Work Text:
20 декабря.
На улице снова хмуро. Бледное зимнее солнце почти не показывается из-за туч. Снега всё ещё нет - и вряд ли предвидится. Между тем, черновик моего последнего рассказа о незадачливых мошенниках не впечатлил своего главного героя и вдохновителя. Холмс хмурился, когда следовало бы улыбнуться, и ни разу не рассмеялся - а ведь я снабдил повествование весьма красочным описанием шутливой дуэли, которую мы устроили прямо на месте преступления! Примечательно и то, что от критики он также воздержался. Однако мне известна переменчивость его натуры; пожалуй, отложу эту историю в сторону. Среди моих заметок найдётся еще немало других, ждущих своего часа.
21 декабря.
Не видел Холмса целый день. Более того, мы спим врозь вот уже неделю, несмотря на то, что достопочтенная миссис Хадсон отправилась к родственникам и таким образом милостиво избавила нас от опасности быть обнаруженными. Когда я намекнул об этом Шерлоку - всё ещё странно называть его так даже здесь! - он спрятался в своей спальне, пробормотав что-то про усталость. Неужели я упустил какие-то признаки болезни? Надобно обратить пристальное внимание на его аппетит, который и в лучшие дни меня отнюдь не радует.
В минувшую ночь вернулись кошмары. Не хочу думать о них; и всё-таки удивительно, как Холмсу удаётся успокоить меня одной лишь игрой на скрипке. Он спит весьма чутко, теперь я это знаю.
22 декабря.
Утром приходил инспектор Лестрейд. Загадочные исчезновения в пригороде Лондона приободрили моего дорогого друга и пробудили его энтузиазм. Он даже позавтракал вместе со мной, развеяв тем самым все опасения по поводу его здоровья. Мы обещали инспектору незамедлительную помощь. Холмс выглядел весьма заинтригованным, но во время поездки в кэбе (где мы сидели, по моему мнению, слишком далеко друг от друга) притих и, казалось, совершенно потерял интерес к этому делу. Не уверен, заметил ли это кто-то ещё. За годы дружбы я научился угадывать в нём симптомы дурного расположения духа задолго до настоящей бури, однако увиденное мной сегодня было чем-то иным. Он настойчиво прятал от меня лицо, обращая его к унылым пейзажам. Мне хотелось коснуться его руки, обнять его, хотелось поделиться с ним своим теплом. Ничего из этого я не сделал.
23 декабря.
Преступление было раскрыто довольно скоро, хотя мне, погруженному в собственные гнетущие мысли, не удалось записать подробно цепь гениальных рассуждений Холмса. Увы, я был и остаюсь обычным человеком. Сердце моё нередко побеждает в борьбе с разумом.
Обратная дорога тянулась так долго, что я почти уснул, изредка поглядывая на Холмса и не без смущения вспоминая то, о чем вряд ли когда-нибудь рискну написать. Он знал, что я смотрю на него - уголки его губ то и дело подрагивали, словно он хотел улыбнуться, но почему-то осекал себя. Дома, выпив вина за ужином, я осмелел. Моё существо тянулось к Холмсу - так растение тянется к солнцу, дарующему жизнь - и я поцеловал его, прежде чем он успел мне возразить. Стон, прозвучавший в ответ, был лучше любой музыки. Шерлок, мой Шерлок так же, как и я, жаждал этой близости! Сжав мои плечи до боли, он позволил мне увлечь его в спальню, но отстранился и стремительно покинул меня, как только поцелуи мои стали настойчивее.
Должен ли был я вернуть его? Мог ли я покушаться на его свободу? Имел ли я право требовать от него ответов? Мне думается, что нет. Даже в самые сокровенные минуты мы не обсуждали открыто наших чувств. Я люблю его так долго, что любовь эта стала неотъемлемой частью меня; что же касается ответной любви, то мне не нужны никакие заверения.
Впереди ещё одна бессонная ночь.
24 декабря.
Утро сочельника встретило меня удручающим осознанием собственного одиночества. Лишь к обеду Холмс вернулся с прогулки, цель которой была мне неизвестна. Стянув перчатки, он грел ладони у огня, а на его щеках играл здоровый румянец. Я любовался им, держась на расстоянии, пока он не заметил моего присутствия.
- Я виноват перед вами, Уотсон, - сказав это, он медленно подошёл к окну и замер. - Взгляните.
Мне ничего не оставалось, кроме как проследить за взмахом его изящной руки. За стенами нашей квартиры бурлила рождественская суета, люди сновали туда-сюда, но глаза Холмса были прикованы к двум озорным ребятишкам, чьи родители, едва за ними поспевая, тем не менее выглядели бесхитростно счастливыми. Эта картина вызвала у меня улыбку. Повернув голову, я увидел на лице Холмса тень печали; неужели он, как это часто бывало, увидел нечто спрятанное от моего взора?
- Холмс...
- Рождество! - воскликнул он горько. - О, неужели вы не понимаете, чего я так жестоко лишил вас, мой дорогой?
Я покачал головой, предвидя следующую реплику, и мягко обхватил его запястья, чтобы вернуть себе немного спокойствия. Теперь я знал - или только догадывался, - в чём причина холодности, поселившейся между нами так внезапно. Мы не раз уже подходили к этому опасному краю, но мне всегда удавалось отвлечь его. Вероятно, это было лишь вопросом времени.
- Семья, Джон, - внезапно охрипшим голосом сказал он, продолжая глядеть на улицу. - Настоящая семья. Дети, похожие на вас. Любящая жена. Праздники за большим столом, избавленным от моего мрачного присутствия... ведь я не люблю праздников, и вы знаете об этом!
- Знаю.
- Тогда почему вы тратите своё время со мной? - Холмс сжал кулаки и словно бы ощетинился. - Почему вы всё ещё здесь?
Я потянул его подальше от окна, чтобы ненароком не открыть всему миру характер наших отношений. Он что-то проворчал, запнувшись об упавшие на пол газеты, и выжидающе уставился на меня. Мне отнюдь не хотелось говорить, но разве не заслужила его искренность моего ответа?
- Потому что здесь моя семья. Та семья, которую я выбрал, - сказал я наконец, наблюдая за игрой света в ясных глазах. Холмс начал было возражать, но я осторожно коснулся пальцами его губ, призывая к молчанию. - С тем, кого я люблю.
Признание стало настоящим облегчением; слова эти, терпкие на вкус, прошли дрожью по моему телу, оставляя после себя сладостную истому. Холмс не то вздохнул, не то всхлипнул. Я терпеливо ждал.
- Вы не понимаете, на что обрекаете себя, мой милый...
- Пускай так, - ответил я твёрдо, памятуя о его упрямстве. - Но вам меня не прогнать. Пока вы этого хотите, я ваш.
Лицо его осветила нежданная улыбка - такая всегда поражает в самое сердце.
- Значит, мне придётся полюбить Рождество, - задумчиво сказал он, подходя ближе и касаясь кончиком носа моего виска. Эти слова были лишь фасадом, за которым, как я знал, было спрятано настоящее сокровище. - Нам нужно украсить гостиную, не так ли?
Боюсь, я не удержался от довольной ухмылки, когда он беззастенчиво принялся расстегивать пуговицы моей сорочки, предварительно избавив меня от пиджака.
- Чуть позже.
25 декабря.
Стоит ли упоминать, что вчера нам было вовсе не до украшений?
Впрочем, и сегодня - тоже.