Work Text:
я не хотел больше видеть эти обшарпанные стены.
голос матери, которая срывалась на него каждый божий день до хрипоты. по дому летали стулья, а на полу было минное поле из треснувших дощечек, рассыпанных саморезов и щепок среди осколков разъебанной вазы.
это была ее любимая ваза. и она никогда не позволяла касаться ее. поэтому сейчас она разбивалась об его спину, пуская трещины по фарфору. пуская трещины по сколотым краям его ребер. худые позвонки стачивались под ее взглядом.
запертые комнаты. его холодные тонкие руки. его бледная кожа, как свежевыкрашенный холст, по которому разрастаются фиалки, заменяя синяки, мелькающие пятнами переспелого винограда. на плечах отпечатки пальцев. мать целовала его в висок, она хвалила его у людей на глазах и трепала по волосам. и сердце ребенка трещало по швам, шипело от перепадов тепла и холода, изнывало от чувства отстраненности. со временем оно стыло жидким азотом, по сосудам растекалась кислота. маленький аарон замыкался, опускал глаза, когда щеколда двигалась до упора, и прятал себя в дальний ящик.
я не хотел снова идти в аптеку, где на меня с жалостью смотрят фармацевты.
улыбаться становилось все больнее, все больше гвоздей и булавок требовалось для этого. он не ночевал дома по несколько дней, но каждый раз возвращался снова, не понимая зачем. дом больше не был домом. место с холодным полом и воспоминаниями в каждом каменном блоке. их хотелось разбить кувалдой, раздробить до белого порошка и снюхать со столешницы в кухне. игнорируя, что там грязно, что поверхности липкие или покрыты пылью.
грязь ее рук не смывалась с волос ни одним шампунем и хозяйственным мылом. в испачканном зеркале они были такими же светлыми, как ее. и аарон так сильно хотел избавиться от этого, потому что не хочется смотреть в зеркало. от отражения воротит, и количество перебитых в доме зеркал сосчитать уже трудно. синяков и ушибов за них еще больше.
слышать о том, что они похожи –
противно.
в момент осознания и чувства детской обиды он выжег волосы химией и аммиаком, перекрашивая. в ванной, заполненной едким запахом краски, где местами сколота плитка, лампа светит тускло и шкафчики белые-белые. не хочет смотреть, что за их дверцами, потому что там
соблазн
потому что там
искушение
которое влечет.
не хочет думать, что там стоят оранжевые баночки с белыми крышечками. на них маркером черным подписаны имя, фамилия и дата с острыми числами. в отражении уставший взгляд, руки в перчатках, тянущиеся к голове, и раковина в разводах.
он обязательно все вымоет.
ее волосы были сухие и ломкие, как щепки. на запах смоль и шиповник. она кусалась и оставляла в коже сломанные концы когтей, а потом приходила заклеивать оставленные ею раны пластырями. только это вовсе не имело смысла. как черпать нефть из океана чайными ложками, как вылавливать мусор из океана сачком, стоя на берегу в одиночку. он был маленьким ребенком, который в ее напускной и фальшивой любви искал что-то отдаленно теплое, маленькими шагами подходил к ней ближе, надеясь не ощутить боли в ответ или крика. распахнутые широко глаза, хрупкие, полные детской наивности, бегали в надежде и сомнении от пола к ее силуэту. его заставили думать, что он это все заслужил, что они
жалеют его,
потому что он достоин худшего.
и было пугающе страшно видеть, что когда-то он в это поверил.
я хотел снова почувствовать, что кому-то нужен.
аарон выживал на силе воли и чистом отчаянии. он отвечал, что все в норме, пока, глядя на него, люди не перестали спрашивать об этом вовсе. пока людям не стало безразлично в каком он состоянии. он слез с наркотических и психотропных, с сольвентов и галлюциногенов. когда эндрю был рядом. был и есть. аарон не знает, будет ли, но хочет верить, что да. потому что ему впервые кто-то смотрит в глаза без отвращения. потому что он впервые хочет довериться хоть кому-то и на минуту перестать испытывать всю эту боль и тяжесть на едва ли крепких сейчас плечах.
аарон не будет врать, если скажет, что помощь его была болезненно трудной. это был первый раз, когда он осознал, что действительно нуждался в нем. нуждался в помощи, которую никто не мог оказать, и помочь ему было некому. далеко не первый раз, когда аарон пришел к мысли, что его не хватало. эндрю стал для аарона одной из причин открыть глаза на то, какой была их мать. лезвием, напоровшись на которое он понял:
тильда никогда не любила эндрю.
и тильда никогда по-настоящему не любила аарона.
даже с этим осознанием тогда жить было чуть проще, чем сейчас с воспоминаниями. они трескались и испарялись, когда за стеной разбивалась посуда.
***
кевин смотрел на свои руки и не понимал почему они в вишневом сиропе, жидкость тягучая, вязкая. чувствовал что-то горячее на плече, что-то до отвращения жгучее, как кочерга. вещество сворачивается и остается пятном на его одежде. кевин понимает, что толстовка пропитана кровью не его, а кровью жана. понимает, что нужно снова брать в руки иголки и нитки. навык шитья методом проб и ошибок все-таки пришлось приобрести.
и это больше не услуга за услугу, а скорее помощь за помощь. жан выглядит как цвет киновари-серый-и-звездный-синий, как разбитый корабль в северном море. дэя окатывает ледяными волнами и по щекам бьет осколками айсберга. он смотрит на него как в зеркало пару дней
недель
и жизней назад.
у него с этим местом ассоциируется только еле уловимый запах перекиси, колющий металл рядом с кожей и переставленные, перечитанные в сотый раз его книги по истории, между страниц которых он шифровал письма.
лишь безжалостные глаза рико, которого воспитали как пса на цепи. научили видеть плоть вместо людей. его жесткий приказывающий тон и скрипучий голос, который кевин считал до ужаса мерзким. который набатом звучал в голове и следовал за ним по пятам. ему так болезненно и так тошно было испытывать эту отвратительную привязанность, нездоровое привыкание, чувствовать себя прикованным к чужой руке и биться макушкой о чужой потолок. чувствовать, что остается только задаваться вопросом, почему все так вышло.
у кевин дэя шелковые смолисто-черные волосы и редкие выцветшие пряди. глупая привычка торчать на пляже под палящим солнцем, потому что в гнезде слишком темно. потому что цвета вокруг обычно затягивает дымчатый смог. потому что солнце грело, обвивало вокруг тебя лучистые ладони и окружало теплом. потому что ему этого тепла не хватало. и вместе с ним приходило спокойствие. тревога плавилась под температурой нагретого пляжного песка, тонула в морской пене и путалась в волнах. звуки воды вблизи нескольких метров приятно глушили шум мыслей.
он кидает в воду камень и вспоминает, как сбежал из университета ночью пять лет назад. как сидел на пирсе и пытался запомнить морской запах, запомнить картину того, как расплывалась луна в отражении, рисовала масляными красками на воде, оставляя штрихи. он надеялся помнить это как можно дольше, прежде чем за ним будут пристально следить поддакивающие щенки рико из-за этой выходки.
кевин в тот день поздно ночью встретил аарона. не примечательного мальчика, сидящего на песке у самого берега. его штаны были закатаны чуть выше колена, а ноги опущены в воду. у щиколоток несколько шрамов и две свежие раны, будто бы от камней или проволок. кевин сразу тогда заметил, как при свете луны сияли его волосы.
кевин думал это слишком примитивно
слишком для других.
как блеск на столовом серебре, если вымыть его начисто. как раздробленный ногой мел на полу.
он был как статуэтка маленького принца в его комнате, в дальнем шкафу, чтобы никто не нашел. она была фарфоровой и вся в трещинах. вся хрупкая и смелая. аарон сказал бы, что у него под стеклянным куполом нечто кровоточащее, все еще живое. у его цветка от розы лишь цвет и шипы. из-под краев купола просачивается и медленно утекает жидкость карминового оттенка.
и если откроешь
цветок рассыпется на лепестки.
они разлетятся в разных направлениях, и ему жаль, что в одиночку он их собрать не сможет.
он хотел бы себе своего лиса.
мальчик по имени кай на берегу ночного моря.
кевин перестал любить сказки, как только их попытался прочесть для него кто-то, кроме матери. как только после этого никто ему их и не читал.
глядя на него, ему хотелось снова услышать шелест страниц.
ему бы хотелось сейчас видеть перед собой тот пляж гораздо сильнее, чем черную плитку на стенах.
***
они сидят на бордюре заднего двора дома, где живет аарон. темнеет быстро и на улице ветренно. земля теплая, нагретая солнцем, трава начинает покрываться росой. у кевина следы-полумесяцы на ладонях и синяки по всему телу. аарон больше не спрашивает, кто их оставил. обрабатывает кровоточащие ссадины, целует в плечо, в место, где под толстовкой находится неровно зашитая жаном рана.
– я обязательно выберусь оттуда. найду способ уйти.
я хочу найти его.
шепот переплетает между собой тишину, его голос и звуки сверчков. мысли безнадежно кишат в голове, словно черви в консервной банке, и кевин морщится, когда представляет это.
знать, как бороться с зависимостью, проще, чем пытаться ей противостоять.
и кевин дэй верит, что сделает это ради него и ради себя. сделает, чего бы это не стоило, потому что хочется попытаться. не хочет терять чувство свободы, что, ощутив, трудно забыть и променять. кевину страшно теперь терять возможность куда-то возвращаться, возможность в ком-то нуждаться так трепетно и безболезненно. он говорит ему, что у них будет то, чего не было до этого, что когда-нибудь они будут в порядке. пусть только у них будет время. аарон смотрит ему в глаза и хочет верить. аарон старается верить и слышать, потому что впервые хочет этого. хочет, чтобы получилось. до скованности и дрожи в руках рискованно отвечать и показывать то, что ты чувствуешь, что ты можешь быть уязвимым и видеть, что быть таким нормально, что его таким принимают.
они сидят плечом к плечу, и он ощущает тепло со стороны от себя. аарон рассказывает кевину что-то важное, донельзя честно смотрит в глаза. прошло достаточно много времени, прежде чем они сделали хоть шаг друг к другу, но это ощущается так правильно. литосферные плиты не сдвигаются, равновесие скатертью не выдергивают из-под ног. в какой-то момент один понимающий взгляд из пяти раздраженных становится самым ценным и становится их началом. они до сих пор привыкают к этой близости, к этому противоречивому чувству, что у тебя и вправду есть рядом кто-то, от кого тебе не надо уклоняться. можно не прятать свои заломы, не запираться в шкафу, не убегать от чужих рук.
***
где-то вдалеке садится солнце. душно и жарко. изнутри колотит и дрожь идет мелким холодным градом.
кевин искал его по всему городу. стертые в кровь ступни, от нервов и тревоги все в укусах и царапинах ладони, полуопущенные веки и красные глаза. от переживаний содрогаются губы в горьком растворе, легкие изнывают по кислороду в них и дыхание сбито после бега. он шел, волоча за собой ноги, цепляя носками кроссовок асфальт. кевин не думал, что терять его будет так больно. кевин вообще давно не думал, каково это
терять кого-то
на кого тебе не все равно.
аарон сидел на его крыльце в своих потрепанных кедах. и кевин видел, что руки его дрожат еще сильнее, чем у него самого, из-за чего пепел с сигареты в его руках продолжал небрежно осыпаться на бетон. рядом с бедром полупустая пачка, на ступеньках зажигалка зиппо с явно парной гравировкой. кевин не курит. и не знает, кому принадлежит вторая. но считает, что именно в эту минуту это совсем неважно.
аарон сжимается и дергает от ветра плечом. когда он поднимает голову, ритмично моргая, ресницы влажные и слезы в уголках застывают маленькими стекляшками, через которые видно мир.
кевин шаркает ногами по земле, медленно подходит ближе и садится напротив на пыльный асфальт, чуть ниже уровня ступенек. садится и притягивает ноги к груди, он сцепляет руки вокруг своих коленей. тишина звоном давит, в ушах, будто колокол бьет. сердце будто о ребра стучится. чувства трепетные оголены, будто обглоданные кости. непонимание и потерянность, мутные, как лебединое болото, все вокруг сейчас мутное. и ощущения, будто ко дну идешь. ни один из них этого не хотел. каждый думал, что сможет справится в одиночку. но, похоже, у них у обоих вышло не очень. вышло лишь осознать, что поодиночке в это время никак, что до одури сильно друг друга не хватает.
аарон сидит на крыльце дома кевина и для него это первое место, которое всплыло в голове, и единственное, где ему не тошно было находиться. он сидел у его двери и так доверчиво ждал, сам не зная чего и какой реакции. а дэй отчаянно тянет к нему руки. аарон ему в этот момент кажется безумно хрупким, он стирает с его щек слезы. миньярд же молча смотрит тому в глаза. смотрит, вкладывая во взгляд столько переживаний и не сказанных сейчас слов. выдыхает, тревожно жмурится и, шмыгая носом, пытается сказать без запинок подрагивающим голосом:
– она… она умерла. тильда мертва.
у него будто воздух из легких вышибает.
он опускает веки, чувствует руки на плечах. кевин гладит его по спине и не может представить, что произошло, но расспрашивать не спешит. не произносит ни слова, он лишь целует аарона в макушку. кевин, если быть честным, так сильно устал, что у самого на слова не остается сил. правда, ради аарона всегда находится несколько тихих, вибрирующих светом, несколько рубящих, ласковых, переплетающихся с его пальцами в светлых волосах. слезы катятся по щекам, падая на локоны, выгоревшие на солнце. аарон прячет глаза у самых ключиц кевина. чувства мечутся, они то заливисто рыжие, цвета искрящегося солнца слева от них, то цвета болотного, с запахом сгорающей на костре ели. но никто не скажет, что это плохо.
этот момент застывает фотокарточкой на ступеньках. на первой, на второй, на третьей.
на этих ступеньках застывает запах сигарет и во все стороны разлетается пепел. касания рук, будто краской их отпечатки. на этом крыльце мелодия признаний и пианино под ритм падающих слез. дерево двери принимает цвет солнечный, словно лаком покрытая, на ней остаются следы потекшей подводки.
****
на часах пять тридцать пять утра. кевину не спится. у него в комнате бардак, на столе рисунки игроков в форме, кривые чертежи клюшек и раскадровки стратегий для игр. кевин думает, теряется, загоняется и снова думает. считает, что это ебучий замкнутый круг.
в комнате приятный полумрак и нет яркого света, режущего глаза. дэй прислушивается к каждому звуку за дверью, вздрагивает, когда в окно стучат. стучат не так, как в первый раз, когда оказалось, что птица по нелепости врезалась в стекло. стук последовательный, оповещающий, но не настойчивый. кевин отдергивает шторы, щурится от света восходящего солнца. глаза красные в уголках от бессонницы и тревожного сна. он замечает аарона, растрепанного и запыхавшегося, такого по-особому теплого в тенях горящего неба. такого по-новому открытого. он сумбурно переступает с ноги на ногу, от солнца жмурится. кевин хмурится, а затем хватает первые попавшиеся кроссовки, которые стоят в его комнате для ночных вылазок. это не первый раз, когда он уходит куда-то ночью, и не первый раз, когда он сбегает к аарону.
– что ты делаешь тут в пять утра?
слышится шорох и миньярд поднимает голову на звук поворачивающейся ручки, тихий шепот и ругань кевина, что цепляется за нее капюшоном толстовки. он усмехается, перекидывая ноги через оконную раму, спускается на землю с легким прыжком.
– какая невероятная королевская грация, – аарон отвечает ему в своей манере.
но аарон на самом деле под впечатлением.
аарон язвит
аарон кипит желчью
и кевину нравится.
не удерживается от едкого комментария, на который дэй лишь закатывает глаза, ведет головой и снова возвращает взгляд к парню напротив. аарон улыбается так умиротворенно. что ему кажется даже взволнованно. достает из-за спины букет полевых цветов, кончики его ушей краснеют, – и это, сука, очаровательно – что не ускользает от самого кевина, который смотрит в ответ с нечитаемым вопросом в глазах.
аарон подходит ближе и у него непривычно мягкий голос.
– только что собрал…
он протягивает букет к кевину. свет солнца, как краски на картине ‘арль, вид с пшеничных полей’, глаза кевина – горящий тропический лес, и аарон может нарисовать их цвет на память.
кевин берет букет бережно, задевает пальцами чужие руки, что значительно холоднее его, и у него идут мурашки по телу. кевин дэй абсолютно точно рад осознавать, что больше не видит вместо цветов обугленные могильные сухоцветы, со стеблей которых сыпется гнилая земля. и пыльца остается пыльцой, а не сворой мерзких опарышей. рад чувствовать под ладонями шелковость лепестков, их хрупкость и цвет больше не каменисто-серый.
– я помню, ты говорил, что любишь цветы и… – он хлопает себя по бедрам, пряча руки в карманах джинсовки, нервно поглядывает на парня, что так заинтересованно уставился на букет. аарон шарит по карман, чтобы найти что-то на что можно отвлечься и, не найдя, тревожно перебирает завязки браслета.
для аарона это непривычно. делать такое для других. он и о себе то никогда не заботился, не говоря уже о других. для него странно понимать, что он, наконец, может быть собой. что может не считать себя ошибкой и не ненавидеть. его больше не тревожат и не пугают мысли о том, что он разочарует свою мать или кого-либо еще.
– мне никогда не дарили цветы.
кевин с такой аккуратностью кладет их на скошенный газон, будто бы цветы стеклянные и могут разбиться в считанные секунды. он делает шаг навстречу, и расстояние между ними сокращается. у аарона перед глазами проносится комета, в голове сингулярность и вакуум. щеки алеют под чужими ладонями. кевин целует нежно, благодарит за все, что он делает, понимая, что это не так легко, как кажется. со всеми чувствами касаясь, дает понять, что аарон важен. и тот сходит с ума медленно, рассыпаясь доверием и лепестками. цепляясь и звеня замками, вынимает руки из карман, жмется ближе. невесомо касается кончиками пальцев ребер и пересчитывает, задевая каждое, хватаясь за него сильнее. хочет отдать ему все эти чувства, что еще есть в нем, хочет восполнить все, чего ему не хватало и заполнить собой. под конец лета утро выдалось холодным, но от тела веет жаром, и у аарона губы плавятся, касаются все более смазанными движениями. он щипает кевина за кожу под лопатками, когда тот начинает улыбаться, проходясь языком по чужим губам, отчего заливается смехом. и миньярд показательно хмурится, но смеется вместе с ним, отталкивая за шею в сторону.
и им тепло. перманентный запах ромашек и медовых сот. у них искренние улыбки и ямочки на щеках. ветер треплет волосы, где-то тонет глухой звук проезжающих по шоссе машин. у них на спинах медные от рук полосы, ожоги на шеях от дыхания. и они с каждым днем все увереннее выбирают друг друга.