Archive of Our Own ^beta

14 ///

Они с Артуром таскают воду из реки, помогая Мисс Гримшо с готовкой, когда до них доносятся крики. Первая мысль, которая посещает Джона — это, что пока их не было, кто-то напал на лагерь. «Лагерь» — это, конечно, громко сказано: у них на пятерых всего один шатер и две палатки, но от этого становится еще страшнее, потому что их чертовски мало , чтобы дать отпор кому-то серьезному. И судя по тому, как Артур меняется в лице и едва не опрокидывает ведра с водой на Джона, он думает о том же. 

Когда они врываются в лагерь, Джон даже не успевает понять, что случилось. Артур заслоняет его своей спиной, закрывая весь обзор, а потом толкает его в сторону, рявкая на него, чтобы он бежал за Сьюзан. Чем Мисс Гримшо может помочь, если на лагерь напали, Джон не очень понимает, но не смея ослушаться Артура, он бежит к ней со всех ног, едва не пропахивая носом землю, зацепившись ногой за корень. От падения его спасает упругая грудь Сьюзан Гримшо.

— Молодой человек, — грохочет она, удерживая Джона за плечи, —  я отправила вас за водой четверть часа назад!..

Явно собираясь разразиться воспитательной тирадой, она набирает в грудь побольше воздуха, и та, кажется, становится еще больше. Джон на секунду даже зажмуривается, впечатленный ее размерами. Он чувствует себя смущенным и беспомощным, не зная, как объяснить, что случилось, потому что он даже не знает , что собственно случилось. 

— Там… я… мы… что-то случилось, — бессвязно выдает он.

В подтверждение его слов до них доносятся глухие окрики Артура, словно он пытается кого-то успокоить, но ни стрельбы, ни ржания обеспокоенных лошадей, ничего такого, что должно сопровождать нападение на лагерь, не слышно. А может Джон просто оглох от собственного испуганного сердца, долбящего в груди.

— Понятно, — резюмирует Мисс Гримшо, вытирая руки о фартук. У нее даже не меняется выражение лица, она только раздраженно сдувает со лба выбившуюся из прически прядь волос и скрывается под навесом. — Помоги пока Артуру. Я сейчас.

Джон страдальчески хмурится, чувствуя себя идиотом, потому что он нихрена не понимает. Чем он может помочь Артуру? Его обычно заталкивают куда-нибудь за камень, когда начинается пальба, словно он какой-то сопляк, хотя ему уже четырнадцать! У него даже есть настоящий ковбойский револьвер, подаренный Хозией! Красивый, блестящий, с отделкой из черной стали и костяной рукоятью, и плевать, что ему запрещено его доставать без разрешения, но он у него есть! Он может постоять за себя и своих близких! И, возможно, это его шанс показать всем, чего он стоит!

Воодушевленный собственными мыслями, он несется обратно к Артуру, но он не успевает даже достать свой револьвер, потому что то, что открывается его взору заставляет его замереть на месте. 

— Какого черта…  — вырывается у него. 

Он неверяще смотрит на занесенный кулак Хозии, и вздрагивает, когда слышит, как тот встречается с челюстью Датча. Они возятся на земле, не замечая никого вокруг, и наносят друг другу такие страшные удары, что Джон испуганно отшатывается назад. 

Это не похоже на те драки, что вспыхивают в салунах, когда в них плещется несколько бутылок бурбона. Это не похоже на те драки, которые вспыхивают между Датчем и Артуром, когда они дерутся больше в шутку, чем всерьез. Это не похоже на ту возню, в которую Джон иногда вовлекает Артура, и которая всегда заканчивается валянием в траве и щекоткой. 

Хозия и Датч дерутся так, словно хотят друг друга убить.

Джон переводит ошарашенный взгляд на Артура, не зная, что делать. Но тот стоит, согнувшись в три погибели, зажимая разбитый нос и предупреждающе вскидывает ладонь, чтобы Джон не походил ближе. Он, вероятно, уже пытался их разнять, и если даже у него не вышло, то Джон тем более мало что может тут сделать. 

— Артур… — обеспокоено зовет Джон, присаживаясь рядом с ним на корточки. Он пытается заглянуть ему в лицо, но тот только раздраженно дергает плечом и сплевывает кровь на землю. Он пытается распрямиться и проморгаться, вскидывая голову к небу, и от того, как он морщится, Джон почти наяву чувствует, как ему больно. — Что случилось? 

За два года, что Джон с ними, он еще ни разу не видел, чтобы тут кто-то всерьез ругался друг с другом. Да, Датч часто повышает голос, когда Артур спорит с ним до хрипоты, но Хозия всегда является оплотом хладнокровия и невозмутимости. Он тот, кто сам всегда предотвращает любые конфликты, выступая голосом разума. Он предпочитает не использовать насилие, прибегая к кулакам и оружию только в крайних случаях — когда договориться не получается.

О чем они с Датчем не смогли договориться, остается только догадываться. 

— Когда мы уходили, они играли в домино, — хрипит Артур. — Понятия не имею, что случилось. 

Джон помогает ему распрямиться, ныряя под руку в качестве опоры. Вряд ли, конечно, разбитый нос Артура настолько опасен для здоровья, что ему нужна поддержка, но Джон неосознанно жмется к нему, просто не зная, как реагировать на происходящее. Странно видеть Хозию и Датча такими . Всегда отутюженные и франтоватые, как два городских пижона, чуть ли не отвешивающие друг другу реверансы, сейчас они выглядят как два взбесившихся диких зверя. Но если Датча, Артура или даже Мисс Гримшо в гневе Джон видел множество раз, то Хозию таким яростным он видит впервые.

— Хватит! — рявкает на них Артур, и Джон кричит с ним в один голос, но их никто не слышит. — Какого черта вы устроили?!

Датч ревет, как медведь, пытаясь скинуть Хозию с себя, но тот не сдвигается ни на дюйм, прижимая его к земле и молча нанося удар за ударом, разбивая ему лицо. Датч выше, шире в плечах и тяжелее, но он словно не справляется с напором ударов, что сыплются на него сверху. 

— Артур, он его убьет, — перепугано шепчет Джон, цепляясь за его рубашку. 

Хозия хоть и уступает Датчу в размерах, но он старше. У них с Датчем та же разница, что и у Джона с Артуром — около десяти лет. У Хозии больше опыта, больше силы и, судя по всему, больше ярости. Он все еще молод и зол, и драться Датчу с ним сейчас это все равно, что Джону драться с Артуром — это самоубийство. 

Джон вздрагивает, вжимаясь в Артура, когда прямо над ухом раздается оглушительный выстрел.

Хозия замирает с занесенным кулаком, и Джон ловит его затуманенный яростный взгляд, который, впрочем, очень быстро проясняется, стоит Сьюзан перезарядить дробовик и наставить его ему в лоб. 

— Хозия Мэттьюз! — ревет она. — Слезь с него!

Хозия не шевелится, обводя взглядом всех присутствующих. Он смотрит так, словно никого не узнает и выглядит абсолютно пьяным, хотя Джон уверен, что он сегодня не притрагивался к бутылке. Хозия даже, кажется, замечает Датча под собой, только тогда, когда тот стонет и слабо пытается его от себя оттолкнуть. Когда Сьюзан все-таки не выдерживает и пихает его в плечо, Хозия, словно приходит в себя и сваливается с Датча, отползая от него подальше. Он переводит взгляд на собственные разбитые руки, и Джон видит, что они трясутся.

— Артур, помоги мне! — зовет Сьюзан. 

Датч стонет, когда его поднимают. У него разодран жилет, вся рубашка залита кровью, а на лице живого места нет — смотреть страшно. Джон провожает его беспомощным взглядом, когда Сьюзан с Артуром уводят его в шатер.

Хозия тоже смотрит им вслед, так и оставаясь сидеть на земле, и когда Джон встречается с ним взглядом, он видит в его глазах боль и усталость, но там нет ни капли сожаления.

— Джон, принеси чертову воду! — кричит Сьюзан из шатра, и Джону ничего не остается, кроме как оставить Хозию одного, бросив на него извиняющийся взгляд, и направиться на поиски ведер, которые они с Артуром так и не донесли до лагеря. 

Брошенные ведра оказываются все опрокинутыми, и Джон страдальчески вздыхает — ему опять придется лезть в гребаную воду и надеяться, что его не снесет течением. Но не успевает он подхватить ведро, как второе у него прямо из-под носа утаскивает Хозия.

— Пойдем, — он легко подталкивает его в сторону реки. 

Они спускаются в тишине, но Джона буквально разрывает от любопытства. Что могло такого, черт возьми, случиться, что они с Датчем подрались?

— Почему вы подрались? — не выдерживает он, когда они оказываются на берегу.

Хозия стоит с пустым ведром по колено в воде, и его светлые, но уже тронутые сединой волосы, торчат в разные стороны, а на скуле назревает фингал, и он молчит так долго, глядя куда-то перед собой, что Джон уже думает, что ответа он не услышит. 

— Знаешь, малыш, — Хозия тяжело вздыхает, словно эти слова даются ему тяжело, — иногда драка — это единственный способ донести до оппонента то, что ты хочешь сказать.

Он зачерпывает целое ведро воды, а затем опрокидывает его на себя, словно разом хочет смыть с себя пыль, пот и кровь. Джона передергивает только от одной мысли о том, какая вода должно быть холодная. 

— Странно слышать это от тебя, — усмехается он, протягивая Хозии свое ведро, когда тот ставит перед ним свое наполненное. — И все же, из-за чего вы поругались?

Хозия вздыхает, заходя обратно в реку. 

— Сложно сказать, Джон.

— Ты всегда говорил, что нужно сперва попробовать решить все словами. 

— Есть вещи, которые ты не можешь объяснить даже самому себе. 

Джон, если честно, не очень понимает, что он имеет в виду. Хозия всегда говорит, что драки до добра не доводят, и Джон знает это не понаслышке — его папаша умер в одной такой драке, когда ему еще не было и восьми, так что он просто надеется, что такого в его жизни больше не случится.

— Ты напугал меня, — признается он, когда они возвращаются в лагерь. — Я думал, ты убьешь его.

— Я не убил бы его, — как-то горько усмехается Хозия. — Я слишком его люблю. 

Джон молчит, обдумывая эти слова. Ему кажется, что если ты кого-то любишь, ты не должен делать ему больно. 

Через несколько дней после этого Сьюзан почему-то собирает вещи из шатра Дачта и перебирается в свою палатку. Джон не знает, что случилось. Он предполагает, что, может быть, они тоже поругались, но они не выглядят так, как будто обижены друг на друга или разозлены. И когда Джон стеснительно уточняет у Сьюзан, все ли у нее хорошо и не нужно ли защитить ее честь, она громогласно хохочет и ласково треплет его по волосам, заявляя что все в порядке, просто так бывает, что чувства угасают.  

15 ///

— О, нет!

— О, да! — возбужденно смеется Джон, прыгая на Артуре. Но тот переворачивается на бок, и Джон с возмущенным воплем заваливается вместе с ним.

— Спи, — сонно хрипит Артур, прижимая его к себе.

— Ну, Артур! Ты обещал!

— Что?

— Мустанги!

— Какие к черту мустанги, Джонни…

— АРТУР!!!

— Ты не управишься с дикой лошадью, перестань. Купим тебе какую-нибудь старушку… — не открывая глаз, бормочет Артур, — или пони украдем…

— ПОНИ?!

Артур смеется на всю палатку, когда Джон выкручивается из его хватки. И, наверное, со стороны он выглядит взъерошенным и злобным как волчонок, но Джон не собирается еще один год оставаться без собственной лошади. Он натягивает себе на макушку шляпу Артура и показывает ему язык.

— Куда? — рявкает Артур, когда Джон утаскивает его лассо и удирает из палатки. — Марстон! Да, чтоб тебя… 

Хозия с Датчем смеются над ними все то время, что они носятся вокруг костра, пока Сьюзан не хватает Джона за ухо и в приказном тоне не велит Артуру помыть то, что раньше было Джоном Марстоном. 

После этого весь день идет коту под хвост. Сперва Артур затаскивает его в реку, заставляя помыться, потом Датч почти два часа пытает его, заставляя читать по слогам, а под вечер Хозия, словно всего этого не достаточно, пытается его подстричь, но Джон едва ли не визжит на весь лагерь и угрожает всем изваляться в грязи, если к нему прикоснутся хоть пальцем, так что его оставляют в покое, но весь оставшийся вечер он ни с кем не разговаривает, уходя подальше в поля, где раздраженный и несчастный он вытаптывает себе гнездо в траве и сидит там до тех пор, пока его не находит Датч. Когда Джон засыпает, он забивается от Артура в самый дальний угол палатки. 

Но когда следующим утром он просыпается, первое, что он видит, выбираясь наружу, это вороную лошадь, которую Артур старательно наглаживает щеткой. Ее шкура так блестит на солнце, что Джон слепнет. И эти слезы, выступающие на его глазах, определенно от солнца. Ну, или от ослепительной улыбки Артура, которую не может скрыть даже шляпа.

16 ///

— Он меня поцеловал! — позорно высоким голосом кричит Артур, тащя за собой ухмыляющегося Джона. Он вздергивает его за подтяжки, словно нашкодившего щенка за шкирку, и водружает перед Хозией с Датчем. Джон пытается укусить Артура за руку, чтобы выпутаться из его хватки, но сразу же получает подзатыльник.

— Ну и что? — скучающе тянет Хозия, завалившись на плечо Датча. Они курят сидя под деревом одну сигарету на двоих и выглядят так, как будто только что опять подрались. Но Джон только весело скалится — он знает, что они нихрена не дрались. — Он же от тебя без ума. Ты в его возрасте вообще целовался с Коппером. 

— Целовался! — усмехается Датч, передавая ему сигарету. — Он с ним даже ванну принимал! 

Он пихает Хозию локтем, и они оба разражаются смехом, а Артур делается почти таким же пунцовым, как жилетка Датча. 

— Ты Коппера не трожь! — шипит он, возмущенно тыкая в Датча пальцем. — Эта собака была умнее Марстона!

Хозия смеется так, что у него даже слезы на глазах выступают, а Датч почти что хрюкает от смеха. Не выдерживает даже Джон, болтаясь в руках у Артура и покатываясь со смеху. 

— Он уже не ребенок, — с каким-то отчаянием в голосе заявляет Артур, тряся Джоном перед их лицами. — Ему шестнадцать, черт возьми! Это ненормально! Он даже спит со мной в одной палатке. Что я с ним должен делать?!

— Подождать, пока он вырастет? — шутливо предполагает Хозия, за что сразу же получает тычок от Дачта. — Что? — смеется он.

— Ты еще поплачь! — шипит Джон, пытаясь вывернуться, чтобы пнуть Артура в колено. — Стукач! Отпусти меня!

— Датч, скажи ты ему!

— Джон, — со всей серьезностью начинает Датч. Он даже откашливается, но Джон не дает ему и слова вставить.

— Вы сами целуетесь! — выпаливает он, тыкая в них пальцем. — Я сам видел! 

Это единственный козырь в рукаве Джона, но он производит нужный эффект — Артур хватается за голову, Хозия давится сигаретным дымом и смеется на весь лес, а у Датча делается лицо ну в точь-в-точь как у Артура, когда Джон прижался к его губам своими. Кто ж знал, что они все такие нежные? Даже хозяйские девчонки с ближайших ферм и те посмелее.

— Да что со всеми вами не так?! — вопит Артур.

Джон, которого наконец-то перестают держать, с хохотом срывается с места.

— Я запрещаю тебе его целовать, Джон Марстон! Слышишь?! — несется ему вслед гневный вопль Датча и смех Хозии. — Я вообще вам всем запрещаю целоваться в лагере! Все слышали?!.. Какого черта ты смеешься, Хозия?! Это все ты виноват!

Сьюзан прячется за книгой, но Джон слышит, как она тоже смеется, когда он заваливается в палатку, пытаясь отдышаться — от смеха натурально болит живот, но стоит Джону только прикрыть глаза, как его вытягивают из палатки прямо за ногу. 

— Эй! Какого хрена, Морган!

— С этого дня ты спишь один! — рявкает Артур, выволакивая его наружу.

— Ты не посмеешь! — рычит Джон, но ему в лицо начинают лететь его вещи, и он чувствует, как вся та веселая энергия, что минуту назад была в нем, превращается во что-то темное. — Ты просто боишься! — шипит он на Артура, собирая свои пожитки и пытаясь скрыть за гневом собственное разочарование. Слезы предательски наворачиваются на глаза, и Джон мысленно успевает порадоваться хотя бы тому факту, что у него длинные волосы, за которыми можно спрятать лицо.

— Ты уже слишком взрослый, чтобы спать со мной, Джон, — уже чуть спокойнее говорит Артур, словно почуяв в нем эту нервную энергию.

— Но не достаточно взрослый, чтобы целовать тебя! — ядовито выплевывает Джон ему в лицо. — Я понял. Наслаждайся одиночеством, Морган. 

Он не желает даже слушать, что Артур хочет ему сказать. Он просто уходит, зашвыривая свои вещи в шатер к Датчу, не желая сейчас разбираться ни с какими палатками и желая просто оказаться подальше отсюда. Подальше от Артура.

Стараясь не шуметь, он крадется обратно к Датчу с Хозией и забирается на дерево над ними, устраиваясь в ветках, как в гамаке. Отсюда хорошо видно лагерь, реку и гребаного Артура Моргана, который, словно чертов миротворец, уже корячится, разбивая рядом со своей палаткой новую.

И, наверное, Артур прав — Джон болван, потому что он затеял весь этот спектакль, не задумываясь о последствиях. Впрочем, как и всегда.

— Кто мы с тобой друг другу? — доносится снизу тихий голос Хозии.

Датч вздыхает так, словно он уже устал от этих разговоров.

— Мы родители, — отзывается он, заваливаясь на траву и подкладывая руки под голову. — Родители, Хозия.

Но в следующую же секунду его взгляд утыкается в Джона.

— Тоже мне папаша ! — крякает Джон, и не растерявшись, сразу же пуляет в него шишкой. Прямо в лоб. 

— В яблочко! — всхохатывает Хозия. — Мой мальчик!

— Вот, щ-щенок! Опять подслушивает! Ну я тебя!-

Джон глохнет от собственного смеха, когда Датч стягивает его за ногу с дерева и закидывает на плечо, хотя черт, возьми, Джон вытянулся за последние два года и стал тяжелее, но Датчу, кажется, плевать.

— О нет, — вопит Джон, задыхаясь от смеха. — Куда ты меня тащишь?! 

— Время учиться плавать, сынок , — грохочет Датч. 

— Не-е-ет! Артур помоги! Он хочет меня утопить! ОПЯТЬ!!!

Артур только издевательски машет ему рукой.

17 ///

Все эти шутки, что Джон превращается в злого и дикого волчонка, в какой-то момент даже самому Джону перестают казаться шутками. Он чувствует себя слишком длинным, слишком неуклюжим и слишком смущенным от того, каким стал его голос. Первое время он сам пугается того, как звучит, боясь вообще открывать рот и пытаясь постоянно откашливаться, словно это может помочь. Он понятия не имеет почему его голос такой. Он не курит столько, чтобы звучать как старая портовая шлюха! Даже у Артура, который курит, как паровоз, не такой хрипящий голос. Датч постоянно подшучивает над ним, говоря что это от того, что он все время шипел в детстве, как дикое животное, «хорошо, что не забыл, как разговаривать». 

Все это раздражает. Раздражает, что он выглядит нелепо, особенно на фоне Артура, который, черт возьми, красивый . Раздражает, что городские девчонки теперь задерживают на нем взгляды дольше обычного, вероятно насмехаясь над ним. Раздражает, что над ним подшучивают всем лагерем, который за последние пару лет заметно разросся. Раздражает, что его все еще не берут с собой на дело, оставляя болтаться в лагере с женщинами и Пирсоном, который иногда начинает ныть похуже любой бабы. Но больше всего Джона раздражает Артур, который становится каким-то отстраненным, иногда исчезая на несколько дней.

А потом появляется Аннабель, в которой Датч растворяется чуть ли не с головой, и Джон буквально кожей чувствует как в лагере начинает расти напряжение — воздух словно электризуется, как перед грозой. Он ловит уставшие взгляды Хозии, направленные на Датча; замечает, как Датч раздражен каждый гребаный день; видит, как они курят больше обычного, почти не общаются, а если обсуждают дела, то Датч почти постоянно переходит на лай, словно его раздражает любое предложение Хозии.

Джон отсчитывает про себя дни до того момента, как у Хозии лопнет терпение, но тот выглядит необычайно сдержанным. Он молчалив и отстранен. Он часто уходит с Артуром на охоту, пропадая на несколько дней, а если уходит один, то иногда не появляется в лагере неделями, и, кажется, Датча выводит это из себя еще больше. 

После очередного такого исчезновения он начинает орать на Хозию, едва тот въезжает в лагерь. Джон даже поднимается из-за стола, чтобы в случае чего оттащить их друг от друга, но он ловит взгляд Артура, что так же замер с щеткой возле своей любимой Бо — он едва заметно вскидывает ладонь, словно предлагает дать им возможность самим разобраться.

— Ты нужен мне! — орет Датч на весь лагерь, и Джон видит, как у Хозии дергается щека, словно Датч его ударил. — Ты нужен мне здесь, Хозия! Ты мог хотя бы предупреждать, когда уходишь так надолго! У нас есть дела, которые не терпят отлагательств! У нас есть обязанности, в конце концов!

Хозия молча спешивается с лошади, пряча глаза под шляпой, и едва заметно припадает на левую ногу. Это не укрывается и от Датча, но он только сжимает кулаки, никак это не комментируя. 

А потом Хозия стаскивает с лошади здоровенную шкуру и бросает ее прямо к ногам Датча, и у Джона глаза едва не вываливаются из орбит, потому что это гребаный гризли! Даже Сьюзан рядом поднимается из-за стола, явна впечатленная размером шкуры.

— Я помню про свои обязанности, Датч, — спокойно отзывает Хозия, поправляя шляпу. — Должен же хоть кто-то заботиться о том, чтобы наши женщины не спали на голой земле, а наши дети не были голодными. А вот ты, кажется, об этом забыл, слишком увлекшись . 

Воцаряется такая оглушительная тишина, что Джон даже слышит, как где-то далеко надрывается кукушка. Он бросает короткий взгляд Артуру, и они оба уже готовы сорваться с места, чтобы не дать Датчу даже шагу ступить, но обстановку разряжает выпорхнувшая из шатра Аннабель, которая — храни ее Господь — театрально взмахивает руками и восклицает на всю округу «вот это да! ай да Хозия!», подталкивает в спину замершую Сьюзан, и уже та начинает вопрошать «что с вашей ногой Мистер Мэттьюз?!», а потом они как две кудахтающие курицы влезают между Датчем и Хозией и начинают растаскивать привезенное мясо и травы. 

Шкуру гризли Аннабель утаскивает в шатер к Датчу, благодарно чмокнув Хозию в щеку. 

Грозы в этот раз удается избежать, но Джон уверен, что рано или поздно буря все-таки разразится. 

18 ///

— Убери его, Артур! — орет Джон, пытаясь вместе с Биллом оттащить взбешенного Датча подальше.

Артур утягивает Хозию за собой, что-то раздраженно рявкая на Штрауса с Пирсоном. Эти двое даже палец о палец не ударили, чтобы их растащить, а Джон и Артур опять пропустили вспышку, успевая примчаться только тогда, когда мордобой был уже в самом разгаре. И если бы не этот странный тип Трелони, что уже второй день ошивается у них в лагере, и который своими белыми перчатками и цилиндром больше напоминает Джону конферансье в бродячем цирке, неизвестно как далеко бы все зашло, потому что ему единственному хватило мозгов позвать кого-то, чтобы их растащили.

— Да, проваливай отсюда, Мэттьюз! — кричит Датч, позволяя себя увести. У него какой-то истеричный срывающийся голос, словно он сейчас заплачет. — Убирайся! Не хочу тебя видеть! Слышишь?! Убирайся из моего лагеря!

Хозия выглядит не лучше — на нем вообще лица нет. И дело даже не в том, что у него разбито лицо. Он выглядит как бледная тень самого себя. Джон только сейчас замечает, как сильно Хозия постарел за последние годы. 

— Пойдем, — просит Артур Хозию, беспокойно оглядываясь на Джона. — Он это не всерьез, он просто расстроен. 

Хозия открывает рот, как рыба, но будто не находит слов. Артур закрывает его от Датча, не давая ему даже оглядываться, и подталкивает в другой конец лагеря. Джон надеется, что Хозии вновь хватит благоразумия не реагировать на выпады Датча, и что Артур не даст ему уехать.

Следом за Артуром, побросав все свои дела, бросается Сьюзан, прихватив чуть ли не целый мешок с лекарствами, а мгновение спустя за ней уходит и Аннабель, бросив на Датча тяжелый взгляд. 

— Ты чуть его не убил, — перепуганно бормочет Трелони позади Джона, промакивая себе платком лоб.

— Какая вожжа тебе под хвост попала? — возмущенно вопрошает Билл, когда они вталкивают Датча в шатер. 

Джон ему сейчас чертовски благодарен, потому что, он сам хоть уже и догнал Артура ростом, но ему все равно не хватило бы сил удержать Датча одному.

— Представление окончено, джентльмены, — хрипит Датч, склоняясь над столом и упираясь в него ладонями. Он опускает голову и болтает ей из стороны в сторону, как лошадь, словно пытается выбраться из своих мыслей. — Проваливайте. 

Трелони словно ветром сдувает из шатра, Джон только глаза закатывает —  он вообще не удивится, если этот циркач вновь сейчас исчезнет с концами и объявится в следующий раз через полгода, вывалившись на них из какого-нибудь одинокого сарая где-нибудь посреди прерии. Билл раздраженно сплевывает, но, вероятно, решает не лезть и тоже скрывается с глаз. Джон же не сдвигается с места, так и оставаясь стоять, привалившись бедром к ящикам.

— Ты же это не всерьез? — спрашивает он, сворачивая на груди руки.

— Что? — глухо отзывается Датч, дергая в его сторону подбородком.

— Серьезно хочешь, чтобы Хозия ушел?

— Пускай проваливает, — устало бормочет Датч себе под нос. Он говорит это едва слышно, но Джон все равно улавливает его слова.

— Господи, за что ты его так не любишь? 

— Не люблю? — удивленно отзывается Датч. Он даже оборачивается, но как только замечает издевательскую улыбку Джона, сразу же отворачивается обратно. Он сутулится, и у него из груди вырывается какой-то отчаянный смех, словно его насмешило, что Джон так легко его подловил. — Не люблю, — задумчиво тянет он, как будто примеряет эти слова к себе. — Конечно, я люблю его, сынок. Так же, как я люблю тебя, Артура-

— Аннабель, — подсказывает Джон.

Датч осякается. Его спина напрягается и он наконец-то оборачивается. Медленно, словно опасный, затаившийся хищник. Он делает в сторону Джона шаг, угрожающе вскидывает палец, но так и замирает, приоткрыв рот. 

Джон устало усмехается, опуская глаза. Ему вдруг приходит в голову, что, возможно, Артур прав, называя его «любимчиком» Датча, потому что любого другого он бы уже выгнал из шатра взашей. 

Датч словно сдувается: у него опадают плечи, разглаживается нахмуренное лицо. Он тоже постарел. Не так сильно, как Хозия, но его темные волосы тоже уже тронула седина, а морщины на лице стали глубже. 

Джон вдруг с каким-то отстраненным ужасом осознает, что Артур тоже скоро начнет седеть. А может быть уже. Джон последние несколько лет не особо обращал внимание на то, как он выглядит — он старался не обращать внимания, — потому что он уже не ребенок, и это желание обнять Артура, которое он так и не перерос , смущает и пугает сильнее, чем раньше. Сьюзан Гримшо говорила, что иногда чувства угасают, но вероятно это не его случай. Хотя, откуда Джону знать? Он не уверен, что был когда-то влюблен по-настоящему.

 — Это другое, — тихо говорит Датч, и звучит он так, как будто оправдывается перед ним. — Это другое, Джон.

Джон не спорит.

19 ///

— Джон Марстон! — торжественно возвещает Мисс Гримшо. — Это тебе! 

Вообще-то, Джон уже большой мальчик, и ему не нужно напоминать, что пора мыться, он в состоянии следить за этим сам, но Сьюзан всегда все знает лучше всех, так что, когда она вручает ему мыло и стаскивает с него рубашку, Джон только кисло улыбается, покорно отправляясь к берегу. Лагерь в этот раз разбит прямо у воды, так что Джон скидывает сапоги, оставаясь в одних штанах, прихватывает с собой ведро и тащится вдоль берега босиком, поднимаясь выше по течению и стараясь уйти подальше от лагеря, чтобы не сверкать голой задницей.

Вопреки распространенному мнению Джон не боится воды. Он боится утонуть ! Так что все его контакты с водой ограничены ведром. Он еще не настолько безумен, чтобы заныривать в речку с головой, как это делает Артур. Зачем так рисковать, когда можно спокойно помыться на берегу из ведра, в котором на солнце вода еще и быстро нагреется, и тебе не нужно будет ухать, как сова, привыкая к ледяной воде. А пока вода греется, можно еще и подремать где-нибудь в высокой траве...

Но все его планы — или точнее планы Мисс Гримшо — рушит Артур, внезапно обнаруженный возле камня. Джон узнает его по шляпе и Боудикке, что пасется выше на берегу, и первое, что ему приходит в голову, это то, что Артур скорее всего опять что-то пишет в своем дневнике, специально уйдя подальше от всех, так что он вряд ли будет рад его видеть, да и мыться перед ним… не хватало еще того, чтобы он зарисовал себе его голую задницу! С него станется. 

И Джон уже хочет его обойти, чтобы не тревожить, и уйти еще выше по течению, но он вдруг краем глаза отмечает, что Артур как-то странно заваливается вперед и вбок, словно он… 

… пьян . 

Джон замирает как вкопанный. Ведро гулко бьется о колено, но Артур даже не реагирует на звук. Сейчас ранний день, солнце еще даже не в зените, и… какого черта?

Джон крадучись подбирается ближе, обходя Артура по дуге, чтобы заглянуть ему в лицо, и едва не роняет ведро. 

Артур не просто пьян. Он смертельно пьян . Возле него лежат по меньшей мере две пустые бутылки виски.

— Морган? — аккуратно зовет его Джон, все еще боясь приближаться. 

Артур даже не сразу нашаривает его взглядом.

— Джонни?.. — у него такой слабый голос, что у Джона сжимается сердце, и он, отбросив ведро и все сомнения, бросается к нему.

Артур выглядит совершенно разбитым: у него красные глаза, пустой взгляд, и судя по тому как он смотрит мимо Джона и заваливается в бок — полное отсутствие координации. 

— Артур… да ты в полное говнище! — нервно смеется Джон, опускаясь перед ним на колени.

Артур ни как это не комментирует, только заваливается вперед прямо на него, и Джон почти рефлекторно ловит его, не зная что делать и куда девать руки. Пьяный Артур всегда охот до объятий, но сейчас он не просто пьян. Джон знает это его состояние. Пьяный Артур может быть шумным и вызывающим, но, если он сильно перебрал, то он может быть агрессивным. В такие моменты к нему лучше не лезть, так что Джон усаживает его ровно и убирает руки подальше, запрещая думать себе о том, как сильно он хочет обнять его сейчас, потому что у Артура совершенно несчастное выражение лица.

Что, черт возьми, такого могло случится, что он выглядит таким разбитым?

Джон вдруг отчетливо понимает, что все это время, что он держался от него на расстоянии, он мог упустить что-то значимое в его жизни. 

— Что случилось? 

Артур не отвечает, только закрывает глаза, отрицательно качает головой и … всхлипывает .

У Джона все внутри холодеет — это первый — и он надеется, единственный раз, — когда он видит как Артур плачет. 

— Арти? — хрипло зовет он.

— Их больше нет. Понимаешь, Джонни… Нет.

— Кого нет, Артур? Что случилось? Скажи мне.

Артур больше не отвечает. Он просто плачет, и это разбивает Джону сердце, потому что он плачет не так, как те девчонки, с которыми Джону приходилось прощаться, когда банда уходила с насиженных мест — громко и навзрыд. У Артура просто без остановки текут слезы по щекам, и он не издает ни звука, глядя перед собой пустым взглядом, словно внутри него что-то умерло. Или у него кто-то умер.

Джон не знает, что делать. Он просто тянется к нему и осторожно обнимает, с теплой тоской вспоминая те детские объятья, когда он не мог обхватить Моргана за плечи целиком. Артур что-то бормочет — Джон не различает ни слова — и сам обнимает его в ответ. Он утыкается ему лбом куда-то в шею, и Джону хочется плакать вместе с ним от отчаяния, потому что его желание обнять Артура исполнилось при таких дурацких обстоятельствах. Но он держит его до тех пор, пока Артур не отключается, убаюканный всеми теми бессмысленными фразами, которые Джон неловко выталкивает из себя. 

Какое-то время он еще потеряно сидит рядом, не зная что делать: оставить Артура тут и уйти, сделав вид, что ничего этого не было, или остаться тут, чтобы просто убедиться, что Артур не поджарится на солнце до золотистой корочки, потому что в таком состоянии он, вероятно, проспит здесь до самого вечера. В конечном итоге Джон просто опускает ему шляпу на лицо, чтобы солнце не превратило его в бифштекс, и уходит мыться, время от времени поглядывая в его сторону. 

За все то время, что Артур спит, Джон успевает помыться, сходить в лагерь переодеться, пообедать, вернуться, пошептаться с Боудиккой, подремать рядом в траве, почистить свой револьвер, почистить револьвер Артура и даже подстрелить пару зайцев от скуки. Небо уже понемногу начинает окрашиваться красным, когда не выдерживает даже Боудикка. Словно желая убедиться, что ее хозяин не отбросил копыта, она аккуратно прихватывает его за рукав, но когда Артур лениво отмахивается от нее как от мухи, она, видимо уже решительно вознамерившись его разбудить, тычется ему под шляпу, смешно шевеля губами и пофыркивая прямо ему в лицо. 

— Джон, отвали… — сонно бормочет Артур, отпихивая от себя лошадиную морду, но когда Джон всхохатывает с другой стороны от него, он скашивает глаза в его сторону и страдальчески стонет, пряча лицо обратно под шляпу.

— Плохо тебе? — с нескрываемым любопытством интересуется Джон, стараясь звучать сочувствующе, но он не может удержаться от смешка, когда Бо в молчаливом бунте полностью стягивает с Артура шляпу, и он болезненно морщится от яркого солнца и, вероятно, от головной боли — Джон даже не хочет думать о том, как ему сейчас хреново.

— Пристрели меня, — стонет Артур, надавливая пальцами на глаза. 

— У меня есть решение получше, — усмехается Джон, подталкивая ему под бок бутылку с пивом. 

Артур тяжело садится, любовно прижимает к груди бутылку и выглядит при этом так, словно сейчас опять заплачет, но уже от счастья. Он явно еще не до конца протрезвел и его все еще немного ведет. У него даже не сразу получается открыть бутылку, потому что руки еле заметно мелко подрагивают.

— Я люблю тебя, Джонни, — абсолютно севшим голосом хрипит он, присасываясь к горлышку. 

Джон только хмыкает в ответ, подперев голову кулаком, и залипает на капли, что стекают у Артура по подбородку и сползают на шею. Он небритый, взъерошенный и несет от него, как от свиньи, но Джон чувствует только неконтролируемую нежность. 

Артур снова заваливается рядом, бездумно пробегается по лицу Джона глазами, словно нащупывает какое-то воспоминание, но ничего не говорит. Он все еще какой-то печальный, залипает куда-то в одну точку, пока тянет пиво, и Джон решает не спрашивать еще раз, что у него случилось. 

— Ты что, мылся? — удивленно спрашивает Артур, завидев мыло, лежащее на перевернутом ведре. 

Джон пропускает мимо ушей эту издевку, звучащую в его голосе.

— Тебе бы тоже не помешало, — лениво отбривает он, пожевывая колосок. 

Артур склоняет голову к плечу и с подозрением принюхивается к себе.

— Мда, — невесело заключает он. 

Джон паскудно скалится, но ровно до того момента, пока Артур не надевает ему свою шляпу прямо на лицо. Он тяжело поднимается, тянется так, что Джон слышит, как у него хрустит спина, и снова стонет, почти один в один, как Хозия, когда ему защемляет спину.

— Боже, ты такой старик, — усмехается Джон, поднимая шляпу повыше.

Артур на это только морщится и начинает раздеваться, совершенно не стесняясь чужого присутствия. Он даже не торопится скрыться в воде: зарывается ногами в песок и какое-то время просто стоит у самой кромки воды, залипая на укатывающееся за горизонт солнце. 

— Надеюсь, ты уже достаточно трезв, Морган, — тянет Джон, закладывая руки за голову и поудобнее устраиваясь в траве. — Потому что, клянусь, я не сдвинусь с места, если ты начнешь тонуть.

Артур оборачивается на него с веселой улыбкой, и Джон просто позволяет себе лежать на берегу, пожевывая колосок, и смотреть . Он давно не позволял себе этого. Пожалуй даже слишком, потому что он чувствует, как глубоко в животе ворочается старый неутоленный голод. 

20 /// 

Артур как-то неуловимо меняется, словно в тот день у реки в нем что-то надломилось. 

Джон не знает, что с этим делать. Они слишком отдалились за последние несколько лет, чтобы просто поговорить о том, что случилось, да и он никогда не умел подбирать нужные слова, чтобы поговорить, но поговорить хочется . Хочется вернуть ту легкость, беззаботность и свободу в общении, что были между ними, когда Джон был ребенком. Но подходить к такому Артуру страшно. Неловко . Просто потому что Джон больше не ребенок, чтобы так в лоб с детской непосредственностью задавать вопросы или того хуже — лезть обниматься. Артур и без того стал более грубым за последние годы, все его мальчишеские мягкие черты окончательно стерлись, словно за какие-то пару лет он состарился сразу на десяток. Да и сам Джон повзрослел и огрубел. Он раздался в плечах, оброс темной щетиной — и если верить другим — стал еще агрессивнее и замкнутее. 

Джон знает, что на самом деле Артур довольно общительный, отзывчивый и добродушный, хоть и часто прячет это за грубостью, цинизмом и скабрезными шутками, но Джон обычно пропускает это мимо ушей, потому что он сам такой же, он постоянно щерится и отвечает агрессивней, чем следовало бы. Так что, чтобы вернуть хотя бы часть того, что между ними было, придётся постараться . 

Джон решает начать с простых незначительных касаний. Артур вроде бы всегда был охотен до прикосновений, так что вместо того, чтобы орать через весь лагерь, Джон разрешает себе подойти поближе и коснуться . «Коснуться» — это, конечно, громко сказано, он просто дергает Артура за рукав или пихает в плечо, но учитывая свои сомнительные навыки коммуникации, Джон засчитывает это как касания . Это малость, сущий пустяк, который со стороны никто даже не замечает. Но Артур замечает. Джон понимает это по тому, как его также начинают касаться в ответ, все смелее и смелее с каждым днем. Но прикосновения Артура больше походят на… ну, прикосновения . Он более нежный что ли. Правда, однажды он дергает его за волосы, словно девчонку, просто так, чтобы побесить, и, черт возьми, Джон чувствует себя идиотом, потому что все эти кружения вокруг друг друга, напоминают ему то время, когда он подростком таскался на ближайшие фермы, чтобы потискаться с девчонками на сеновале. Ну, или подраться с пацанами, что было не менее бесценным, а иногда даже более впечатляющим опытом.

Артур очевидно ничего не имеет против их «общения», и это, безусловно, придает Джону смелости. Он позволяет себе иногда задремать у костра, завалившись на него, или запрыгнуть ему на спину, как в детстве, только теперь Артур едва выдерживает его вес, и они обычно вместе валятся на землю под ворчание Мисс Гримшо, что они снова будут пыльные, как мешки с картошкой. 

Они все чаще выбираются куда-то вместе, устраивают заварухи, дурачатся, напиваются, охотятся, Артур даже пару раз утаскивает его мыться с собой на речку, к счастью теперь обходясь без того, чтобы забросить его на плечо, как делал много лет назад. Они даже получают от Датча с Хозией несколько поручений, которые вынуждают их почти на целую неделю покинуть лагерь. Джон надеется что этот голодный зверь внутри него наконец-то успокоится, но эта неделя вместе… это слишком . Артура слишком много, но недостаточно . Этот парадокс сводит Джона с ума. После стольких лет порознь, он даже не может заснуть рядом с ним в одной палатке, потому что как бы он не хотел вернуть все то, что было между ними, это невозможно, по той простой причине, что теперь все иначе . 

Джон чувствует себя голодным волком, готовый наброситься на Артура в любую секунду, и возвращение в лагерь никак не улучшает ситуацию. Артур все также повсюду. Он везде. Он как гребаный репейник, как дружелюбная преданная псина, как хроническая простуда — Джон не может никуда от него скрыться. 

А Артур словно не замечает того, что происходит. Или замечает , потому что Джон не знает, как еще объяснить все эти цветы в волосах, что Артур со смехом иногда запихивает ему за уши, говоря что он похож на девчонку, все эти прогулки под луной, все эти валяния в траве и совместные походы мыться. Что это, черт возьми? Или, может, это Джон так это воспринимает? Может для Артура охота под луной, послеобеденный сон в траве и рисунки Джона с цветами в волосах это все в порядке вещей? А, может быть, Артур прав, и Джон Марстон просто тупой?

Джон уходит от лагеря как можно дальше, просто чтобы побыть одному и подумать, потому что думать, когда Артур поблизости, у него получается только об одном. 

Возможно, он действительно тупеет. 

Джон даже берет лошадь, чтобы реально уехать подальше, но гребаная лошадь и та заставляет его думать об Артуре, потому что он все еще ездит на той вороной кобыле, что тот поймал для него. Джон стонет почти в отчаянии, уходя с дороги прямо в поле. Лагерь отсюда буквально в полумиле, так что если что-то случится, он должен услышать, а на него самого здесь вряд ли кто-то наткнется. 

Джон отпускает лошадь свободно пастись рядом, а сам вытаптывает себе гнездо в высокой траве так же, как он делал когда-то в детстве, сбегая иногда из лагеря, когда был расстроен или обижен. Он просто валялся в траве, рассматривал облака, и обычно его не могли найти так до самого вечера, а может быть специально не искали, давая время успокоиться. Во всяком случае, Датч всегда появлялся до темноты со словами «мой мальчик, вот ты где», словно действительно целый день рыскал по полям в поисках непутевого сынишки. Теперь все, конечно, изменилось, и Датч вряд ли будет его искать... Как не прискорбно это осознавать, но ничего уже не вернуть назад, как бы сильно этого не хотелось.

Джон со стоном натягивает на себя шляпу пониже, когда слышит, как рядом шуршит трава, а в следующее мгновение видит знакомые сапоги. 

Это просто, блять, немыслимо.

— Боже, Морган, — разочарованно хрипит Джон из-под шляпы, — ты что следишь за мной?

— Нет, — усмехается Артур, —  просто ехал из города, увидел твою лошадь.

Джон злобно косится на лошадь, но на нее сложно злиться, потому что он сам дурак. Глупый влюбленный дурак. 

— Проваливай, — ворчит он. — Я сплю. 

—  Спи, — легко соглашается Артур. Усаживается рядом и достает свой проклятущий дневник.

Это возмутительно. Нет, серьезно. Если он опять собрался его рисовать, Джон не выдержит — он сорвется и все испортит. 

Джон стягивает с себя шляпу, укладывая ее себе на грудь, и в немой мольбе вскидывает глаза к небу, словно там наверху кто-то может ему помочь. 

Он так невыносимо скучал по общению с Артуром, но он не думал, что будет так сложно.

Артур рядом совершенно непринужденно корябает что-то в дневнике, и Джон старается смотреть куда угодно, но только не на него. На пофыркивающих лошадей, что тыкают друг друга мордами, отнимая друг у друга траву, хотя ее тут целое море. На плывущие облака. На колышущиеся колоски. На шляпу Артура. На подбородок Артура. На руки Артура… Ладно, Джон не может на него не смотреть.

Артур заваливается рядом, задевая его плечом, и боже, Джон готов начать шипеть на него. 

— Артур, — предупреждающее рычит он.

— М? — Артур выдергивает колоски, травинки и цветы из земли, принимаясь что-то сворачивать, так ловко, что Джон залипает на его пальцы — сам Джон ни в жизнь ничего подобного не сможет сделать, а Артур кажется плетет… венок?

Джон хочет спросить, откуда он умеет плести венки, кто его научил? Но он поджимает губы и отворачивается. Он не будет с ним разговаривать. Хер там.

У него даже получается задремать, но он вздрагивает, когда чувствует, как Артур водружает ему на голову венок.

«Ублюдок», — почти выплевывает Джон.

— Выглядишь как девчонка, — ласково усмехается Артур, и это становится последней каплей в переполненном стакане терпения Джона Марстона. 

Джон срывает с себя венок и швыряет его Артуру в лицо, но тот только непринужденно пожимает плечами, водружает его себе на макушку и заваливается на спину, подложив руки за голову. А Джон не может пошевелиться, потому что рядом лежит дневник, чьи страницы лениво теребит ветер, и Джон видит только сплошных лошадей, цветы и самого себя. На каждой чертовой странице. 

И, видит бог, Джон сделал все, что было в его силах. 

Он склоняется над Артуром, замирая в паре дюймов от его лица, как гребаный джентльмен, давая ему шанс сбежать, оттолкнуть, как-то, блять, не допустить всего этого, но Артур смотрит ему в глаза и недоуменно спрашивает:

— Что ты делаешь?

Артур Морган слишком часто любит притворяться дураком, и Джон молчит, спокойно встречая его взгляд. Голодный волк внутри него сгребет когтями, раздирая грудь изнутри, и Джон просто сдается. 

Он целует его так же, как и тогда в шестнадцать лет — всего лишь прижимается губами к губам, не ожидая, что Артур действительно ответит. И это не то же самое, что лазить через забор на чью-нибудь ферму, чтобы украсть поцелуй хозяйской дочки. Это что-то другое, это что-то дикое, что-то голодное и незнакомое, но что-то такое родное и правильное, что Джон мысленно клянет себя за то, что так долго тянул с этим. Ему начисто сносит крышу, хотя бы потому, что это не похоже ни на что, что он знает. Артур целуется грубее и напористеей, чем девчонки, с которыми доводилось целоваться Джону, от него пахнет табаком, пылью, лошадьми, оружейной смазкой и чем-то таким, чем пахнет только он сам. Но когда Артур кладет Джону руку на затылок, то ли чтобы оттолкнуть, то ли чтобы притянуть ближе, Джон сам отстраняется, не желая знать, чем это может закончится. 

— Джон… 

— Я скучал, — перебивает его Джон, усаживаясь в траве и отводя взгляд в сторону, лишь бы не смотреть сейчас на Артура. Он бездумно касается пальцами рукава его рубашки и раздраженно выдыхает через нос.

Возможно, он все испортил. Впрочем, ничего нового. Джон Марстон мастер все разрушать.

Но Артур на удивление не кричит в ужасе, как это было в прошлый раз, когда он бросился бежать к Хозии с Датчем. Он только задумчиво накручивает волосы Джона на пальцы и удивленно хмыкает, словно тот сказал какую-то глупость.

— Я никуда не уходил, — хрипло отзывается он, — чтобы ты скучал по мне. 

— Не строй из себя дурака, Артур, — морщится Джон. — Ты знаешь, о чем я.

— Ты всегда будешь мальчишкой, о котором я буду заботиться, Джон, но-

— Я уже не ребенок, — огрызается он, не желая слушать, что Артур хочет возразить. 

— Тогда зачем ты меня целуешь?

— Потому что люблю тебя? — пожимает плечами Джон, оборачиваясь к нему. — Что за тупые вопросы, Морган. 

Артур ничего не отвечает, он только садится рядом и водружает Джону обратно на голову венок. Они не говорят друг другу ни слова, сидя так плечом к плечу и думая каждый о своем.

Но когда Джон вновь тянется к нему и целует, дрожащими пальцами расстегивая его рубашку, Артур не сопротивляется, как всегда позволяя ему слишком многое.

21 /// 

Когда Аннабель погибает, все словно…

… налаживается . 

Конечно, не сразу, но налаживается. Это ужасная крамольная мысль, от которой Джону становится почти физически плохо, когда он об этом думает. Но это изначально обреченное на провал сотрудничество с этим куском дерьма Кольмом О'Дрисколлом словно все расставляет на свои места. Да, Датч вовлекает их всех в настоящую кровную месть, и им вновь приходится сорваться с насиженных мест, но это все сближает банду еще больше . И если до этого момента они были просто «бандой Ван дер Линде», то сейчас Джон может с уверенность сказать, что они самая настоящая семья , в которой каждый готов отдать друг за друга жизнь. 

Как бы там ни было, но с этого момента между Хозией и Датчем больше не происходит ни одной драки. Большинство людей в разросшейся банде, вероятно, даже не подозревают, что они вообще могут повысить друг на друга голос. Но Джон теперь даже не чувствует никакого напряжения между ними, словно все эти тяжелые грозовые облака наконец схлынули, оставляя после себя только высокое чистое небо. Более того, эти двое теперь практически не отлипают друг от друга — куда один, туда и второй. Они, конечно, и до этого были всегда вместе, но теперь это не похоже на то, что было, когда они были моложе, и уж тем более не похоже на то, что было последние несколько лет. Хозия словно окончательно уступает Датчу, больше не пытаясь его ни в чем переубедить, а Датч, кажется, становится внимательнее . 

Джон иногда слышит, как Датч беспокойно что-то ворчит себе под нос, а потом не выдерживает и с заметной истерикой в голосе просит Мисс Гримшо «что-то сделать с этим», когда Хозия в очередной раз кашляет, потому что опять переохладился. Джон подмечает, как они касаются друг друга, и как пытаются задержать эти прикосновения чуть дольше дозволенного. Они забываются только в те редкие моменты, когда напиваются, позволяя себе вольготно закинуть руки друг другу на плечо, придвинуться почти вплотную и просидеть так полночи, о чем-то с хохотом переговариваясь, пока кто-то из них первым не вырубится и не заснет у другого на плече, или пока Артур, Сьюзан или сам Джон, не поднимет их обоих, прогоняя спать. Датч с Хозией напоминают старую супружескую пару, и Джону греет это сердце. Они словно наконец примирились друг с другом. Словно просто приняли тот факт, что можно жить вот так. 

Один раз Джон даже замечает, как Датч стоит посреди лагеря с букетом красных маков с таким видом, словно сам не понимает, как они оказались в его руках. Джон даже пихает Артура в плечо, чтобы он отлип от своей лошади и посмотрел на то, что творится, а Датч, заметив их взгляды, словно пугается собственного порыва, замирает в метре от Хозии и, развернувшись на пятках, всовывает букет проходящей мимо Мисс Гримшо. Но тем же вечером у Хозии в петлице Джон замечает красный мак, и он не может сдержать улыбки и смеется в голос, когда Артур натягивает ему шляпу на лицо, чтобы он перестал так паскудно скалится.  

Джон видит все это, потому что он знает, на что это похоже. Да и Артур тоже явно замечает, хоть и строит постоянно из себя дурака. Кажется, это видят вообще все, но никто не придает этому значения, потому что, ну… так ведь и бывает в семье? Никто же не удивляется, когда Джон катается у Артура на спине, размахивая чьими-то штанами над головой. Никто не удивляется, когда совершенно убитый Суонсон обнимает Штрауса и что-то втолковывает ему о «Господе нашем». Никто не удивляется, когда Сьюзан с Датчем танцуют прямо посреди лагеря. Никто не удивляется, когда Пирсон обнимается со свиньей, объясняя всем, что она вообще-то такая же умная как и человек, но просто очень вкусная, поэтому ей не повезло по жизни. Никто не удивляется, когда у Дядюшки кто-то крадет портки, и он полдня носится по лагерю без штанов, угрожая распровой похитителю. Никто не удивляется, даже когда Артур с Джоном вдвоем утягивают Эбигейл в палатку. Никто не удивляется, потому что такая уж у них у всех жизнь.

Все эти напряженные годы, все эти смерти и неудачи как будто бы стираются, размазываются в памяти. Даже Артур словно исцеляется, хотя Джон все еще не знает, что случилось в тот день, когда он нашел его абсолютно пьяным у реки. Но напоминать ему об этом нет никакого желания, да и зачем оглядываться назад и ворошить прошлое? Чего нет, того нет, нужно двигаться дальше, тем более что Артур теперь улыбается каждый день, вряд ли часто вспоминая о том, что случилось, и Джон надеется, что это хотя бы немного его заслуга. 

Он позволяет себе и дальше красть у Артура поцелуи и иногда утаскивает его за собой в поле, позволяя себе все больше и больше. И это время, пожалуй, самое лучше, что случалось в жизни Джона, а может быть и в жизни всей банды Ван дер Линде. Это спокойные, сытые времена, и даже Артур выглядит счастливым, расслабленным и никак не сопротивляется происходящему, то ли просто пуская все на самотек, то ли просто разрешая Джону делать все что ему хочется.

Ровно до тех пор, пока не появляется Мэри. 

Сраная Мэри Гиллс.

Джону впервые хочется ударить Артура, когда тот говорит ему, что это «другое». И хоть Артур постоянно и дразнит Джона, говоря ему, что он болван, ему все же хватает здравомыслия не связываться с ним и не доводить дело до драк. Максимум, что он получает от Артура это подзатыльники, которых хватает с лихвой — у Артура тяжелая рука, а разница в десять лет между ними все еще существенна. Так что Джон никак не комментирует это «другое». Мэри нихрена не «другое», это не то же самое, что было у Датча с Аннабель. Она просто не подходит Артуру, ведь он не породистая болонка и не нефтяной магнат, чтобы составить ей пару. Артур хладнокровный и расчетливый бандит, который часто прибегает к насилию и испытывает мало моральных заблуждений насчет убийств, и Джон не понимает, какого хрена он пресмыкается перед этой девицей, начиная едва ли не заикаться перед ней, прячась за своей шляпой, как за перегородкой у святого отца на исповеди. 

Джон вновь чувствует это странное напряжение, которое всегда предшествует буре, но он до последнего это игнорирует, потому что он же Джон Марстон, он мастер в игнорировании любых проблем! Но когда в один из дней они вновь валяются в поле, и Джон притирается к Артуру, как большая дикая кошка, тот вдруг отстраняется.

— Ты как девчонка, Марстон, — усмехается он, отплевываясь от его волос. — Когда ты уже станешь мужиком?

Джон слышит в его голосе несвойственную Артуру нервозность, и ему очень хочется огрызнуться, что вообще-то это он каждый раз стонет под ним на все поле, распугивая птиц и лошадей, и разрешает делать с собой все, что Джону в голову взбредет. Но Джон молчит, нервно потирая заросший подбородок, и каким-то шестым чувством понимает, что чтобы они сейчас друг другу не сказали, все вновь изменится.  

— То что между нами происходит… — говорит Артур, и Джон в бессилии прикрывает глаза, — …так продолжаться не может. Я не могу себе больше позволить… этого, — Артур обводит рукой поле, словно это что-то объясняет, и Джон даже прослеживает взглядом его руку, чувствуя, как у него начинают играть желваки на щеках. 

Он знает, что это. Джон видел ебучее кольцо, что Артур купил ебучей Мэри. Он не идиот.

— Сраная Мэри.

Джон не может сдержать отвращения, сплевывая на землю. И дело даже не в ревности, Джон мог бы пережить любую другую достойную женщину, но не эту лицемерную тварь, которая пытается лепить из Артура того, кем он не является, прикрываясь заботой и любовью.

— Не смей! — яростно рявкает Артур и его чуть ли не подбрасывает с земли. — Не смей открывать свой рот и говорить так о ней! Я люблю ее!

— А я люблю тебя ! — почти кричит ему в лицо Джон, тоже подрываясь на ноги и обеими руками указывая на себя, потому что какая нахер Мэри, когда вот он, прямо перед ним!

— Сними себе шлюху и успокойся!

— Шлюху? — шипит Джон, не веря своим ушам. — ШЛЮХУ?!

Ярость затапливает его с ног до головы, такая темная и концентрированная, что даже перед глазами темнеет. 

— Джон-

— Я понял, — абсолютно ледяным голосом обрывает его Джон, испытывая слабое болезненное удовлетворение от того, как угрожающе спокойно звучит сейчас его голос. — Последую твоему совету, Морган.

Он надевает шляпу, хлопает Артура по плечу и уходит . 

Если чему его и научил Хозия, так это тому, что иногда лучше отступить, чтобы обдумать свой следующий шаг.

22 ///

В свое оправдание Джон может сказать, что он тупой. 

Первая реакция, когда Эбигейл сообщает ему, что беременна — это смех. 

Истеричный, больной смех, от которого сдавливает грудь. И, наверное, он пугает такой реакцией Эби, потому что она меняется в лице, отступая на шаг назад. И, черт, он не должен так реагировать. Это не ее вина.

— Эбигейл... я… Прости, я сейчас вернусь, и-

Джон так и не договаривает, даже не зная, что он вообще хочет сказать. Он просто уходит, оставляя Эбигейл стоять с открытым ртом.

Это не ее вина.

Джон рыскает по всему лагерю, пытаясь найти Артура. Он теперь почти все время пропадает с Мэри, избегая его общества, потому что он же теперь у нас чуть ли не семейный человек! А порядочным людям не пристало путаться с Джоном Марстоном!

— Артур Морган! — ревет Джон на весь лагерь, чувствуя, как последние крупицы контроля покидают его, когда он наконец видит Артура у костра. 

Артур вскидывает голову в его сторону, и вероятно будучи слишком взбешенным, Джон просто игнорирует то, что он выглядит расстроенным , но Джон видит письмо в его руках, наверняка от гребаной Мэри, и окончательно теряет связь с реальностью, хватая Артура за грудки.

Джон чувствует безудержную, первозданную ярость в чистом виде, которая затапливает его и берет над ним власть. Ему плевать, что Артур много старше, плевать, что он выше, шире и тяжелее. Инстинкт самосохранения прикуривает от динамитной шашки и начисто отключается.

— Это все из-за тебя, сраный ублюдок, — рычит он ему в лицо. — Это все из-за тебя!

Артур как-то заторможенно реагирует, когда Джон сразу не церемонясь бьет его в лицо. Он рефлекторно вскидывает руки, защищая голову, но даже не пытается ударить в ответ, и это злит еще сильнее.

За пеленой ярости Джон даже не замечает криков поднимающихся вокруг, он не чувствует, как его пытаются оттащить, не чувствует, как хрустят кости Артура под его кулаками, не видит его ошарашенного взгляда. Джону плевать. Он хочет, чтобы Артуру было сейчас также больно, как и ему. Потому что это его вина.

Его оттаскивают от Артура вчетвером, словно бешеную собаку. Джон почти ничего не видит перед собой, кроме лица Датча, который что-то успокаивающе говорит ему, но Джон не понимает ни слова, пытаясь вырваться. Ясность сознания возвращается ему лишь в тот момент, когда его в лицо бьет ледяная вода. У Джона из груди против воли вырывается яростный крик, оставляя его абсолютно пустым и бескостным. Словно вместе с криком из него выходит вся энергия. Он обвисает в чужих руках, не в состоянии справится с растущем комом в груди, и черт, он даже благодарен, что он сейчас мокрый с ног до головы, и вряд ли кто-то заметит, что Джон Марстон плачет, как девчонка. 

Датч и Сьюзан с ведром напротив, смотрят на него почти сочувственно, и Джон закрывает глаза, чтобы не видеть их. Он раздраженно пытается выпутаться из хватки Билла и, кажется, Хавьера, но те не отпускают его, пока Датч не кивает им, и Джон едва не падает, шарахаясь от них в сторону. Все почти синхронно дергаются за ним, но он не собирается больше трогать гребаного Артура Моргана. Он плетется прочь из лагеря, подальше от всех. Подальше от самого себя. 

— Сынок! — несется ему вслед. — Джон! 

Но все эти сожаления, красивые умные слова и упреки Датча, ему не нужны. Он даже не знает куда идет и как долго, но когда он заваливается под первое попавшееся дерево и закрывает глаза, он практически сразу же слышит чужие легкие шаги за собой. 

Когда Джон открывает глаза, он утыкается взглядом в протянутую ему сигарету. 

— Что случилось? — спрашивает Хозия, присаживаясь перед ним на корточки. 

Джон пожимает плечами. Это сложный вопрос. Много всего случилось. 

— Эбигейл беременна, — сипит он, забирая у него сигарету.

— Я знаю, — спокойно отзывается Хозия. — Но я спрашиваю не об этом.

Джон закидывает голову на дерево позади себя и пару раз прикладывается об него затылком.

— Драка иногда единственный способ коммуникации, — усмехается он, подаваясь ближе, когда Хозия протягивает ему зажженную спичку. — Есть вещи, которые ты не можешь объяснить даже самому себе, — возвращает он ему его же слова, и Хозия грустно и понимающе хмыкает. 

Он тоже усаживается под дерево, и они курят в тишине, и Джон чертовски благодарен ему, потому что Датч наверняка сейчас нашелся бы, что сказать. 

— Как давно? —  спрашивает Джон, когда сигарета заканчивается, и слова сами лезут из его рта. 

— Что?

— Ты и Датч.

Хозия вздыхает, потирая сухие ладони.

— Не знаю, — просто говорит он. — Всегда?

— Всегда , — эхом звучит Джон, чувствуя, как это отзывается в его сердце. — И как ты справился с этим? 

— А я и не справился, Джон. 

23 ///

Джон тоже не справляется. 

Этот год вдали ото всех не приносит ему ничего, кроме сожалений. Сперва ему кажется, что это отличная идея — не возвращаться в лагерь, и первые несколько дней он просто пьет в ближайшем городе, ввязывается в драки, тратит последние деньги на шлюх, просыпается и засыпает в местах, которые он даже не запоминает. Но ничего из этого, конечно, не приносит успокоения. По прошествии четырех дней он понимает, что, если вернется в лагерь, то просто сойдет с ума от шуток, что он действительно самый меткий стрелок. А еще после всего случившегося он просто не сможет спокойно посмотреть в глаза ни Артуру, ни Эбигейл. Эбигейл — она в общем-то довольно милая, и Джону правда жаль, что так получилось. Это не ее вина. И, конечно, Джон, знает, что это не вина Артура. Если кто-то в чем-то и виноват, то только Джон Марстон. Он всегда все портит. Возможно, Датчу не стоило вытаскивать его из петли, и всем жилось бы спокойнее. Так что, да, Джон принимает решение не возвращаться, потому что им всем будет лучше без него.   

Сожаления это то из чего состоит Джон Марстон все эти месяцы. Он не справляется. 

Нет, вообще-то у него не возникает проблем с деньгами, крышей над головой и прочими радостями жизни. Джон обнаруживает, что он вполне себе такой же отморозок как и Артур, и грабить и убивать — это пожалуй единственное, что у него хорошо получается. Но какой во всем этом смысл, Джон не знает. То есть, да, он просыпается по утрам и пытается выжить, но… зачем? чтобы что? Раньше у него была банда, ради которой было все это, а сейчас… Джон один.  

Он чахнет, преисполненный сожалением к себе, и в особо плохие дни вертит в руках собственный револьвер, не находят в себе сил все это закончить. Рядом постоянно топчется вороная кобыла, у Джона на глазах каждый раз выступают слезы, стоит только вспомнить тот день, когда он увидел ее в первый раз. Артур так солнечно улыбался, прячась под своей шляпой... У них ушло несколько месяцев, чтобы приручить эту тварь, но даже сейчас спустя почти восемь лет она все еще слишком своенравная и дикая. «Под стать тебе, Марстон» , — слышит он голос Артура.

Джон скучает. Скучает по его улыбкам, по его насмешливому взгляду, по его голосу, по его рукам, по широким теплым ладоням, по колючим щекам и горячим губам.

И что уж там, он скучает по банде. Он скучает по семье . Он скучает по ворчанью Мисс Гримшо, что от него опять несет за милю как от свиньи. Он скучает по нытью Пирсона, по его жратве и выдуманным историям. Он скучает по пьяному Суонсону, который иногда путает палатки и заваливается на кого-нибудь прямо посреди ночи. Он скучает по Чарльзу, по душевным разговорам с ним и по возможности поноситься с ним на перегонки на лошадях. Он скучает по песням Хавьера, под которые так красиво танцует Эбигейл у костра… Черт возьми, он скучает даже по Дядюшке, по этому бесполезному мешку с дерьмом. И, конечно, он скучает по Датчу и Хозии, которые все эти годы растили его как собственного сына.

Джон уже и забыл, как это сложно быть одному. 

— Какой же ты идиот, Джон Марстон, — говорит он сам себе.

Но как бы там ни было, он не собирается возвращаться. Нет, он, конечно, хочет , но он определенно не строит планов о том, как можно было бы вернуться, потому что… как вообще это должно выглядеть? Он должен просто вернуться как ни в чем не бывало, словно никуда и не уходил? Или он должен приползти в лагерь, словно побитая собака, и молить о прощении, надеясь, что ему разрешат хотя бы погреться у костра? Что он должен, черт возьми, сделать?

Проблема заключается еще и в том, что Джон элементарно не знает, куда ему возвращаться, потому что за год банда иногда умудряется сменить не одно местоположение, так что он не тешит себя иллюзиями, что лагерь остался на старом месте. Он и сам за это время умудрился забраться к черту на рога.

И он не знает, что это, неизбежность, рок, судьба или бог — он ни во что это не верит, но когда он в четвертый раз за неделю нарезает круги вокруг одного приглянувшегося ему поместья с роскошной усадьбой и виноградниками, где наверняка есть чем поживиться, он слышит знакомые голоса, доносящиеся из конюшни. 

Он отчетливо улавливает голос Датча, но не торопится приближаться, будучи не уверенным, что стоит показываться на глаза. Он просто сидит на лошади у самого края дороги и слушает , не в состоянии сдержать улыбку. На дворе ночь, но в конюшне слишком громко. И какого хрена, спрашивается, они вообще забыли в конюшне? 

Но когда ворота отворяются, все становится на свои места: Хозия на вожжах выкатывает такой роскошный дилижанс, что Джон даже присвистывает, потому что это, блять, чуть ли ни королевская карета! Такой стоит как минимум несколько сотен! А потом следом, верхом на белоснежной незапряженной кобыле, словно сказочный принц, с лихо завернутыми усами и в своем излюбленном красном жилете выезжает Датч, ведя за собой на привязи сразу три таких же породистых кобылы, что, вероятно, и подняли такой шум в конюшне, и честное слово, Джон даже раздосадованно цокает языком, потому что поместье действительно роскошное , и у него увели все это добро прямо из-под носа. А главное кто? Его старики! 

Джон давно не видел их двоих за работой. Он может поклясться, что им просто стало скучно, потому что украсть из такого дома только дилижанс и лошадей? Это же не серьезно! Это даже не их уровень. Вот если бы они под чистую обнесли все сейфы в доме…

Джон даже не успевает додумать собственную мысль, как со второго этажа дома на крышу дилижанса выпрыгивает Чарльз, как самый настоящий гребаный индеец, а прямо из парадного входа выскакивает Шон, с ног до головы обвешанный бусами, заскакивает на подножку дилижанса и вопит во все горло «Гони!». А потом в доме вспыхивает свет, из домов для прислуги выкатываются заспанные мужики, и начинается полный хаос. Хозия сносит дилижансом забор, каким-то чудом не угробив лошадей, а вслед за ним бросается Датч с целым табуном на привязи. 

Джон едва сдерживает смех — он даже не подозревал, что со стороны они выглядят так . Он чувствует себя на цирковом представлении, не хватает только факира и цирковых обезьян. 

Но в следующее мгновение улыбка стирается с его лица, потому что из окна первого этажа прямо на клумбу запоздало вываливается Хавьер, и по нему сразу же начинают палить подоспевшие мужики, а на балкон в одной ночной сорочке с винтовкой наперевес выскакивает, вероятно, сам хозяин, который сразу же выцеливает Датча, что из-за брыкающихся лошадей застопорился у самого выхода. 

Джон даже не думает, когда пришпоривает лошадь и на ходу вскидывает револьвер. 

Хозяин валится с балкона практически прямо на Хавьера, и когда тот вскидывает голову на выстрел, Джон видит на его лице расцветающую улыбку. 

— ¡Hermano!

Джон в ответ просто протягивает ему руку, вздергивая его на лошадь позади себя, и устремляется прочь, свистом подгоняя лошадей, что тормозят Датча и перекрывают весь выход. 

— Мой мальчик! — радостно вскрикивает Датч, и Джон старается не думать о том, как радостно звучит его голос.

Но здесь не место для объятий и приветствий, и когда они отъезжают достаточно далеко, и поместье остается позади, Датч первый соскакивает с лошади.

— А вот и наш блудный сын вернулся! — радостно грохочет он, распахивая объятья. 

Он говорит «вернулся», не оставляя Джону никакого выбора.

///

Эбигейл встречает Джона пощечиной. И что ж, он это заслужил. 

В лагере много новых лиц, и не сказать чтобы самых приятных. Джон даже ловит себя на мысли, что рад что у Эбигейл есть ребенок, потому что одна только мысль о том, что делали бы с ней в своей палатке Дэйви и Мак, пробуждает в нем забытую животную ярость.

Маленький Джек совсем крошечный. Джон рассеянно смотрит, как он играет с его пальцем, и не чувствует ничего . Эбигейл говорит, что это его ребенок, но Джон в этом не уверен. С той же вероятностью это может быть ребенок Артура, хотя, кажется тот был слишком занят своей ненаглядной Мэри, да и глаза у Джека карие, как у него самого… Впрочем, у Хавьера тоже карие глаза, так что это ничего не объясняет. 

Джон бродит по лагерю как неприкаянный, не желая даже самому себе признаться в том, что он боится наткнуться на Артура. Или, если быть точным, боится не наткнуться на Артура, потому что когда за двое суток Джон так и не встречает его в лагере, воображение сразу же подкидывает ему идеалистические картины тихой семейной жизни Мистера и Миссис Морган. Сбивает с толку только то, что вещи Артура оказываются в лагере. Разве он не должен был забыть себя и свалить со своей долбанной Мэри в закат?

За двое суток Джон изводится, не находя себе места. Эбигейл с ним особо не разговаривает, а подходить к каждому встречному в лагере и спрашивать «где Артур?» Джон не собирается. Он не собирается так унижаться, да и зачем, когда есть Мисс Гримшо?

— Твоего Артура тут нет, — сразу же говорит она, когда Джон под предлогом игры в домино втягивает ее в диалог.

Джон старательно игнорирует то, что она говорит «твоего» и тот факт, что он еще ее ни о чем не спросил.

— Он со своей ненаглядной? — предполагает он.

— Боудиккой? — усмехается Сьюзан. — Да. Опять шатается где-то третьи сутки.

— Вообще-то, я имел в виду Мэри.

— Ах, Мэ-э-эри, —  издевательски тянет Мисс Гримшо, многозначительно округляя глаза. — Мэри Линтон!

— Линтон?

— Она вышла замуж.

Джону кажется, что он падает, хотя он сидит. 

— Что?.. Когда?

Может он ослышался? Потому что сраная Мэри должна была выйти замуж за сраного Моргана, а не за какого-то там Линтона!

— Когда-когда… — передразнивает Сьюзан. — Больше года уже. Как раз, когда ты сбежал от Эбигейл.

— Я не-

— Видел бы ты Моргана! — восклицает Мисс Гримшо, даже не замечая его жалких попыток оправдаться. — На него до сих пор смотреть больно. Даже не знаю, что его больше расстроило: ты или Мэри.

Джон хочет встать и уйти, желательно куда-нибудь поглубже в лес, чтобы поорать, но он не шевелится, не уверенный, что если он сейчас встанет, ноги его не подведут. 

— Какой же ты идиот, Джон Марстон, — бормочет он, в бессилии проводя ладонью по лицу. — Просто эталонный идиот. 

Он должен был быть рядом с Артуром, когда Мэри разбила ему сердце, но вместо этого он разбил ему еще и лицо.

Мисс Гримшо рядом лишь хмыкает, а потом шлепает костяшкой по столу, громогласно провозглашает «рыба!» и сгребает со стола последние деньги Джона.

— Старая мошенница, — смиренно вздыхает он. 

— Ты слишком ушел в себя и не следил за игрой, мой мальчик, — нравоучительно говорит Сьюзан, поднимаясь из-за стола. — Так можно потерять все. 

Она уходит, а Джону почему-то кажется, что она имела в виду не только игру. 

///

Следующим утром, когда Джон видит — точнее, сперва слышит — Артура, он даже успевает пожалеть, что ему не хватило мозгов сбежать через канадскую границу, или закончить жизнь, как настоящий мужик — с револьвером во рту. 

— Джон Марстон! — ревет Артур на весь лагерь, спрыгивая с лошади, и это Джону пиздец как не нравится. Это что-то очень-очень сильно ему напоминает. 

Джон почти уверен, что «радостной новостью» о возвращении Джона Марстона с ним поделился Хавьер, потому что тот натурально бежит за Артуром, пытаясь ухватить его за локоть.

Впервые в жизни Джон чувствует что-то похожее на страх. Не в том смысле, что он никогда не боялся за свою шкуру, а в том смысле, что он никогда не боялся Артура.

Артур за этот год огрубел еще больше. У него злобный взгляд, он выглядит как гризли, и Джон как-то сразу понимает, что то, как он быстро идет к нему, не сулит ничего хорошего. Не обняться же он хочет?

Джон на всякий случай роняет тарелку. Пирсон матерится. Хавьер матерится на испанском. А потом Артура оттаскивают от Джона почти всем лагерем, и у него, кажется, случается истерика, потому что он едва не задыхается от гнева. 

— Ты!.. Гребаный ты сукин сын! — плюется он сквозь зубы, извергая одно проклятие за другим.

Он пытается вырваться из хватки Чарльза и Хавьера, а Джон даже не знает, что ему сказать. Артур разбил ему нос, и что ж, это тоже заслуженно, но кажется тому этого мало, потому что он вырывается из чужих рук и снова бросается на Джона. Но он ничего не успевает сделать, потому что между ними вырастает Эбигейл, и она неожиданно оказывается единственным человеком, на которого Артур реагирует. Джон не знает, какие отношения связывали этих двоих весь этот год, что его не было, но Эбигейл просто встает между ними, закрывая собой Джона, говорит «нет, Артур», и тот замирает. У него бешено вздымается грудная клетка, взгляд, направленный на Джона — чистая ненависть, но он обессиленно рычит, отпихивая от себя Хавьера, что все еще для страховки держит его за пояс штанов, и уходит прочь, посылая к черту запоздало подоспевшего Датча. 

Джон бы хотел узнать, за что он ему втащил. За то что он ушел, или за то что вернулся? Но, наверное, это хорошо, что он так отреагировал, потому что если бы он не отреагировал вообще никак, это означало бы, что ему все равно.

— Зачем? — спрашивает он у Эбигейл, когда все расходятся.

— Джеку нужен отец.

— Ну, не убил же бы он меня, — усмехается Джон, зажимая разбитый нос.

— Нет, но выбил бы из тебя последние мозги.

Эбигейл уходит, оставляя его одного, и Джон смиренно плетется за ней, давя внутри желание броситься вслед за Артуром. Ему нужно дать время спустить пар — вряд ли сейчас хорошее время для извинений. Артур в лучшем случае не захочет с ним разговаривать, в худшем — втащит еще пару раз. А вот извинениям для Эбигейл, возможно, сейчас самое время. 

24 /// 

Когда к ним в Блэкуотере прибивается Молли, Джон ждет очередной бури, но Датч сам шарахается от нее как от огня, играя то в джентльмена, то в слишком занятого лидера. «Не сейчас, мисс О'ши!», — это то, чем он ее удостаивает каждый раз, и даже тогда, когда он все-таки зажимает ее в шатре, Хозия только равнодушно курит в сторонке. А когда Датч тем же вечером накидывает ему на плечи плед, усаживаясь рядом с ним у костра, Джон окончательно уверяется в том, что чтобы там между ними не происходило, каждый из них смирился с этим и принял ситуацию такой, какая она есть. 

Джон бы хотел, чтобы они с Артуром пришли к чему-то подобному, но тот игнорирует его уже несколько месяцев к ряду. И это намного хуже, чем было тогда, когда Джон был подростком. Тогда Артур его хотя бы не игнорировал, они просто отдалились из-за взросления Джона, а сейчас… Сейчас Артур целенаправленно избегает его, иногда натурально делая вид, что Джона не существует. И это… больно.  

То, что Джон с такими старанием выстраивал между ними, рухнуло, и он не знает возможно ли вернуть хотя бы часть того, что было. Очевидно, что как прежде все уже не будет, но то, что есть, разрушает Джона до основания. Это замечает даже Эбигейл.

Эбигейл — она удивительная. Джон в какой-то момент понимает, что Датч имел в виду под «другим». Не то чтобы он был влюблен в нее по уши, но Эбигейл легко любить. Еще бы она не пилила бы его почем зря, и было бы совсем замечательно, но, возможно, Джону иногда это нужно. И это даже забавно, но именно Эбигейл заставляет его поговорить с Артуром. 

— Так и будешь стоять и смотреть на него целыми днями? — говорит она, когда Джон выкуривает уже вторую сигарету, привалившись к дереву посреди лагеря.

И Джон хочет возмутиться, сказать что-нибудь в духе «не твое дело, женщина» или «я не пялюсь», но он не находит в себе сил ей возразить, потому что она права — он целыми днями пялится на Артура и нихрена не делает.

— Поговори с ним, — давит Эбигейл.

— Как ты себе это представляешь? — огрызается он.

— Джон.

— Что?

Она смотрит ему прямо в глаза, и этот взгляд пробирает его до костей, потому что она знает . 

— Если ты с ним не поговоришь, то это сделаю я. 

— Еще чего, — вспыхивает Джон. — Кем ты себя возомнила, женщина?

— Ты нужен ему, Джон! А он нужен тебе. Поговори с ним. 

— Эбигейл.

— Он заботился обо мне весь тот год, что тебя-

Джон втягивает воздух в грудь, а Эбигейл отворачивается, так и не договорив. 

— Сделай это для меня, — чуть тише добавляет она. — Поговори с ним. Он любит тебя.

— По мне, так ненавидит.

— Иногда это одно и тоже, Джон. 

В тот момент, когда Джон все-таки обнаруживает у себя яйца, Артур словно испаряется. Боудикка в лагере, но его самого нигде нет, и Джон сперва прочесывает весь периметр, надеясь, что Артур просто дежурит, но Чарльз говорит, что сегодня не его смена, и Джон тащится к реке, но и там никого не обнаруживает.

Он догадывается, где Артур может быть, но он в отличии от него не такой тупой, чтобы брать с собой лошадь, которая быстро выдаст его местоположение, так что, останавливаясь возле ближайшего поля, Джон понимает, что ему придется запастись терпением. 

Он находит Артура спустя почти час в самом центре поля, и тот спит, надвинув на лицо шляпу, а на его животе лежит открытый дневник, и там больше нет ни лошадей, ни цветов, ни Джона Марстона. Там очень много букв, и Джон, если честно, не хочет знать, что Артур Морган пишет в своем дневнике. Он просто подбирается поближе, заваливается рядом и… смотрит . Смотрит, потому что, черт его знает, как Артур отреагирует, когда проснется. 

Желание прикоснуться к нему такое сильное, что Джон закусывает собственную руку, запрещая себе шевелиться. Только сейчас он понимает, как невероятно сильно скучал. У Артура медленно вздымается грудь, иногда подрагивают пальцы на руках, словно он даже во сне не может расстаться со своим револьвером, и Джон не замечает, как засыпает сам. Совсем, как раньше, когда они могли проводить так в полях половину дня. 

Он просыпается от того, что на него смотрят. Не бьют, и на этом спасибо, но он чувствует чужой взгляд, как острое лезвие. 

Артур рядом, подперев голову кулаком, просто смотрит на него, не говоря ни слова. 

— Только не говори, что опять рисовал меня, — хрипит Джон.

И он типа пытается разрядить обстановку, но Артур даже не меняется в лице. 

— Не рисовал, — бесцветно отзывается он. 

Джон не знает, расстраивает его это или нет. Врет Морган или нет. Он просто лежит, боясь пошевелиться и все испортить, а Артур так близко, и в тоже время так далеко, что хочется скулить от отчаяния. 

Но Джон просто продолжает лежать и смотреть . На его уставшие светлые глаза, на веснушки на щеках, на мелкие морщинки вокруг глаз, на шрам на небритом подбородке, на губы…

— Я скучал, — хрипит Джон, не узнавая собственный голос. 

— Мы тоже скучали по тебе, Джонни, — говорит Артур, не отрывая от него взгляда. Но говорит он это так безразлично, что Джон на мгновение прикрывает глаза.

— Я скучал по тебе , Артур.

Артур склоняет голову, пряча лицо под шляпой, и отрицательно качает головой.

— Перестань, — устало бормочет он. —  Не нужно снова начинать это, Марстон.

— Начинать что? 

— Ты теперь отец, — одергивает его Артур, и Джон только и может, что усмехнуться на этот укоряющий тон.

— Отец? Я вообще не уверен, что это мой ребенок.

У Артура делается такое выражение лица, что Джону на мгновение кажется, что он сейчас его опять ударит.

— Какой же ты идиот, Марстон.

Джон старается не улыбаться, потому что, черт возьми, он так скучал по этому.

— Не важно, твой это сын или нет, — продолжает Артур. — Эбигейл выбрала тебя . Она выбрала тебя, как самого порядочного ублюдка из банды. Просто чтобы перестать быть тем, кем она была, и стать матерью, чтобы получить другой статус в банде. Для этого ей нужно было бы стать чьей-то. Кого ей было выбрать? Хавьера? Штрауса? Может быть, Суонсона или Пирсона?

— Тебя? — предлагает Джон. — Хотя, наверное, если бы не Мэри, она бы точно предложила это тебе, и ты, конечно, бы согласился…

— Да, Джон, — укоряюще говорит Артур. — Потому что она этого заслуживает.

— Знаю, — смиренно соглашается Джон, опуская глаза. — Это одна из причин, почему я вернулся.

— Я рад это слышать. 

Они замолкают, так и продолжая лежать рядом, каждый думая о своем. И Джону так сильно хочется коснуться его, что он от греха подальше переворачивается на спину, сцепляет пальцы на животе и устремляет взгляд в небо, не доверяя собственным рукам.

— Артур? — зовет он.

— М?

— Как думаешь… у меня получится?

— Конечно, получится, — усмехается Артур, и он звучит так привычно ласково, что Джон не может сдержать улыбки. — У тебя нет выбора. Но я присмотрю за тобой. Как всегда.

— Пошел ты, — беззлобно бормочет Джон, пихая его локтем. — Я уже не ребенок. 

— Не ребенок, — согласно отзывается Артур, и Джону слышится в его голосе печаль. 

Они снова погружаются в тишину, но в этот раз в куда более приятную. Привычную . Они просто лежат плечом к плечу, и Джон залипает на облака. Они напоминают ему его жизнь. Она тоже вечно меняется, она так же разнообразна, беспокойна и прекрасна.

— Я слышал про Мэри…  — тихо говорит он. — Мне жаль.

— О! Правда? — издевательски смеется Артур.

Джон прячет взгляд. Потому что это, черт возьми, несправедливо.

— Перестань, Артур. Мне правда жаль. Я должен был быть рядом, но-

— Но тебя не было, — припечатывает Артур. — Ты ушел. 

— Артур-

Но Артура словно вдруг прорывает.

— Ты говорил, что любишь меня. Но ты ушел. Ты бросил меня. Так же как и все. Все всегда уходят.

Он усаживается в траве, кажется сам пугаясь своих слов. Но вся эта застарелая обида и боль выплескивается из него, как ледяная вода из ведра — прямо Джону в лицо.

— Ты оставил Эбигейл с Джеком, — качает он головой. — Ты просто сбежал. Ты бросил нас!

Он бросает эти слова, как пощечины, и все это бьет сильнее его кулаков — Джон буквально сгибается от этих слов. 

— Ты был с Мэри, — бормочет он, усаживаясь рядом, зная как жалко он сейчас звучит. — Ты бы тоже ушел, Артур. Ты хотел уйти. 

— Это другое Джон! Как ты не поймешь!

Джон отрицательно качает головой. Опять та же песня!

— Все это из-за тебя, — шепчет он, цепляясь пальцами за траву. — Я ушел из-за тебя, а не из-за Эби. Мне хотелось умереть, лишь бы больше ничего не чувствовать к тебе. Но я не могу. Я все еще люблю тебя, Артур. Слышишь? Я все еще люблю тебя. И это умрет во мне только вместе со мной! — рычит Джон, чувствуя, что не может остановится, потому что все это наболело в его душе. — Вот это другое , Артур. Вот это, а не твоя сраная Мэри!

— Хватит-

— Я бы принял любую другую женщину в твоей жизни, Морган. Но Мэри не заслуживает тебя. И знаешь… я даже рад, что меня не было весь этот год… — Джон под конец почти переходит на шипение, чувствуя как внутри вновь разгорается ярость, — потому что, клянусь, я скорее всего убил бы ее, узнав, что она разбила тебе сердце!

Артур все-таки хватает его за грудки, и Джон ожидает, что теперь-то уж он точно ему вломит. Может быть, даже сломает нос. Или челюсть.

Но Артур целует его. Зло и жадно. Так словно хочет выместить на нем всю свою боль. 

— Артур-

Джон задыхается от его настойчивых, грубых прикосновений. Его руки буквально повсюду. Они пробираются под пояс брюк, забираются под рубашку, и Джону кажется, что он сейчас заплачет от облегчения.

— Прости меня, Артур, я идиот-

— Заткнись, — просит Артур, покрывая его подбородок поцелуями. — Заткнись...

Он прикусывает его за шею, словно хочет сожрать, и впервые раздевает его сам. И Джон, несмотря на охвативший его страх, не смеет даже подумать о том, чтобы отстраниться. 

— Артур-

Джон впервые позволяет взять себя, словно это как-то может загладить его вину. И это не похоже ни на что, что он знает. Это что-то разрушительное, что-то такое сильное и яркое, что Джон чувствует, как слезы предательски ползут по щекам и заползают в уши.

— Тише, — успокаивающе шепчет Артур, прижимаясь губами к его виску. — Тише, Джон.

25 ///

Джон иногда корит себя за то, что уходил, и дело даже не в Эбигейл и Артуре. Все эти странные люди в лагере: Дэйви, Мак, теперь еще и Майка. Датч раньше не набирал настолько отмороженных ублюдков. Джон еще помнит времена, когда они грабили банки не для того, чтобы нажиться, а для того, чтобы отдать деньги нуждающимся или просто разбросать их по всему городу, чтобы каждый, кому они нужны мог бы взять столько, сколько сможет унести. О них, черт возьми, даже писали в газетах! А для чего они теперь всем этим занимаются — непонятно. Да, в банде теперь много людей, всех нужно кормить, но иногда Джону кажется, что они начинают перегибать палку. Может быть, это Эбигейл на него так влияет, но ему кажется, что мир меняется, и таким как они, если они не приспособятся, скоро в нем не будет места. 

Джон замечает, что даже Хозия вновь начинает ставить под сомнения некоторые планы Датча. Датч в ответ говорит ему, что он просто стареет, но даже Артур уже не выглядит особо впечатленным его идеями, но он как верный пес продолжает делать все, что ему скажут. Он, кажется, даже больше не думает — просто делает. Джон не знает, что это: усталость, безразличие или слепая преданность? Его не было чуть больше года, но Артур за это время словно постарел еще лет на десять. Он отстранен, задумчив, молчалив, жесток, а шутки его теперь еще более злые и саркастичные. Он часто уходит из лагеря, пропадая на несколько дней, много пьет, иногда напиваясь до беспамятства, и почти никому не предлагает свою помощь в лагере, словно ему все резко стали безразличны. И, возможно, со стороны можно подумать, что ничего не изменилось, но Джон знает его слишком хорошо, чтобы не заметить разницу. И между ними вроде бы все наладилось, но Джон иногда ловит в свою сторону странные задумчивые взгляды, словно где-то глубоко внутри Артур все еще его не простил. Да и «все наладилось» не значит, что все стало как прежде. 

Возможно, Джону нужно перестать оглядываться назад и цепляться за прошлое, но такой Артур беспокоит . 

Даже в те редкие моменты, когда им удается оказаться вдвоем, Артур к нему почти не прикасается. А если и прикасается, то не дается Джону, зло подшучивая над тем, что у него теперь есть для этого Эбигейл. И Джон мог бы списать все это на ревность, но Артур не ревнует, он просто сам берет его, как дикий зверь, иногда даже не контролируя себя. И не то чтобы Джон был против таких страстных порывов, но иногда Артур пристает к нему пьяным, в той самой дерьмовой кондиции, когда он агрессивен, и вот это Джону уже совсем не нравится. С таким Артуром тяжело общаться. Такой Артур может сболтнуть много лишнего и неприятного. Такого Артура невозможно контролировать. И такому Артуру тяжело сопротивляться, потому что он все еще сильнее. Но Джон не какая-то там дамочка, он в состоянии отпихнуть от себя его пьяную тушу и послать к черту. Вот только, когда это начинает повторяться с заядлой периодичностью, Джон решает, что лучше вообще держаться от него подальше, пока он не поймет, что с этим делать.

Артур, очевидно, сломан, и Джон не знает, как это исправить. 

Когда же случается вся эта заваруха в Блэкуотере, Джон полагает, что это даже к лучшему. Несчастья всегда сплочали их сильнее, тем более, что все слабые звенья сами собой отвалились. И, наверное, Джон злой, эгоистичный ублюдок, но ему плевать, что они потеряли стольких людей. Да, его тоже ранили, но его семья цела, и это самое главное. Им и не такое доводилось переживать. Они уж как-нибудь отсидятся, и все обязательно наладится. Он сам об этом позаботится. 

Возбужденный собственными мыслями, Джон даже вызывается пойти на разведку. Артур ворчит, что он для этой работы не годится, но Джону почему-то кажется, что тот просто боится, что он опять сбежит. 

— Не переживай за меня, Морган, — поддразнивает его Джон. — Тут кругом один снег, что со мной может случиться?

Джон не учитывает самого главного — сраных волков. 

Он, конечно, сам виноват — поперся черт знает куда, но была такая метель, что собственного носа не видно, и хрен бы с ним самим, он еще пока жив, но вот лошадь жалко. Его темноволосую красотку, которую подарил ему Артур. 

Это совершенно иррационально — в такой момент горевать о лошади, но с ее смертью словно лопнула еще одна ниточка, связывающая его с Артуром, хотя глупо, конечно, было полагать, что она будет жить вечно. Так по-детски… Но Джон все же надеется, что они с Боудиккой скачут теперь по радуге, или куда там попадают лошади после смерти…

Джон всхохатывает от собственных мыслей, с ноткой веселой паники думая, что это у него, наверное, начинается предсмертная агония. От холода он уже почти не чувствует рук и ног, да и подрали его знатно, черт его знает, как много крови он потерял, но сознание уже начинает ускользать. Будет смешно, если он умрет, а Артур решит, что он опять сбежал. 

Когда ветер доносит до него голос Хавьера, он сперва даже думает, что это галлюцинация. Предсмертная, конечно. Но потом он слышит Артура, и боже, Джон практически убежден, что он уже умер. Но лицо Артура, его теплое дыхание и пышущее жаром тело, заставляет его уверовать в собственную удачу. 

— Везучий сукин сын, — улыбается Артур. 

Он храбрится, дразнится, шутит, но Джон слышит в его голосе беспокойство и чувствует, как быстро бьется его сердце, когда он закидывает его себе на плечо. 

— Джонни, малыш, — рокочет он, и у Джона в груди растекается старое забытое тепло, — и почему я опять таскаю тебя на себе? 

— Последний раз ты носил меня так, когда мне было тринадцать, — обвиняюще бормочет Джон, чувствуя, как сознание пытается ускользнуть. — Я подвернул ногу.

И может ему действительно волки выели половину мозга, но Джон готов еще раз пережить все это, лишь бы Артур Морган стал тем прежним заботливым добряком, которым всегда был. Он всегда любил бормотать ему всякие успокаивающие приятности на ухо, когда Джон болел, любил рассказывать смешные истории и целовать в лоб перед сном. Он был рядом чаще Датча и Хозии, и, наверное, любовь Джона к нему совершенно закономерна. 

///

Джон хоть и шутит, что на нем все заживает, как на собаке, но в этот раз ему действительно здорово досталось. Он снова, как в детстве, чувствует себя бесполезным и беспомощным, потому что поначалу даже сходить поссать становится целым испытанием, что уж говорить про то, чтобы вносить какой-то вклад в банду. Но ему становится лучше, когда они выбираются из этих проклятых гор. Лучше не в том смысле, что он снова на коне, а в том, что он хотя бы теперь в состоянии самостоятельно доползти до кустов.

В новом лагере все как будто бы приходят в себя, и даже воодушевляются, хватаясь за любую работу, а на Артура наваливается столько ответственности, что, кажется, идет ему только на пользу. Он меньше пьет, реже пропадает в лесу, а если и пропадает, то обязательно притаскивает что-нибудь в лагерь. В один из дней Джон даже обнаруживает у себя в палатке парочку свежих шкур.

Так что, кто знает, но может все произошедшее с ними в Блэкуотере дейтвительно только пойдет им на пользу. Во всяком случае, Джон старается даже в плохом разглядеть хоть что-то хорошее. 

Сам он, как и прежде, старается держать от всех подальше, но теперь это еще и обусловлено его рожей. Он и до этого не был красавчиком, а теперь и подавно похож на подранного пса. Не то чтобы это беспокоило, но он иногда ловит странные взгляды Артура, и не понимает что это: сочувствие, брезгливость или что-то другое.

Еще и Джек ходит за ним как хвост. Джон даже поспать спокойно не может. Он уходит подальше от лагеря, усаживается под дерево, но уже через пять минут слышит, как трещат ветки над головой. Джон просто игнорирует это, натягивая шляпу на лицо, чтобы подремать. В прошлый раз, когда он прогнал его, Джек ушел весь в слезах, а Эбигейл потом ему весь мозг проела, что «он мог бы проявить хоть немного вовлеченности». Но у Джона нет желания проявлять вообще что-либо. Раны все еще болят, и единственное, о чем он каждый день мечтает, так это о том, чтобы сесть на свою лошадь и прокатиться с ветерком, но проклятая лошадь скачет по радуге, а Джону достается только боль и страдания. 

— Ай! — кричит он, когда сверху прилетает шишка. — Паршивец, — шипит Джон, потирая многострадальный лоб.

— Такой же меткий, как его папаша, — усмехается за спиной Артур.

— Знать бы еще, кто его папаша, — недовольно бормочет Джон себе под нос, сразу же получая пинок по ноге. — Ай! Я вообще-то ранен! 

— Нужно было оставить тебя волкам на съедение. Да, Джеки?

Джек наверху хохочет, снова кидаясь шишкой в Джона.

— Почему вы все меня так не любите… — страдальчески тянет Джон, прячась под шляпой.

— Любим, Джонни, любим. Иначе мы бы тебя ни дня не выдержали, — усмехается Артур, протягивая к Джеку руки. — Джеки, иди сюда, мама тебя обыскалась. 

— Неа.

Артур, переговорщик хренов, предлагает ему спуститься в обмен на шляпу, и Джек соглашается. Шляпа оказывается ему невероятно велика, но он выглядит довольным, и когда Артур кружит его над собой, радостно смеется. И, черт, это зрелище умиротворяющее. Наверное, Артур справился бы со всем этим куда лучше. Какой из Джона отец, ради всего святого…

Когда Джек убегает, Джон одними глазами следит за ним, а потом переводит взгляд на Артура. Тот усаживается рядом, доставая сигареты.

— Как ты? — спрашивает он, рассеянно взъерошивая волосы, словно только сейчас понимает, что остался без шляпы.

— Живой, — отзывается Джон. — А ты?

— Устал, — признается Артур. — Я надеюсь, ты быстро встанешь на ноги, потому что теперь нам нужно присматривать за всеми. Наши старики, кажется, потихоньку сдают. 

— Как думаешь, все наладится?

Артур вздыхает, устремляя взгляд куда-то в небо. Словно тоже часто задается этим вопросом.

— Мы и не в таких переделках бывали.

— Да, но времена меняются. 

— Да, — согласно тянет Артур.

Он прикуривает, и они сидят так плечом к плечу, совсем как раньше, раскуривая одну сигарету на двоих. И на короткое мгновение, как тоненькая ниточка, она снова связывает их вместе. 

— Кто мы с тобой друг другу? — спрашивает Джон, чувствуя себя вдруг таким же уставшим и старым, как Хозия.

— Что это за вопрос?

— Простой вопрос, Морган.

— Ты мой брат, Джон. Ты моя семья, — просто говорит Артур, возвращая ему сигарету. — Не нужно сомневаться в том, что я люблю тебя.

Джон не сомневается. Он знает, что ничего бы этого не было, если бы Артур его не любил. Он никогда ему этого не говорил, но Джон всегда это чувствовал в его прикосновениях, в его улыбках, в его взглядах, в его обидах и даже в его кулаках.

— Если ты мой брат, Артур, — хрипит Джон. — Обещай присмотреть за Эби и Джеком, если со мной что-нибудь случится.

Артур смотрит на него так, как будто он сморозил какую-то глупость.

— Что за настроение, Марстон? Ты еще молодой. Что с тобой может случится?

— Ну, не знаю, — издевательски тянет Джон. — Вдруг меня… сожрут волки? Подстрелят законники? Убьют в пьяной драке? Вариантов много.

— Ну, ты везучий сукин сын, — усмехается Артур.

— Просто пообещай мне, Морган. 

Артур смотрит на протянутую Джоном сигарету и забирает ее как-то медленно, словно тянет время.

— Конечно, я присмотрю за ними, — все-таки вздыхает он. — Но я все же надеюсь помереть раньше тебя, Марстон.

— Да уж, сделай одолжение, старик.

Артур шутливо пихает его в плечо.

— Дурак, — злобно бормочет Джон. 

— Все мы когда-нибудь умрем, — философски отзывается Артур, потягиваю сигарету. — Так или иначе. 

— Может попросить Суонсона нас обвенчать? — улыбается Джон. 

— И будем вместе, пока смерть не разлучит нас?

— Мы и так будем. Но так будем еще и после.

Артур зажимает сигарету между зубов и вдруг начинает хлопать себя по карманам, а потом наигранно разводит руками.

— Ой, прости, не получится. Мэри не вернула мне кольцо.

Джон смеется так, что даже не до конца зажившие раны начинают болеть. Артур смеется тоже, и его смех искренний и счастливый, и, боже, Джон так скучал по всему этому. 

— Ты правда отдал бы его мне? — успокоившись, спрашивает он.

— Ну, я уже отчаялся встретить достойную женщину, — пожимает плечами Артур. — Так что, почему нет? Может быть, тебе бы хватило мозгов сделать Эбигейл предложение.

— Вот еще. Я бы носил его сам.

— Идиот.

26 ///

— Эй! Какого черта, Морган! — Джон возмущенно дергается, пытаясь стянуть с себя лассо, но Артур только затягивает его туже.

Последний раз они играли в подобные игры, когда Джон был ребенком.

Но вообще-то Джон никого не трогал и просто сбежал помыться на речку, и он уже собирался возвращаться, как его застигли врасплох. И нет, серьезно, он ожидал чего угодно: отрядов пинкертонов, разгневанных законников, парней О’Дрисколла, или даже диких зверей, но не Артура! Джон только встал на ноги, только начал чувствовать себя в порядке, как тот решил, что над ним можно снова поиздеваться.

— Смотрите-ка, кажется мне попалось что-то дикое.

Джон замирает, когда Артур подходит ближе, притягивает его к себе почти вплотную и касается его лица. Он ведет кончиками пальцев по его щекам, прослеживая шрамы, и Джон вновь узнает тот его странный взгляд, который он не мог правильно интерпретировать. Вот только теперь в нем отчетливо сквозит интерес, словно Артуру нравится то, что он видит. 

Джон прикусывает его за палец и скалится. На всякий случай. Чтобы Артур не расслаблялся. Но возбуждение предательски поднимается в животе, и Джон старательно пытается его задавить, потому что, если Артур опять решил просто взять его, воспользовавшись его слабостью, то Джону это нахер не нужно. Он сожрет его, но не даст к себе прикоснуться. 

— Разве ты не должен выбивать долги из должников Штрауса?

— Успеется, — отзывается Артур, бездумно залипая на его губы. 

У Джона на них теперь тоже шрам, и то, как Артур на него пялится, напрягает. 

— Перестань, — просит Джон, чувствуя как жалко звучит его голос. И ему натурально хочется скулить, как подстреленный волк, когда Артур прижимается губами к его шрамам. — Развяжи меня, — просит Джон, но Артур только улыбается ему в губы и отрицательно мотает головой. — Морган! 

Артур смеется, как сумасшедший, закидывая его на плечо, и только издевательски шлепает Джона по заднице, когда тот пытается вырваться. 

Это унизительно.

Он скидывает его в траву дальше от реки, и Джон шипит не хуже змеи.

— Ублюдок, только тронь меня пальцем!

— Люблю, когда ты такой, — смеется Артур, освобождая его от веревки. — Злой, словно дикий волк.

Артур все-таки успевает среагировать, когда Джон замахивается, стоит только веревке на руках ослабнуть. Но Джон еще слаб, раны только-только зажили, и он чувствует, как по телу расползается предательская слабость — Артуру ничего не стоит заламать ему руки.

— Хватит! — рявкает Джон. И, наверное, он звучит нисколько зло, сколько испуганно, потому что Артур убирает руки, успокаивающее вскидывая их перед собой.

— Прости, — шепчет он. — Прости. Я просто… соскучился.

Джон все равно пихает его в грудь и заваливается сверху. Они вновь борются, но, наверное, со стороны это выглядит смешно, потому что Джон все еще слаб, а Артур явно поддается. И Джон хотел бы на него разозлиться, но он не может. Потому что он тоже соскучился. Он соскучился по такому Артуру. По податливому, мягкому, согласному на все. 

И впервые за несколько лет Артур вновь разрешает ему раздеть его и делать с ним все что угодно. И это все превращается в такие редкие и ценные мгновения, что Джон даже не торопится, пытаясь запомнить каждую секунду. Запомнить, как Артур дышит, как закусывает губы, как прикрывает глаза, как впиваются его пальцы в спину, и как он стонет, откидывая голову назад и подставляя шею под поцелуи.

— Ты больше не злишься на меня? — спрашивает Джон, так и оставаясь лежать на нем всем своим весом.

Артур хмурится, водя пальцами по его шрамам, заставляя Джона мотнуть головой.

— Я не знаю.

Джон знает, что он будет хранить в своем сердце это предательство . У него до странного заниженная самооценка, и Джон почему-то чувствует себя в этом виноватым.

— Я больше никогда тебя не оставлю, Артур, —  шепчет он, приподнимаясь на локтях и заглядывая ему в лицо. — Слышишь? Никогда. Я никуда не уйду. Если только ты сам не скажешь мне сделать это. Я буду рядом столько, сколько позволишь. Вон Датч и Хозия. У них же получилось, может и мы сможем? Как думаешь?

— Конечно, сможем, — улыбается Артур, потираясь об него колючей щекой. — Я буду присматривать за тобой, Джон Марстон. Всегда.

— Всегда , — эхом отзывается Джон.  

Ему хочется, чтобы это «всегда» застыло в этом мгновении. Где есть только они, примятая трава и никого вокруг.