Chapter Text
«Дай мне съесть струп с твоей кожи».
«Ни за что».
Мерзавка Кобени пырнула его ножом — это последнее, что помнил Денджи, когда очнулся в полумрачном номере отеля на восьмом этаже. Помнил заглушающий вакханалию звуков смех Пауэр, собственный рык и мстительное желание свернуть кому-нибудь шею. Кобени вывернулась как ужик, когда он бездумно кинулся к ней, разбрызгивая кровь из свежей раны между рёбрами, и в следующую секунду его тяжело приложили по затылку, опрокидывая в черноту.
По крайней мере, Денджи всё ещё жив, хотя в нём на одно отверстие больше, и он продолжал медленно истекать кровью на скомканную белую постель, в которой оказался.
Он лежал, расфокусированно пялясь в потолок или, может быть, в стену, поменявшуюся местами с потолком, потому что в этом проклятом месте не было абсолютно ничего логичного, ничего правильного, подчиняющегося законам физики и простейшей перспективе. Сгнить заживо здесь — отправиться прямиком в Ад, не оставив от себя даже трупа и пепелища костей.
Что-то шевельнулось в пределах бокового зрения, и импульсы тела моментально включились дëрнувшейся к груди рукой, цепляющейся в спусковой хвостик бензопилы.
— Эй, это я, — поспешили успокоить его, и натянутые инстинкты предательски дали слабину, когда мозг обработал знакомую вибрацию голоса. — Не двигайся.
— Не трогай меня, — хрипло огрызнулся Денджи, с трудом стягивая бескровные конечности и принимая сидячее положение. Его уязвил тот факт, что Аки втëрся в доверие к его натренированной с годами чуйке.
Тот равнодушно уронил протянутые было руки. Тусклый свет из замутнëнного окна, за которым бесконечной чередой тянулись одинаковые отельные номера, очертил его бледное лицо и тëмные следы под глазами, выбившиеся волоски из дурацкого хвостика.
— Что происходит? — спросил Денджи, когда понял, что единственный человек в комнате, помимо него самого, не настроен враждебно и не собирается резать и насаживать его на демонические клыки.
— Ничего не изменилось.
Значит, они всё ещё в ловушке восьмого этажа, часы неизменно показывают 8:18, а виновная в этом всëм тварь требует Денджи взамен на освобождение. Они застряли в ебанутой картине Эшера, в недружелюбном абстрактном мире; но пацан, которому мать никогда не читала на ночь сказок с картинками, вряд-ли мог протянуть цепочку ассоциаций к искусству.
— И почему я жив? — закономерно интересуется он, не без доли скептицизма в голосе. Трогает тряпки, намотанные поперёк его тела под расстёгнутой рубашкой.
Аки мажет по нему глухой синевой своих глаз. На секунду кривит рот, будто вспоминает о чём-то неприятном. Его руки и манжеты на рукавах рубашки заляпаны кровью. Заляпан стул, на котором он сидит, и небрежно сброшенный на деревянную спинку пиджак.
— Потому что я за тебя ответственный.
Денджи издал недоверчивое «пф-ф», обнажая акулий оскал. Коллеги не так давно единогласно поддержали обменять его жизнь на свои собственные, сбросить его тело в огромную вонючую дьявольскую пасть. Не удивительно, не разочаровывающе — Денджи давно понял человеческую суть, ничем не отличимую от демонической. Но злость и обида никуда не исчезли, грозясь выплеснуться на единственного, кто за него заступился.
— И ты так ничего и не предпринял? — вскинулся Денджи. — Знаешь, даже отдать меня демону было лучшим решением, чем просиживать штаны без дела, пока все не передохнут от голода.
Аки глядел на него с таким выражением, с каким уставший родитель смотрит на катающегося в истерике по полу супермаркета ребёнка.
— Ты должен уважительнее относиться к тому, кто не дал тебя убить, — спокойно произнëс он. — И пока мы не умираем от голода, я не позволю принимать необдуманные решения.
Может, виной всему рана. Может, удар по голове. Может, накопившийся стресс и пустой желудок. Но эта привычная монотонная песня вызвала у Денджи приступ тошноты, новую порцию тупой агрессии. Аки ведь просто не хочет играть по правилам демона, вот и всё. Срать ему на чужие жизни. Особенно на жизни таких, как Денджи. И его, никогда подобное не трогавшее, вдруг взбесила эта вопиющая неискренность, вечная позиция жертвы с такой из себя высокой целью во имя всего человечества.
В боку снова встрельнуло, и Денджи ошпарило болью. Гневом, обидой, отторжением, цветными искрами перед глазами. У него и так ничего не было, а все эти люди так и норовили отобрать у него последнее, мать его, — жизнь.
Здесь, в этом капкане вечности, нет больше никаких правил, нет разделения на демонов и людей; нет Хаякавы-семпая, которого нужно уважать и слушаться за миску еды и жвачку.
— Ты, высокомерный ублюдок, думаешь, что поступил благородно? — выплюнул Денджи. — Думаешь, я должен тебя благодарить? Может, тебе ещё и отсоса—
Последний слог унизительно потонул в шлепке, который Аки отвесил ладонью, щедро замахнувшись, по его брешущему рту. Зубы лязгнули, губы тут же онемели. Денджи отшатнулся, почти падая обратно в перепачканную постель.
— Хватит ныть! — рявкнул Аки, внезапно растеряв всю свою холодность. — Мне плевать, что ты обо мне думаешь, но факт остаётся фактом — я решаю, сдохнешь ты или будешь жить.
Денджи едва ли успел разойтись и излить весь скопившийся в нём поток дерьма, едва ли успел попытаться дать сдачи, когда Аки схватил его за подбородок, превращая лицо в кривую гримасу и встряхивая при каждой новой фразе.
— Ты. Всего лишь. Расходный материал. Чëртов демон. — Аки понизил голос, пропуская слова сквозь зубы. — У тебя нет ни свободы воли, ни свободы слова, никаких человеческих прав. Так решила Макима. Если не хочешь отбросить коньки девственником — заткнись и делай, что тебе велят.
Макима — это первое за что уцепилось озверевшее сознание Денджи, пока он с глухим рычанием царапал ногтями треплющую его, как непослушную шавку, руку.
Макима обещала ему желание.
Помереть девственником — это стало вторым, и это отрезвило неожиданно быстро, как возникший перед глазами надгробный камень с именем Денджи, парой дат с жалкой разницей в шестнадцать лет между ними, и подписью: «Умер девственником». Нет-нет-нет!
Химено обещала ему поцелуй.
Последнее — это был страх. Страх, который внезапно ощутил Денджи, и который ему не принадлежал. Он принадлежал Аки. Так пахла его вспотевшая ладонь, всë ещё больно стискивающая лицо Денджи. Пахла подсохшей кровью, сигаретным пеплом, железом и солью. Аки страшно — и это осознание, с присущей для Денджи простотой, внезапно успокоило, переключая агрессию на странную жажду, вскормленную этим страхом, поднимающуюся из глубин организма, спаянного из начал человеческого и демонического.
И он, поддавшись необъяснимому влечению, высунул язык и слюняво коснулся им тонкой натянутой кожи между большим и указательным пальцами чужой руки. Едва успел распробовать, как она убралась от его лица, отшвыривая на кровать. Аки, шумно дыша, обтëр о себя ладонь. Денджи закашлялся, подавившись слюной, смешанной с кровью из лопнувшей губы, и растревоженное ножевое ранение снова отозвалось ключей болью под рëбрами.
Он перекатился на бок, спиной к увязшему в напряжëнном молчании Аки, сцепив руки на животе. Пульсация в ушах синхронизировалась с танцем чëрных мошек перед глазами.
И вот, они всë ещё здесь, в ловушке восьмого этажа. Денджи медленно истекает кровью на скомканную белую постель, и теперь он убеждëн в том, что его благоразумный и расчётливый семпай нихрена не знает, что делать в этой ситуации, срывается на подчинëнных, а ещё у него нервяк и трясутся поджилки. От части, наверное, из-за неудовлетворëнной никотиновой зависимости.
Денджи, вспоминая его перекошенную рожу, даже ухмыльнулся, довольный тем, что узнал о нëм нечто, что сам Аки счëл бы позорным. В глотке булькнуло, когда Денджи попытался над этим посмеяться.
— Теперь ты веселишься, — выдал Аки таким тоном, будто исчерпал лимит своих эмоций в течение последней минуты.
— Демоны питаются не весельем, а страхом, семпа-ай, — почти издевательски простонал Денджи, будучи уверенный в том, что ему больше ничего не сделают. А потом внезапно посерьëзнел: — Дай мне выпить своей крови.
— Что?
Денджи, уперевшись ладонью в постель, перекатил непослушное и размякшее тело обратно на спину. Чтобы посмотреть на Аки, пробраться взглядом под его чëрствую напряжëнную маску, обнажая уязвимость и извечную скорбь. Кажется, после недавней вспышки и встрëпки его лицо приобрело более здоровый оттенок. Интересно, где его смертоносный меч? Наверное, Химено стащила его, устроив очередную заварушку демону на потеху, пока Денджи валялся в отключке.
— Чëрт с ним, я пойду и сражусь с нашим демоном, — произнëс Денджи, глубоко дыша, стараясь вобрать в себя побольше ускользающего с каждым словом кислорода. — Он явно боится моих бензопил, поэтому и подмывал вас меня убить. Но в таком состоянии я никуда не гожусь. Сам видишь. Дай мне крови, и я в два счëта завалю эту тварь. Задолбало уже торчать тут с вами, психами.
Аки напряг складку между бровей, обдумывая. Снова он думает. Так пиздецки много думает.
— Кровь Пауэр не подойдёт? — спрашивает.
— Нет. Демоническая кровь на вкус, как помои. — Хотя, кровь полудемонов и одержимых он не пробовал.
— Ты это серьёзно сейчас?
Денджи всхрипнул.
— Твоë чувство юмора в заднице, Хаякава. Ясно же, что человеческая кровь намного целительнее.
«На кой хер в этой ситуации так важно чувство юмора?» — говорило его лицо, но вместо этого он произнëс без какой-либо интонации:
— Я убью тебя, если мы выберемся отсюда живыми.
«Ага, вставай, блять, в очередь!» — почти сказал Денджи, но захлопнул рот, когда его взгляд уловил мельтешение тонких белых пальцев, расстëгивающих пуговицы на манжетах. И это простое действие снова погружает в гипноз.
Воздух вокруг ощущается как толща воды, и Денджи почему-то кажется, что его сплющит под ней, если он расфокусируется хоть на секунду. Поэтому он пялится. Пялится, не моргая, как пялился бы на раздевающуюся перед ним девчонку, пока Аки закатывает рукав, обнажая крепкое предплечье, исполосованное рубцами и тонкими ниточками вен. Будь у Денджи побольше сил, он предпочëл бы вгрызться в его маняще спрятанную под воротником глотку, но вместо этого, не дожидаясь позволения, хватает Аки за руку. Вцепляется в кисть и под локтëм, жадно тянет к своему рту, словно кусок мяса, и, опомнившись на секунду, бросает быстрый взгляд в чужое лицо, натыкаясь на одну только холодную решимость и безмолвное смирение. Что ж.
В нос просачивается горьковатое дыхание сигарет, — оно покрывает Аки с ног до головы, давно въевшись ему под кожу, осев в лëгких отравляющей никотиновой плëнкой. Глубже под этим запахом — слабый, почти выветрившийся одеколон и средства гигиены; впутанный в это всё железистый запах Денджи, запах Пауэр и Химено, и ещё глубже — пульсация его крови, пот, плоть и сéбум. И это опьяняет. Денджи, всё ещё непривычный к новым возможностям своего тела, словно чëртов мастер-парфюмер, вылавливает полутона и оттенки всех этих запахов, и ему хочется обнюхать Аки всего целиком, распробовать кончиком языка просто из интереса, но он этого не делает.
Во рту копится слюна, её так много, что она капает с края его губ, когда он кусает.
Аки не дёргается, не издаёт звуков. Он привык скармливать себя по частям. Возводить свою жизнь и плоть на жертвенный алтарь. Полоски кожи, волосы, зубы мудрости, мучительно заживающие ногтевые пластины с пальцев ног — небольшая цена по контракту с демоном лисом.
А Денджи думает, прикрывая глаза, что наверняка в его венах всё ещё тот восхитительный сашими с лососем, рис и тосты с абрикосовым джемом, сухое печенье, которое нашлось в вещах сбежавших из номеров (а может быть съеденных) жильцов.
Первые капли крови растворились у Денджи во рту, он сглотнул обильно выделяющуюся слюну, а когда открыл глаза понял вдруг, что мир больше не кажется водой — он рассыпается, как хрупкое песочное изваяние. С первого же глотка всë вокруг ускользает вникуда, оставляя позади треск квадратных потолочных лампочек, пыльные ковролины, простыни и вечность.
Денджи чувствует, как холод пробирается в его лёгкие; смазанные лица и улыбки, вскинутая рука, снег под воротом куртки, грохот, прогорклый запах пороха и серы. Аки проникает в него, заполоняет его мысли, его желудок, его вены. Это горько, это страшно, это больно-больно-больно, как переломанные рёбра и даже хуже, потому что так болит очернëнное скорбью сердце, нагруженное неподъемной жаждой возмездия.
По венам Аки течёт скорбь и похороненный под долгом страх, удушающая доброта и милосердие, зависимость от принципов и сигарет марки Wild Raven, тяжесть проклятья в ножнах за спиной, отсчитывающего в обратном порядке годы его жизни; и я-не-хочу-смотреть-как-люди-умирают, я-не-хочу-видеть-насилие, я не хочу, не хочу, не хочу, не хочу...
Каким-то образом Денджи принимает в себя всё, и когда начинает распирать — просто сглатывает и берёт ещё.
Сколько лет мне осталось?
Три.
Тридцать пять лет.
Два.
Восемнадцать.
Один.
Десять.
Ноль.
...
Сколько миллилитров крови отделяют меня от смерти?
Сколько сигарет я должен выкурить, чтобы перестать слышать гул собственного сердца в ушах?
Сколько бутылок пива я должен выпить, чтобы засосаться с напарницей?
Чтобы начать вылизывать ей шею и ключицы, чтобы стянуть с неё майку и лифчик, припасть губами к мягким розовым соскам, одновременно пробираясь пальцами под полоску стринг (она надела это для меня?) внизу...
Каким-то образом Денджи чувствует каждую клеточку его тела, спутанный ворох его мыслей и чувств, вспышки воспоминаний, кошмарных снов и фантазий.
Это тепло, это сладко, это сашими с лососем, это абрикосовый джем, это горячая ванная, мягкая постель, косые солнечные лучи по утрам, гладкая кошачья шерсть, огромная коробка чаёв с разными вкусами, журналы с голыми тëтками...
Каким-то образом Хаякава Аки связан со всем хорошим в новой жизни Денджи, и он на несколько растянувшихся минут забывает даже о Макиме.
Ты знаешь, Почита, Аки тоже любит мечтать. Может он хоть немного похож на нас с тобой, а?
Аки шевелится, и это внезапно вышвыривает Денджи обратно в тусклый номер отеля, в перепачканную постель, где он сидит с огромным красным пятном на форменной рубашке, присосавшийся к чужой руке.
Он то ли рычит, то ли стонет, впиваясь крепче, оставляя ногтями кровоподтёки возле локтя. В штанах почему-то горячо и тесно, Аки шумно дышит у него над ухом.
Казалось, всё то, что вылилось на Денджи лавиной непринадлежащих ему чувств, длилось всего секунду, а сейчас он ощущал только железистый вкус на языке и животно-демоническое желание насытить себя.
В этом не было ничего общего с клубникой или какой-нибудь прочей слащавой хернёй, но теперь Денджи понимал влечение демонов к крови. Что-то внутри него наконец-то наполнилось и встало на свои места, по телу разлилась лёгкость, в мыслях — чистота с щепотью обыкновенной пубертатной пошлятины. Наверное, никогда в жизни он не чувствовал себя лучше.
Денджи поднимает взгляд и видит, что Аки смотрит прямо на него. Может быть, он смотрел всё это время. Своими печальными, пронзительно-синими глазами, впитавшими в себя весь жидкий свет, который был в этой комнате. Если бы Денджи хоть немного разбирался в искусстве, возможно увидел бы что-то античное в его белой коже и неподвижном гладком лице, но он только сгибает ногу в попытке скрыть свою эрекцию. Должно быть, это какая-то побочка с непривычки, как и короткий трип в начале, должно быть вся эта кровь ударила ему в голову и в пах, и...
Аки накрывает его макушку широкой ладонью. Мягко пробирается в солому волос, задевает ухо ледяными пальцами.
— Уже хватит, — почему-то шëпотом. — Достаточно, Денджи.
Его рука, будто бы ласковая, предупреждающе сжала волосы у него на затылке, и Денджи с услием воли цепляется за остатки человеческого. Тихо чмокнув губами выдëргивает клыки и благодарно зализывает рану. Когда наконец-то отлипает, Аки смотрит на всё ещё покрытый чужими слюнями и сукровицей след от укуса. Потом на Денджи:
— Не дай этому пропасть зря. Мы все на тебя рассчитываем.
Привычная строгость почти умиляет, Денджи сдерживает ухмылку, лишь бы не показаться совсем уж довольным идиотом, хотя ещё несколько минут назад готов был бросаться на всё, что движется.
— Мне всё равно на остальных, — хрипло говорит он, пересчитывая языком окровавленные зубы. — Но перед тобой в долгу не останусь.
Денджи поднялся, сдирая тряпьё со своей затянувшейся без следа раны. Дважды в долгу у Хаякавы, с этим нужно заканчивать и побыстрее.
С этой же мыслью минутами позднее он уверенно спрыгнет в приглашающе раскрытую дьявольскую пасть.
***
Денджи откидывает голову и высыпает оставшиеся на дне тарелки овощи прямо себе в глотку. Берëт кусок хлеба, досуха собирает им остатки соуса, запихивает в рот вместе с пальцами. Сыто причавкивая облизывает масляные губы, а потом утирает их запястьем.
— Можно добавки, Хаякава-семпай? — почти что мурчит, наслаждаясь приятной тяжестью у себя в желудке.
На кухне жарко, и они только вдвоëм. Аки в фартуке у плиты обжаривает мясо с рисом.
— Если ничего не оставишь для Пауэр — будешь разбираться с ней сам.
Денджи, приняв это за разрешение, радостно поднимается с пустой тарелкой из-за стола. Подходит к Аки, останавливается чуть позади, заглядывая в сковороду через его плечо.
Здесь жарче. Аппетитный пар поднимается к отдушине над плитой причудливыми белыми завитками. Аки загоняет их под мигом запотевшую и покрывшуюся капельками конденсата крышку. Выкручивает огонь на минимум, кладëт лопатку на подставку и расставляет пакетики со специями на кухонной полке в известном ему одному порядке.
Его руки снова забинтованы по локоть.
Денджи почти забывает, что приволочился за добавкой, потому что ему нравится смотреть. Смотреть, как претворяются в явь его маленькие мечты.
Аки даже не знает, но может быть догадывается, что Денджи действительно готов убить за вылепленные им онигири, за рис и курочку, за тосты с джемом, за лапшу с яйцом и луком, за вырезанные зайчиками яблочные дольки и за перебинтованные руки, которые могут всё это исполнить.
Две вещи, за которые Денджи готов сражаться и убивать, — еда и сиськи. Если бы у Аки было второе, Денджи был бы предан ему до конца своих дней. А так, предан наполовину. Всё таки, на работе Аки полный мудак...
— Тогда в отеле... — внезапно произнëс он, выдëргивая Денджи из приятной заторможенности.
Аки оборвал себя, раскладывая на доске несколько мытых помидоров. Денджи тоже молчал. И, выжидая, подобрался к нему ближе, то ли внимая, то ли обнюхивая, как давно этого хотел.
Еда, стиральный порошок, кофе, сигареты...
Шея вся обнажённая, жаркая, как покрытая конденсатом крышка на сковородке.
Денджи вдруг страшно захотелось зарыться носом в его вспотевшую спину, чтобы впитать все эти запахи глубже в себя. Или, может быть, вцепиться зубами в загривок, приблизившись одним рывком — едва ли Аки, сейчас такой доверчиво расслабленный и домашний, успел бы среагировать.
Он берёт в руки нож, — будто это защитит его хрупкую человеческую жизнь от бессмертного полудемона... — и вырезает жопки у помидоров.
...но не то чтобы Денджи думал о кровожадных вещах всерьёз.
После затянувшейся паузы Аки продолжил:
— Химено всё таки заключила контракт с тем демоном.
Денджи моргнул и зарылся пальцами в волосы на своём затылке. Почесался, не испытывая ровно никаких эмоций по поводу того, что только что услышал. Зачем Аки вообще об этом сказал? Неужели загнался из-за хрени, о которой Денджи и думать забыл?
— Я знаю, — ответил он, пожимая плечами. В конце концов, он не такой тупой, каким его считают.
Аки слегка повернул голову, и раковина его уха оказалась перед глазами Денджи. Чëрные гвоздики на нежных розовых мочках.
Ему показалось, что Аки ждёт от него чего-то ещё.
— М-м, это ведь было правильное решение, — рассудил Денджи, недолго думая. — Вы ведь действительно отдали ему меня по условиям контракта, а я всё равно хотел с ним сразиться. Так что, все были в выигрыше, и вы точно остались бы целы, даже если бы я умер.
Аки, всë ещё стоя к нему спиной, упëрся в столешницу ладонями, вздохнул, опустив голову. Денджи уставился на его перекатившиеся под футболкой лопатки.
— Да, верно, — наконец сказал он. — Иногда я забываю какой ты.
Кажется, что-то ещё вертелось у него на языке, но он смолчал после коротких колебаний. Денджи хмыкнул. Некоторых вещей он не понимал. Не понимал, почему от Аки пахло виной, будто бы это не он дал Денджи шанс выжить и победить в этой битве.
Ну и пускай. Пускай Аки принимает всё на себя, пускай желает искупиться. Он, во имя искупления, позволит Денджи прокусить нежную кожицу возле своего уха. Правда ведь?
— Так можно добавки?