Work Text:
Хэ Сюань десять раз переспросил и сотню усомнился — но коньки всё же купил. Он знал детское непостоянство Хэ Бо: та ни на чём не могла удержать внимания больше пары месяцев, но, если что-то и западало ей в душу, она не успокаивалась, пока не получала своего. Выпрашивала атрибутику на каждый праздник, с грустным видом прибегала показывать тематические тиктоки…
Хэ Сюань был человеком слабым.
По крайней мере, тогда, когда дело касалось его сестры.
Эта слабость не ушла даже тогда, когда он упорхнул из родительского гнезда и стал видеть сестру всего пару недель в год: во время летних возвращений домой и на новогодних каникулах — Хэ Бо тогда приезжала сама. Более того, эта слабость только усугубилась — иначе как объяснить, что почти все его месячные деньги ушли на коньки и на третий за неделю торт? Они оба были сладкоежками.
И вот сейчас он дрожал от холода, но на каток за бегущей вприпрыжку сестрой уверенно шёл. Помог завязать шнурки на новых, необъезженных коньках — Хэ Бо отчаянно болтала ногами, стараясь не тыкнуться голой ступей в снег. И за руку крепко держал — так, чтобы точно не навернулась.
— Осторожнее… Говорю же, держись!
Сам коньков не надевал. Спустя столько лет это казалось неправильным, да и, по правде, он уже забыл, каково это. Вернувшись к любимому занятию после ужасающе долгого перерыва нельзя было ожидать ничего, кроме всепоглощающей неловкости. Никакого удовольствия.
— А мне бабушка рассказывала, как хорошо ты катался! Гэ, неужели ты совсем ничему меня не научишь?
Хэ Сюань только усмехнулся ей в ответ:
— Давно и неправда. Просто отталкивайся и едь — ничего сложного. Я держу тебя.
Школьники на другом конце катка играли в хоккей с такими криками, будто от победы зависела их жизнь. Пространство казалось до ужаса забитым, и Хэ Сюаню с Хэ Бо пришлось сместиться на дальнюю от входа часть, где утренний снег так и не был убран — неприятная картина для обветшалой коробки в спальном районе и девяти вечера на часах. Кататься по засыпанному было тяжелее, потому и держать сестру приходилось крепче.
— Может, помочь? — раздалось со стороны. — Научить леди?
К ним подъехали стремительно. Хэ Сюань, во всю глядевший под ноги, усмотрел край чужих зауженных джинс и вслушался в голос: высокий, но, несомненно, мужской.
Какой-то незнакомый парень спросил, можно ли научить его сестру кататься на коньках, называя её при этом «леди»? Хэ Сюань не был идиотом. Он уже готов был поднять голову и напустить на себя самую мрачную маску, на которую был способен, но…
Но.
Возможно, он поторопился.
Незнакомец смотрел с невероятным участием — глаза широко распахнуты, как у лани, и даже в тусклом свете фонаря была заметна их необычайная яркость. Длинные ресницы наискось отбрасывали тень на лицо. В совокупности с изящным разлетом бровей и кудрями, щекотавшими лоб, образ складывался почти что мистический, но до бесконечности доверительный. Будто созданный по канонам персонаж мультика, олицетворяющий собой всё доброе и не имеющий ни капли зла в душе.
Хэ Сюань не был идиотом. Но, в конце концов, он же будет здесь, внимательно следить за незнакомцем и Хэ Бо, и чуть что — свидетели и полиция. Ни миллиметра ниже нужного, ни шага ближе положенного.
Да, это звучит совершенно логично и правильно.
Хэ Сюань, вообще-то, был человеком крайне рациональным. Он кивнул, но, казалось, сам не заметил этого.
Незнакомец улыбнулся:
— Отлично, — он развернулся к Хэ Бо и протянул ей ладонь в рукопожатии — знак дружбы и равенства. Улыбка у него стала еще ярче — разве что мультяшные цветочки не заплясали вокруг глаз. — Я Ши Цинсюань. А как зовут леди..?
Сестра назвала своё имя, и они с новоявленным Ши Цинсюанем обменялись ещё парой фраз — тот почему-то решил, что для обучения-однодневки крайне важно знать, когда девочке купили коньки, почему она решила научиться кататься и кто её любимый герой из «Юрия на льду». И только тогда самопровозглашенный учитель приступил к занятию.
— …если сгибаешь ноги, то меньше падаешь, легче держать баланс, и старайся…
Хэ Сюань смотрел на них с напряженным замешательством.
Несомненно, у Хэ Бо получалось очень хорошо. Возможно, даже лучше, чем у самого Хэ Сюаня, когда он только учился кататься. Она, конечно, не сразу наловчилась отталкиваться, часто спотыкалась — но схватывала на лету. Капля гордости упала слабым огоньком на сердце Хэ Сюаня от этого зрелища — даже пришлось прикусить губу, чтобы скрыть улыбку.
Ши Цинсюань же привлекал внимание не только запоминающейся внешностью: он попросту был очень хорош и в катании, и в общении. Он держался на почтительном расстоянии, не касался тогда, когда этого не требовалось. В первые разы, когда Хэ Бо норовила упасть, Хэ Сюань порывался сам дернуться к ней. Но Ши Цинсюань контролировал коротко и четко, утыкаясь тыльной стороной сложенной ладони в её плечи или предплечья. И, сколько бы времени ни прошло, сколько бы ошибок ни совершала Хэ Бо, добрый свет не уходил из его глаз.
Хэ Сюань, наблюдая за ними, со временем стал чувствовать, как напряжение уходило из плеч.
Возможно, первое впечатление не было обманчивым. Ши Цинсюань учил потому, что искренне хотел учить. И неважно, было ли дело в том, что ему попросту нечем было заняться — или же он всё-таки был блаженным, вылавливающим тоскующие души на улицах и делающим всё, чтобы осчастливить их.
Неважно — потому что катался Ши Цинсюань великолепно. В нём издалека виднелась выдержка, вышколенность — но превратившаяся не в пустую сухость, а в легкость и профессионализм. Ши Цинсюань ласкал лёд коньками, будто тот — его любимая подруга. Он купался в всполохах ветра, игравших его кудрями, и было видно издалека: он наслаждался каждым движением.
Хэ Сюань не заметил, как сам стал наслаждаться — зрелищем. То, как чужие коньки разрезали лёд, оставляя на нем тонкие впадинки, то как сыпалась из-под лезвий крошка на резких поворотах, — всё это заставляло странное волнение проснуться в груди. Волнение давно забытое — детская мечта, не претворившаяся в жизнь; часы, проведенные за любимым делом. Внезапно захотелось присоединиться. То, что собственных коньков рядом не было, оказалось ужасающим разочарованием.
И волнение только разрасталось, когда взгляд опускался от дутой яркой куртки к тонким ногам — или поднимался выше, к пылавшей искренней радостью улыбке…
— Цинсюань-гэ! — Хэ Сюань не заметил, как мальчишки, до этого гонявшие шайбу на другом конце катка, собрались уходить. — Мы всё! Можешь отвести Гуцзы домой?
Ши Цинсюань, за время импровизированного занятия заметно погрузившийся в задумчивость, отвлёкся, но бдительности не потерял: не пропустил утратившую равновесие Хэ Бо, подхватил ее мимолётным движением под локоть и улыбнулся на прощание:
— Вот, уже получается намного лучше. Натренируешься — и совсем научишься.
Ши Цинсюань повернулся к нему, улыбнулся ещё раз — как-то слишком широко и душевно, игриво и едва ли не радостно. «Доброго вечера», — сказал он, докатился до выхода из коробки и, кивнув на «Спасибо», брошенное девичьим голосом вслед, растворился в тени кустов.
Хэ Бо радостно щебетала на ухо брату весь вечер, как хорошо её научили кататься — даже маме позвонила рассказать.
— Жаль, что завтра уезжаю и не получится ещё раз встретить того гэгэ. Он настоящий волшебник!
***
Общение со льдом после столь долгого перерыва действительно шло неловко. Он держался хорошо, и коробка была достаточно большой, чтобы в безлюдье набрать скорость и не расшибиться при этом в лепёшку. Но внутренний шепоток, подсказывавший, что что-то здесь не так, не хотел исчезать.
Коньки встретили его на дне шкафа, зарытые на самой нижней полке в тонну хлама: запылившиеся бумаги и фотографии; какие-то фигурки, которые когда-то казались бесконечно важными, и оттого отдавать их Хэ Бо при переезде стало жаль. Всё-таки откопав среди этого хаоса коньки, он долго всматривался в них: будто пытался решить, враги они ему или нет и стоит ли вообще игра свеч.
Выбрал он для выхода на лёд время непримечательное: полночь буднего дня. К черту пошло то, что пора было готовиться к семинарам. Прошло всего несколько дней с начала семестра, и он уже успел посадить Хэ Бо на поезд до дома — а голени стало чуть ли не ломить от предвкушения, и руки зачесались от неконтролируемого желания снова коснуться искусственной кожи, наточить лезвия, затянуть шнурки…
Возможно, правду говорят о том, что детские интересы остаются с нами навсегда.
Или, может быть, — Хэ Сюань думал об этом, пока разгребал шкаф, — он сам просто слишком сильно привязывался к вещам и воспоминаниям. Половину коробок — и вовсе непонятно, зачем перевёз. Но пересматривать эти залежи оказалось особым удовольствием.
Впрочем, когда пришлось перейти от воспоминаний к практике, дело задалось не столь гладко. Не потому, что навык утратился — мышцы всё же помнили свое дело. Но сердце билось неровно, как у взволнованного мальчишки, и странное сладкое тепло разливалось в груди вплоть до горла. Что-то внутри него этому теплу сопротивлялось.
Он поэтому и выбрал момент, когда на катке никого не будет. Слишком уж это казалось личным. И слишком уж неправильным — делить собственные чувства и воспоминания со случайными зрителями, даже если это были школьники-хоккеисты или пятилетние ребята с мамами.
Но — тихий скрежет металла по льду со стороны, и резкий поворот чужих коньков окатил его лодыжки снопом снега. Тень мелькнула перед глазами так быстро, что Хэ Сюань, начавший было расслабляться, вздрогнул. Он открыл глаза — чужое лицо оказалось очень близко.
— А перед сестрой делал вид, что совсем не умеешь, — улыбнулось оно.
Для Хэ Сюаня эти слова новостью не были.
Новостью была бледная родинка на чужой щеке, голубые крапинки в зеленеющей радужке глаз и совсем растрепавшиеся от ветра волосы.
— Я тогда так и не узнал твоё имя, — Ши Цинсюань покачал головой, не разрывая зрительного контакта. — Не к слову было. Большое упущение.
Присутствие на катке кого-то второго накрыло волной смешанных чувств. Ощущение, похожее на то, когда сидишь в своей комнате под одеялом, и вдруг к тебе — сообщением ли в соцсети или внезапным звонком — врывается ураган перемен: совершенно не знаешь, что от него ожидать. Хэ Сюань застопорился, приостановился, чтобы перевести дыхание — резкий сдвиг обстановки бесцеремонно украл воздух из лёгких.
Ши Цинсюань беспокойно мелькал из стороны в сторону, и это мельтешение ничуть не помогало. Очень хотелось проигнорировать незваного гостя, но у него, кажется, были свои аргументы:
— Нечестно, что ты знаешь моё, а я твое — нет.
Секунды молчания и внимательного взгляда почти в упор, и всё же пришлось сдаться и выдавить:
— Хэ Сюань.
И Ши Цинсюань улыбнулся ему — коротко, но доброжелательно. Щеки от этой улыбки радостно подпрыгули вверх, образуя едва заметные морщинки в уголках глаз. Они так и продолжали движение: Хэ Сюань — бездумно; Ши Цинсюань — спиной вперёд, совсем рядом, буквально в полутора шагах. Каким-то образом он умудрялся смотреть одновременно на нового мрачного знакомого и на лёд позади себя.
— Ты замечательно катаешься, — Ши Цинсюань стрельнул взглядом вниз, разглядывая хэсюаневы коньки. Тут же заинтересованно улыбнулся снова. — Необычные. Твои, не арендованные?
— Да.
— Долго искал?
— Не очень.
— Ты ведь далеко не первый год катаешься?
— Да.
— Спортсмен?
— Вроде того, — давно ушедший импульс подростковой мечты мелькнул на краю сознания, и Хэ Сюань скривил губы.
На последнем ответе Ши Цинсюань не выдержал: затрясся в беззвучном смехе и даже за живот себя ухватил. Ночная вылазка с каждой минутой начинала казаться Хэ Сюаню всё более неловкой. Выгнать бы непрошеного гостя — так права на это не было, а самому уйти — придётся возвращаться потом, чтобы добрать ностальгии. Хэ Сюань не хотел возвращаться. Это должна была быть разовая акция.
— Вижу, — наконец-то выдохнул Ши Цинсюань. — Вижу, с тобой нужно по-другому. Ты мне, впрочем, уже нравишься. Люблю таких людей, как ты. С вами легко.
«Нравишься». «Легко». Стоит сказать, что из всех тех характеристик, которые давали близкие Хэ Сюаню люди по поводу общения с ним, эти слова стояли последними в списке. Ши Цинсюань вообще казался странным: со своим-то альтернативным взглядом на мир, с столь поздним появлением на катке и с бесконечным списком вопросов, которыми он щедро сыплет в незнакомцев.
Они успели прокурсировать на другую половину катка, ближнюю к фонарю, и даже в его тусклом рыжем свете глаза Ши Цинсюаня снова загорелись яркостью — будто запылали изнутри.
Вот уж действительно: или блаженный, или вовсе потустороннее сознание — иначе нельзя было объяснить, почему Хэ Сюань продолжал следовать за ним, и удерживать зрительный контакт, и на вопросы отвечать.
Ши Цинсюань остановился ближе к краю коробки и с любопытством наклонил голову в сторону — разве что пальчиком щёку не подпер в задумчивости.
— Так… каким спортом ты занимаешься?
Хэ Сюань был почти уверен, что человеку, так легко чувствующему себя на льду, не было бы сложно догадаться о его спортивных пристрастиях по одному продолжительному взгляду на коньки. Это было очевидной попыткой завести хоть сколько-то состоятельный разговор — но Хэ Сюаню до ужаса не хотелось рассказывать о своих детских конькобежных мечтах незнакомцу. Сколько бы по-ведьмински привлекательным тот ни был.
— Всего лишь самоучка, — в итоге пожал плечами он.
Ши Цинсюань вскинул брови, повторяя:
— Самоучка. И что, ни разу не брал даже мастер-классов?
— Нет.
Ши Цинсюань многозначительно хмыкнул, вспоминая, видимо, свой недавний взрыв смеха из-за односложных ответов. Но в этот раз не отвлекся — продолжил расспрос.
— Значит, приходишь вот так в полночь каждую зиму кататься? Странно, что я никогда не видел тебя раньше.
Он объехал Хэ Сюаня по кругу — спутником вокруг планеты, или вовсе — звездой вокруг центра галактики. Лёгкость, граничащая с инфантильностью, сквозила в его движениях, но вместе с тем в них были также и уверенность, и искреннее любопытство.
Под этим взглядом Хэ Сюань подумал, что уйти прямо сейчас, возможно, не такое уж и плохое решение.
— Я уже лет пять не вставал на коньки, — снова пожал плечами он и под натиском отъехал немного назад. В этот момент что-то подвело его: может, он всё же утратил часть навыков; может, от усталости к ночи отключилась интуиция; может, просто доверие со льдом несколько лет назад разорвалось окончательно и бесповоротно.
Он был, в конце концов, абсолютно прав. С каждой секундой возвращение на лёд становилось всё более и более неловким — всё больше и больше крепло чувство собственного позора. В любом случае, выходил не вечер, отданный любимому делу, а сплошная нелепица — на грани реальности.
В последний момент Ши Цинсюань успел схватить его за руку — так, чтобы Хэ Сюань не полетел лицом в заснеженный лёд, а сумел приземлиться на колени.
Нахмурившись, Хэ Сюань поднял на него взгляд. Чужая рука оказалась тёплой даже сквозь рукавичку, а уверенная игривость, державшаяся на лице Ши Цинсюаня, сменилась ребяческой улыбкой — широкой, белозубой, сияющей. И он внезапно засмеялся опять, в этот раз громко и так легко и безмятежно, как смеются только над близкими друзьями, по собственной глупости попавшими впросак.
— Да, вижу, — он свободной рукой смахнул выступившую в уголках глаз влагу. — Вижу. Ты очень давно не практиковался.
Хэ Сюаню от этой улыбки стало дурно — будто туман застелил всё в голове. Он в очередной раз задался вопросом, чем он вообще занимается в полночь буднего дня, стоя в обветшалой коробке на коленях перед едва знакомым человеком.
Помощь Цинсюаня он, однако, принял. А тот, даже не пытаясь отпустить его руку, не предложил — заверил полушутливо:
— Кажется, тебя мне тоже нужно многому научить.
***
В последующие несколько недель Хэ Сюань усвоил несколько вещей о Ши Цинсюане.
Первое: он — определённо — не был потусторонней сущностью, а лишь по жизни странным, лёгким на слова и выделяющимся своей нетипичной внешностью в виде длинных кудрявых волос, вечно спадающих на лоб, неизменно яркой одежды и пугающе притягательных глаз.
Второе: он отличался не только наружностью или навыками катания — собеседник, в конце концов, из него тоже получался очень даже неплохой.
И третье: у Ши Цинсюаня когда-то были все шансы стать олимпийским чемпионом. Богатая семья, природный талант, вагон любви к своему делу, но…
— …но, как говорится, «я мог бы добиться многого, если бы не обстоятельства».
Ши Цинсюань был странным не только потому, что лез к незнакомцам с кучей вопросов, но еще и потому, что смеялся над своими неудачами открыто и радостно — будто они были приятными сюрпризами, а не вещами, медленно ломавшими его жизнь. Казалось, у Ши Цинсюаня жизненное кредо — смеяться.
— Я никогда не отличался особым везением, — пожимал плечами он. — Что в повседневной жизни, что на льду… То упаду на ровном месте, то и вовсе чуть под машину не попаду. Лёд меня хотя бы любит, но даже там…
— Ты умудрился сломать что-то?
— Можно и так сказать.
Были, однако, грани, которые не хотелось переходить ни одному из них. Ши Цинсюань в такие моменты улыбался так блекло и тоскливо, что сразу становилось ясно: есть вещи, до которых Хэ Сюаню не должно быть дела — хотя бы из чувства сожаления к собеседнику.
Они встречались почти каждый будний день — неизменно: полночь, обветшалая коробка в соседнем дворе. Со временем это даже перестало быть неловким — и то, что Хэ Сюань планировал, как единственную прогулку из чувства ностальгии, превратилось в несколько недель совместных катаний.
Уроков он так и не получил. Их прогулки больше напоминали волну взаимного восхищения: от Ши Цинсюаня — непримерно громкого и многословного; от Хэ Сюаня — тихого, заключавшегося в долгих взглядах и одобрительных полуулыбках в те моменты, когда, казалось бы, его не видели.
И — это шло последним, четвёртым и негласным пунктом в его списке — что-то происходило. Это прослеживалось в том, как Ши Цинсюань клал голову на сложенные на бортике руки, пока ожидал только пришедшего Хэ Сюаня — будто любуясь его профилем. Или в том, как явно он красовался в движениях и как игриво улыбался. Или — признаваться в этом было чуть сложнее — в том, как Хэ Сюань во время катаний подпускал к себе ближе, всё больше и больше сокращая личное пространство для одного единственного человека.
— Это совсем нечестно, Хэ-сюн. Я тебе почти всё о себе рассказал уже, а ты — два слова.
И постоянные обращения по имени, и неформальность, и внезапная близость стали вещью повседневной. Ши Цинсюань был тем, кто обрел смелость и вовсе вывести их отношения за пределы привычного двора. Наговорил что-то про красивые звезды, про то, что это редкость для февраля, — и предложил остаться. Полуночные улицы были малолюдны: в особенности потому, что на них опустились последние заморозки. Хэ Сюань кутался в пальто сильнее, но следом все равно шел. Начинал отставать — и его ладонь бесцеремонно выхватывали из кармана, таща за собой. Тут же отпускали, как только он начинал хмуриться.
— И что тебе рассказать? — его голос заглушал натянутый почти до носа шарф.
— Ты говорил, что самоучка. Почему начал кататься?
— Насмотрелся телевизора.
Щи Цинсюань, неизменно идущий чуть впереди, рассмеялся. Хэ Сюань проследил за тем, как от этого движения затряслись кудряшки на чужом неприкрытом затылке. И не холодно ему?
— Нет, так просто не бывает. Должно же было тебе понравиться что-то конкретное, что-то зацепить, раз ты выбрал именно конькобежный…
У Хэ Сюаня было много ответов на этот вопрос. Чувство скорости, мороз, забивающийся в лёгкие, хруст льда под лезвием коньков. Бесконечная белизна замерзшей реки в его родном посёлке. Праздное одиночество каждую зиму, когда он неизменно сбегал из дома и отрабатывал до онемения то, что подсмотрел в роликах в интернете. Гармония, окружавшая его кружащимся снегом. Уверенность в себе, охватывавшая его каждый раз, когда получалось то, что раньше давалось с трудом.
Но сейчас, много лет спустя, это всё мешалось с горечью: с воспоминаниями о том, как бабушки и многочисленные тёти с дядями уговаривали его, что это увлечение — тупик. И постоянный голос в голове, подсказывающий заняться чем-то посерьёзнее. А также — чувство сожаления, что всё же бросил. Ощущение безвозратной потерянности момента.
Хэ Сюань сказал в итоге совсем не то, что было на душе:
— Суммы призовых выигрышей.
Ши Цинсюань обернулся к нему резко, шокировано вскинул брови и протянул:
— Ты совсем неискренний.
И, закусив задумчиво губу, добавил:
— А бросил тогда почему?
— Решил, что идея несостоятельная, — и это уже в большей мере было правдой. — Не думаю, что я что-то упустил от этого. Мне нравилось — я катался. Перестало нравиться — перестал. В жизни, как оказалось, есть вещи поважнее.
К тому времени, как они добрались до набережной — конечному пункту, выбранному Ши Цинсюанем — совершенно стемнело и окончательно похолодало. Более того, вид отсюда казался полным разочарованием. На другом берегу — сияющие тусклыми огнями портовые краны, а всё, что перед ними — белая пустыня из снега, постепенно растворяющаяся в скучающей тьме, да чернота неба. Звёзды на нем с трудом удавалось выловить взглядом.
Они дошли до самого края, где за широкими низкими перилами лестницы начинался голый берег.
— Вот сюда, — провозгласил Ши Цинсюань, плюхаясь на мёрзлый камень, и Хэ Сюань, глянув на него, скривился:
— Тут холодно и ветрено. И ты себе всё отморозишь, если будешь сидеть там.
В ответ Ши Цинсюань и вовсе разлегся:
— Я часто прихожу сюда — и, как видишь, всё ещё жив-здоров, — вид того, как чужая едва прикрытая капюшоном макушка коснулась холодной поверхности, заставил мурашки поползти по спине Хэ Сюаня. — Иди сюда. Места много. И снег тёплый.
«Снег тёплый». У Ши Цинсюаня действительно был альтернативный взгляд на мир.
— И на что тут смотреть? — он всё же присоединился к своему горе-знакомому, но ощущения не изменились. Только стали острее от мороза, просочившегося под пальто, и захотелось задрожать.
Вот тебе и «снег тёплый».
— Как на что? На звёзды, конечно.
— Здесь нет ни одной.
Ши Цинсюань под его боком выдохнул почти оскорбленно.
— Это значит, что Хэ-сюн совсем не умеет смотреть! Вон одна — это Полярная…
— …и это единственная звезда, которую ты знаешь.
— И я в этом абсолютно честен! Но их тут много. Чем дольше любуешься — тем больше замечаешь.
Поэтому Хэ Сюань смотрел. Долго и упорно — так, что глаза заболели. Звёздочек на небосводе оказалось плачевно мало, а те, что удалось выловить, вскоре поплыли перед глазами, будто в странном танце. Стало нехорошо.
Пришлось проморгаться и отвлечься.
В свете белых недавно установленных фонарей — а не старой пожелтевшей лампы, стоявшей над коробкой — Ши Цинсюань и выглядел как-то по-новому. Волосы отблескивали белым — ярче, чем померкшие февральские звёзды. Улыбка казалась шире, четче, а глаза — глубже.
Каждый звук, даже самый отдалённый, во тьме и пустоте полуночной набережной казался звонче. В отдалении гудели жилые квартиры, изредка перестукивали рельсами поезда… В какой-то момент даже ночной ветер замер, и Хэ Сюань, глядя, как от созерцания блеклого неба на губах Ши Цинсюаня распускается улыбка, понял, о чем тот говорил. Постепенно стало до ужаса спокойно, и снег на каменной плитке больше не морозил спину — скорее служил мягкой подстилкой.
Когда чужая тёплая рука зацепила кончиками пальцев его собственную, Хэ Сюань даже не вздрогнул. Внезапно всей волной ощущений на него свалилась усталость, накопленная постоянными полуночными гуляниями и долгим пешим путём до берега реки. Даже мышцы на бедрах внезапно запульсировали, отчаянно разгоняя кровь.
— Хэ-сюн, — прошептал Ши Цинсюань в звонкую тьму. — Я хотел попросить тебя кое о чём.
— М? — говорить не хотелось: губы будто разучились двигаться, голосовые связки ослабли.
— В воскресенье закрывают зимний сезон. Каток на площади будет работать последний день, и я хочу немного красоты показать местным детишкам. Придёшь?
Ши Цинсюань приподнялся на локтях, заглядывая ему в глаза. Было в его зеленой радужке что-то, что напрочь ломало волю — особенно тогда, когда тело устало и размякло.
Поэтому Хэ Сюань не смог не согласиться.
И, когда пришло время уходить, никто из них не вспомнил, что чужая рука в собственной еще полчаса назад не казалась естественным положением вещей. Какая разница, если было тепло?
***
К его везению, бортики были невысокими — и Хэ Сюань рассчитывал на это, не беря с собой коньки. Показывать остатки своего мастерства кому-либо всё ещё не хотелось — вероятно, это было зрелищем, доступ к котором оказался разрешен — и то по случайности — только одному человеку. Сегодня же Хэ Сюань — просто сторонний наблюдатель.
Ши Цинсюань выделялся на фоне толпы бирюзовым пятном — его короткая курта, что удивительно, была ярче даже детских нарядов. Ребятня с катка знала его хорошо: по всей видимости, здесь были свои завсегдатаи, свои заводилы и свои знаменитости. Ши Цинсюаня облепили со всех сторон и окружили шелестом голосов. Тот от внимания только расцветал в своей непомерно широкой улыбке.
В какой-то момент один из мальчишек — высокий и громкоголосый, задававший Ши Цинсюаню больше всего вопросов — отделился от толпы и с выражением закричал во все лёгкие, изображая из себя конферансье:
— Дамы и господа! Просьба отойти от центра! На сцене великий и неподражаемый Ши Цинсюань-гэ!
Улыбка Ши Цинсюаня сделалась смущенной, но окружившая его компания, кажется, была в восторге: почувствовала себя частью чего-то большого и, несомненно, весёлого. Взрослые, пришедшие парами или с маленькими детьми, недоверчиво покосились на молодого человека, окруженного толпой ребят, и продолжили свой путь. Но часть детей, ещё не собравшаяся в кучку, тут же зашепталась, сдвинулась к бортикам. Одна девушка из работников катка выглянула из-за занавески, отделяющей лёд от раздевалок, и осталась стоять с видом ожидающе-любопытным.
Толпа ребят, окружающая Ши Цинсюаня, тоже осела к бортикам, и тот внимательно оглядел пространство вокруг себя, набирая воздуха в легкие и дожидаясь окончания песни. Их с Хэ Сюанем взгляды встретились: тот смотрел на происходящее с толикой забавы. Ши Цинсюань тут же задорно подмигнул ему, чуточку расслабляясь.
По правде говоря, подростковая жажда скорости когда-то так затмила Хэ Сюаню глаза, что он мало интересовался, чем еще можно заняться на льду — по крайней мере, не в деталях. И потому он знал о фигурном катании всего две вещи. Первая — оно существует. Вторая — в нем есть всякие прыжки, вращения, поддержки, и все это, при должном подходе, выливалось в вещи почти что головокружительные.
Ши Цинсюань головокружительным не был. Он не был умопомрачительным, от его катания не замирало сердце, и схватиться за пластиковый бортик до побелевших от напряжения костяшек тоже не хотелось. Он плыл по льду в умеренном темпе, не выдавал каких-то сложных фигур — совсем не то, что можно было ожидать, глядя на предвкушение в детских глазах — но зрители от Ши Цинсюаня не отрывались.
Хэ Сюань был с ними в этом солидарен. Было что-то особенно приятное в том, чтобы смотреть на ловкую изящную фигуру, держащуюся так уверенно на тонких лезвиях. Чёткость и вымеренность его движений создавали в голове вспышку восторга, подобную той, которая возникает, когда вставляешь последний кусочек в огромный пазл. На губах у Ши Цинсюаня — нежная улыбка, и взгляд — отрешённый, но полный света, искреннего удовольствия.
Мелодия лилась плавно, изредка исходя на тоскливые переливы. Хэ Сюань не был уверен, что пары танцевали во время массовых катаний медленные танцы — но если и танцевали бы, то музыка подошла бы идеально. Под конец Ши Цинсюань одарил зрителей прыжком — простым, неразмашистым, единственным за всю свою импровизацию. И он всё так же не был поразительным, не был выдающимся — он был простым и искренним, и этими простотой и искренностью он умудрялся вытаскивать с задворок души всё самое тёплое и дорогое сердцу.
После завершения Хэ Сюань так и остался стоять, оперевшись локтями на бортик — руки уже начало подмораживать от соприкосновения с холодной поверхностью. Дети снова облепили Ши Цинсюаня, и в этот раз он был еще более открыт перед ними: с кем-то пошутил так, что рассмеялась вся толпа; кого-то ущипнул за щёку, кого-то — потрепал по волосам.
Вечерняя тьма вокруг катка сгустилась, и мелкие снежинки начали медленно оседать с неба на землю — золотой свет уличных фонарей переливался в них. Непослушная прядка выбилась из прически Ши Цинсюаня, снова атаковав щекоткой лоб. Он зажмурился, пытаясь отогнать её. На губах его, как всегда, играла нежная полуулыбка.
Было в нем какое-то ускользающее очарование. Возможно, Хэ Сюань в ту вторую их встречу оказался прав, и Ши Цинсюань все же был потусторонним существом.
— Хэ-сюн остался меня подождать? — выражение его лица было уставшим, но довольным до бесконечности, и нотка игривости, так ярко просыпавшаяся рядом с Хэ Сюанем, промелькнула мимолётной искрой.
— Кто знает, может, ты выдохся настолько, что упадёшь по дороге в сугроб.
Ши Цинсюань рассмеялся в ответ и, дождавшись, пока Хэ Сюань развернется, чтобы начать путь домой, подбежал сзади, обняв его руку, пристроившись под локоть.
— Хэ-сюн очень заботлив.
В тишине, как повелось, они не пробыли ни минуты. После своего импровизированного выступления Ши Цинсюань был на подъеме и болтал без умолку: о музыке, о собственных чувствах и мыслях, о персонале, замеченном за кулисами, и, в конце концов, о детях.
— Они любят тебя.
— Я часто прихожу к ним, — пожал плечами Ши Цинсюань. — Когда время позволяет — почти каждый день. Иногда учу их чему-нибудь. Потому они меня и знают.
Хэ Сюань вскинул бровь:
— На каток учить детей? А потом ещё в коробку, кататься в одиночку?
— Ну, — Ши Цинсюань выдохнул, откинув голову к небу, и облачко пара вырвалось из его рта, — в коробке я, на самом деле, бываю редко. Там лёд не очень, и темно слишком…
Непроизнесенное «но» повисло в воздухе, и Хэ Сюань прочувствовал его слишком отчётливо. Он точно знал, что бы за ним последовало. Напряжение собралось в груди, звенящее и тугое. Затянулось предчувствием чего-то значительного. Хэ Сюань сглотнул его, помолчал немного, шаркая по дороге, чтобы сбить тонкий слой свежего снега, а потом всё же решился на скромную похвалу.
— Всё же хорошо, что ты не бросил кататься, — возможно, однажды одни доберутся до того, чтобы рассказать друг другу свои истории от и до, но не сейчас. Сейчас всё казалось слишком хрупким для тяжелых разговоров.
— В этом всё же вся моя жизнь, — Ши Цинсюань так же смотрел на луну и на возвышавшиеся над ними фонари и жилые дома. И снова — в его взгляде мелькнула тоска, которая появлялась каждый раз, когда они затрагивали эту тему. И в этот раз в сердце Хэ Сюаня что-то сочувственно дрогнуло. — Но, возможно, ты прав.
— М?
Ши Цинсюань опустил взгляд от неба — прямо на него, и Хэ Сюань, пребывавший в недоумении от внезапного признания его правоты, замер и встретился с яркими зелеными глазами.
— В мире, возможно, есть вещи и поважнее.
Хэ Сюань, вспомнив, что наговорил тогда, рассказывая о своем уходе от увлечения, невольно передернул плечами. Спросил:
— Вдобавок к ежедневным катаниям ты ещё и учишься где-то?
Ши Цинсюань коротко улыбнулся. Поза его была расслабленной, но в сжатых на лямке руках виднелось предвкушенное напряжение.
— Да. В педагогическом, — он рассмеялся, но как-то нервно. Хэ Сюань нахмурился от резкой смены состояния собеседника, и догадка поскреблась мурашками по задней стороне его шеи. — Но, на самом деле, я больше мечтаю о семье.
Был ли он готов к серьёзным разговорам?
— Значит, жена и трое детей? — Хэ Сюань сглотнул. Их знакомство было коротким, но уже сейчас подобная картина казалась ему нереалистичной, а в перекладе на Ши Цинсюаня — и вовсе до нелепого стереотипной.
И Цинсюань хихикнул, шагнул ближе и подтвердил его догадки:
— Скорее, муж и трое котов.
Хэ Сюань смотрел в его глаза, совершенно не зная, как реагировать. Они, следуя домой, успели выйти к перекрестку — настолько нелюдимому, что отсюда пару лет назад даже демонтировали светофор. Но фонари здесь были яркие и белые, почти до рези в глазах. И весь образ Ши Цинсюаня — такой же яркий — отзывался в этом свете юным чувственным блеском.
У Хэ Сюаня в горле застряло стойкое чувство того, что что-то в его жизни вот-вот изменится — ощущение, подобное тому, что приходило в детстве в утро дня рождения или в канун нового года. Оно попадало в лёгкие дуновениями свежего морозного воздуха, танцевало в голове блаженной пустотой мыслей.
И только в груди копилось напряжение — то ли от тревоги перед этими самыми переменами, то ли от близости чужого тела, блеска глаз и изящного изгиба губ.
— Можно ли сказать, что Хэ-сюну понравилось мое выступление сегодня?
Мысли в его голове всё ещё хаотично разбегались по стенкам, не желая собираться в слова, поэтому он кивнул — скорее невольно, нежели осознанно.
— Тогда для у меня для тебя есть ещё одно предложение.
Цинсюань обнял его запястье своими пальцами — жест, уже ставший привычным, почти по-домашнему уютным. Он повёл Хэ Сюаня знакомыми дорогами: проспектами, аллейками, дворами — к старой доброй коробе к их спальном районе, ко льду, припорошенному снегом, и к покосившейся скамейке, на которой они всегда переодевались.
Хэ Сюань даже успел испугаться его скорости: казалось, Ши Цинсюань и коньки натягивал как придётся, а идя на них — едва ли не падал. Но он снова подхватил Хэ Сюаня за руку, как только преодолел вход в коробку, и мигнул своими огромными глазами, когда тот не отправился следом за ним.
— Я, если ты не заметил, без коньков.
Цинсюань посмотрел на него с выражением до бесконечности мягким. Развернулся лицом к нему, взял за вторую руку.
— И это большое упущение. Я мог бы пригласить тебя на танец.
Хэ Сюань закусил щёку изнутри. Напряжение, так и не ушедшее, играло в нем с штормовой силой, но теперь к нему добавилось что-то ещё — зачарованность или, возможно, ожидание. Или пьяная усталость, которая появляется только тогда, когда задерживаешься допоздна в приятной компании.
— Но, раз так, я просто выступлю на бис. Специально для тебя.
— …и драматично упадёшь лицом на лёд, — вскинул бровь Хэ Сюань, критически осматривая окружение и самого Ши Цинсюаня: кончики шнурков, выбивавшиеся из стройной перевязи, и общий взволнованный вид. Мелкие снежинки не так давно усилили свою атаку на город, и без того неровный лёд начало заволакивать тонким слоем снега.
— Хэ-сюн очень заботливый, — в глазах Ши Цинсюаня не было ни лукавости, ни насмешки — чистый свет и прямота чувств. — Не беспокойся. Ничего сложного или опасного. Главное стой здесь.
То, что делал Ши Цинсюань, больше напоминало танец, чем прокат. Снег мало ему мешал: рыхлый и блестящий, он всего лишь рассыпался под лезвиями снопами белых искр и тут же оседал назад. То, что он показывал сейчас, слабо отличалось от их привычных полуночных катаний — внешне. Но сам воздух будто изменился, загустел вслед за ночной тьмой. И тишина двора казалась оглушающей: в ней лишь отдаленным отзвуком разносился шум дорог, а совсем близкой мелодией — скрип льда и снега под чужими коньками.
Когда Ши Цинсюань подобрался к нему и протянул руку, приглашая последовать за собой, это показалось до ужаса правильным. Ещё тогда, когда он стоял в центре льда, ему казалось, будто чужие глаза смотрят только на него, полуприкрыто или явно. И сейчас, когда Ши Цинсюань вёл его за собой, оборачиваясь вокруг Хэ Сюаня стремительной вспышкой, его глаза горели внутренним теплом, а в движениях — бесконечное внимание и нежность.
То, что они делали, выглядело, пожалуй, нелепо со стороны. Это походило на искаженный вальс — медленный танец, о котором размышлял Хэ Сюань менее часа назад. Только одному — несподручно вышагивать, а второму — не поспеть за первым. И, в довершение всего, Ши Цинсюань оступился: нога подогнулась, и он со всем своим ловким изяществом перекатился в объятия Хэ Сюаня, мелькнув перед этим игривой хитринкой в глазах.
Замыслы Ши Цинсюаня было несложно читать — как открытую книгу.
Он выдохнул в его руках и улыбнулся почти благоговейно. Положил голову Хэ Сюаню на плечо, всё так же не опуская чужой руки, и заглянул в глаза — расширившиеся зрачки выдали его с головой. Напряжение, сладкое, тягучее, снова поднялось волной в груди, пока Ши Цинсюань разглядывал его: от линии бровей до тонких губ.
— Мне так нравится, когда Хэ-сюн делает мне комплименты, — прошептал он невпопад. — Или когда заботится обо мне.
Хэ Сюань едва ли замечал за собой что-то из этого, но, видимо, со стороны было виднее: он привык, что люди улавливали в нём больше, чем видел он сам.
— Ты специально споткнулся, — в итоге так же невпопад выдал он.
— А ещё Хэ-сюн очень проницательный.
Ноги, застывшие посреди снега, начали подмерзать, и под пальто пробирался ветер, но чужие слова отзывались тонкой волной тепла, опускавшейся чужим дыханием на верхнюю часть шеи, на линию челюсти, на щёку.
Хэ Сюань бы не выдержал ещё мгновения этой спонтанной близости: голова Ши Цинсюаня у него на плече, цепкие глаза неотрывно смотрят на него. Было видно, как трепетали его ресницы, как кончики его губ подрагивали в едва сдерживаемой улыбке, как плясали праздничные огоньки на дне его глаз. Расстояние сжалось до точки, предшествующей Большому Взрыву.
Целоваться с Ши Цинсюанем было так же тепло и приятно, как и говорить с ним, как и держать его за руку. Он ответил мгновенно. Ждал. Вскинулся с плеча, обхватил шею руками и прижался крепче, едва не столкнувшись зубами. Застежка на его куртке холодно царапнула Хэ Сюаня по лицу, горячее дыхание обдало впадинку под носом и краешек щеки.
Напряжение достигло пика и разлилось теплым удовольствием, запульсировавшим в висках. Шторм превратился в штиль, окатывающий нежными волнами с каждым новым движением губ.
Отстранившись, Ши Цинсюань снова устроился на плече и посмотрел на него из полуопущенных ресниц восторженно и пьяно.
— Так что там… про мужа и трёх котов? — пробормотал он.
И, увидев ошеломленное лицо перед собой, залился смехом — тихим и журчащим, но бесконечно счастливым.
Снегопад, превращавшийся в запоздалую метель, с этим смехом на фоне показался вечно мерзнущему Хэ Сюаню тёплым покрывалом.