон, прикрывая глаза на секунду. — Просто… расскажи мне, ладно? Давай это обсудим. Я клянусь тебе, что никогда не лгал.
— А себе?
Это ставит Антона в тупик. Что это ещё значит? Он недоуменно моргает, хмурясь и пытаясь высмотреть в чужом лице хоть какой-то намек на произошедшее.
— Что ты имеешь в виду? Арсений, я правда не понимаю.
— Там, на корпоративе. Я слышал все. Когда вы говорили с Димой в курилке.
Антон мечтает о ведре с холодной водой, которое можно вылить на свою голову, потому что он в замешательстве. О чем Арсений? Что они такого обсуждали? Господи, мозг сейчас взорвется. Он подсаживается ближе, натягивая рукава толстовки на самые кончики пальцев. Кажется, ещё пара таких заявлений, и он начнёт нервно смеяться.
— Что ты слышал? Арс, да что я такого сказал там?
Арсений набирает воздуха в лёгкие, переводит взгляд на Антона. От прямого зрительного контакта кажется, что все вокруг замирает.
— Про девушку. И что все остальное лишь «развлечение», — выплевывает он, морщась. — Что я для тебя развлечение, но потом всегда есть запасной план, да? Нормальная жизнь, отношения, о которых можно рассказать родителям, брак, дети. Это удобно, Шаст. Отличный план.
— Да это полный бред.
— Я слышал! — взрывается Арсений, вскидывая руками. — Не смей врать. Я все слышал, а тебе даже сейчас не хватает смелости это признать.
Антон судорожно пытается вспомнить хоть что-то, но в голове ничего нет. Он обессилено вздыхает и прикрывает лицо руками.
— И Дима тоже хорош. Нихуя мне не сказал, хотя знал все. Никогда бы не подумал, что он настолько отвратительный человек.
Голос у Арсения уставший, выцветший будто. Но все его слова просто не имеют смысла.
— Такого никогда не было. Ты никогда не был для меня просто развлечением. Ты же знаешь, что это бред, Арс. Я тебя люблю и…
— Прекрати это говорить, — отрезает он громко и злобно. — Это просто… высшее лицемерие. Я тебе доверял. Я тебя любил, черт возьми, а это всего лишь развлечение для тебя перед жизнью в браке. Перед жизнью в безопасности и без осуждения.
Хочется биться головой об стенку. Хочется просто хотя бы понять, о чем вообще говорит Арсений. Потому что ни слово не правда. Ни одно. А потом его ударяет. Точно.
И хочется рассмеяться. И расплакаться тоже. Боже, какая херня.
— Там был Стас. Там был ебучий Стас, а ты его не видел, да? — выдыхает Антон, отнимая руки от лица.
Арсений тут же теряется — вся его уверенность пропадает в секунду.
— Стас?..
— Да, в курилке. Там был Стас. И ты его не увидел, потому что он стоял за углом, возле стены. Видел лишь меня и Диму.
От глупости ситуации в горле искрится нервный смех. Да какая же это все херня, боже. До боли смешная.
— Потому что мы говорили о тебе с Димой. Я… думал насчёт того, чтобы попросить тебя познакомиться с моими родителями. А там был Стас. И он услышал лишь часть. И начал расспрашивать.
У Арсения глаза словно блюдца — большие и напуганные.
— И я спизданул какое-то имя женское, первое пришедшее в голову. А он так посмотрел странно. Оказывается, мы с ним неделю назад говорили о похожей херне, а я тогда сказал другое женское имя. И пришлось придумать, что я в свободных отношениях сразу с двумя. И мы развлекаемся так. Но это все временно, потому что потом я хочу взять одну из них замуж и зажить обычной жизнью. Это ты слышал, да?
— Я… не… — теряется Арсений, пытаясь найти хоть какие-то подходящие слова, но не может.
Антон смеется на грани настоящей истерики.
— И вместо того, чтобы спросить у меня, что за херня, ты решил, что я веду двойную жизнь в тайне от тебя. А Дима меня покрывает, да? Арсений, это просто смешно.
Но Арсений все ещё молчит, пытаясь проанализировать сказанное. Он выглядит, как поломанный компьютер, у которого застыла загрузка.
— И зачем-то сказал, что выгорел. Хотя мог назвать и эту причину.
— Я хотел, чтобы у тебя была нормальная жизнь, — шепчет Арсений, словно вместе с пониманием потерял и силу голоса. — Дети. Брак. Отношения, которые не надо скрывать. А значит, что не со мной. Чтобы ты был счастлив.
— Но я был счастлив! С тобой! И вместе с тобой у меня нормальная жизнь! — восклицает Антон, выскакивая с дивана.
Ему срочно нужно выйти и подышать воздухом, потому что от накипающего раздражения он вот-вот лопнет. Всего лишь не увидел человека за поворотом, и случилось это. Все истерики и боль — хуйня, которая случилась лишь из-за недопонимания. А стоило лишь поговорить в тот вечер.
Арсений падает лицо в ладони, сжимаясь всем телом, будто пытается исчезнуть. Жалеет.
— Тебе нужно было лишь спросить, — холодно говорит он, пытаясь успокоить себя. — И этого бы всего никогда не случилось.
— Прости… — хрипит он куда-то в свои ладони.
Антон прикрывает глаза — он не хочет на него злиться. Он хочет, чтобы все было, как раньше. Нужно лишь остыть. Он накидывает ветровку.
— Я пойду на улицу. Мне нужно… время, чтобы выдохнуть.
— Не уходи, — просит Арсений тут же, вскакивая с дивана и подлетая к Антону и вцепляясь в ткань ветровки, начиная тараторить. — Пожалуйста. Я ошибся, я дурак, Шаст, да, я знаю, прости меня.
Но Антон застегивает ее, надевая кепку и накидывая капюшон. Он не железный. Арсений выглядит испуганно. Он смотрит своими глазами с такой просьбой, что сердце в груди екает.
— Я люблю тебя, — шепчет Антон, наклоняясь и оставляя невесомый поцелуй на лбу. — Я сильно тебя люблю. Ничего не поменялось, клянусь. Я вернусь, и все снова будет хорошо, слышишь? Просто… дай мне пару часов.
В голубых глазах стоят слезы, а пальцы все не отпускают ткань.
— Не бросай меня, — шепчет Арсений жалобно.
Но Антон не может. Правда не может. Не сейчас. Поэтому он открывает дверь и улыбается самой мягкой улыбкой.
— Никогда, Арс.
______
То, как громко смеется Дима, даже обижает немного. Но в целом, Антон его понимает.
— Это… что-то из разряда комедий, конечно! — хохочет он, приподнимая бутылку пива в воздух.
Арсений сидит весь красный, зардевшийся, не смотрит на смеющегося Димку. Но сжимает руку Антона под кухонным столом. Крепко, словно сломать пытается.
— Если пропустить моменты двух ужасных недель, то можно и так назвать, — хмыкает Антон.
— Это правда нелепо.
Как же Антон с ним согласен.
— Прекратите, — тушуется Арсений, протягивая руку за сыром косичкой. — Я уже сто раз извинился. Сто раз в кубе, ну правда. Хватит дуться.
— Никто на тебя больше и не обижается, — отвечает Антон, выхватывая из чужих рук закуску.
— Звучит, будто все еще держишь обиду.
Антон улыбается. Он, честно говоря, в последнюю неделю не может перестать этого делать. С самого заезда Арсения обратно, наверное.
— Нет, Арс. Правда. Честное пионерское.
— Но мне ты должен поход в бар! И пойдёшь вместе с нами, — говорит Дима, вставая со своего места. — Даже не буду слушать возражения. Шаст, курить пойдёшь?
Но Антон лишь мотает головой. Арсений на новое обязательство бурчит что-то себе под нос, отпивая вино из своего бокала.
Антону, если честно, все ещё плевать на футбол. И на все остальное тоже. Он тянется вперёд, оглаживая чуть щетинистое лицо и улыбаясь во весь рот.
Арсений прижимается своими губами к его без вопросов, жадно и требовательно. Сразу же раскрывает рот, проходясь языком по кромке зубов.
Это просто великолепно — Антон подхватывает тут же, обхватывая лицо уже двумя руками. Чужой горячий язык орудует у него во рту, снося крышу. Арсений на вкус как сладкое вино. Он целует глубоко, до спертого дыхания и звездочек перед глазами. Останавливаться не хочется совсем. Но Дима не оценит рейтинговую сцену на столе прямо перед своими глазами.
— Когда Дима уйдёт… — шепчет Арсений ему в губы, прижимаясь лбом ко лбу.
— Я понял, — улыбается Антон, вновь обхватывая чужие губы своими.
Наверное, после двух нелепых недель, все кажется ярче и острее. Он понял, что будет, если Арсений от него вправду уйдет. И это отвратительно. И каждый поцелуй, каждые касания кажутся в разы приятнее.
Арсений кладет голову на его плечо, прижимается мягко губами к шее, больше щекотно, чем приятно. Его теплое тело под боком кажется самой правильной вещью. Лучше, чем даже в самой теплой толстовке.
— Ненавижу февраль, — шепчет Антон в тишину комнаты.
Арсений на его плече лишь слабо кивает, сплетая пальцы рук с ним под столом.