Chapter Text
Что-то не так.
Акутагава не понимает, что именно, не видит толком ничего в бледном (почти как у него самого) лице, но нутром чувствует, что что-то иначе. Не так, как обычно. Непривычно и странно.
Спросить бы напрямую — как всегда, резко, грубо, но всё-таки напрямую, — да только проигнорируют. Отведут взгляд, как и в прошлый раз, и промолчат. И думай сам: это он, Акутагава, облажался или дело вовсе не в нëм.
У Тигра — обычно болтливого, крикливого и настырного Тигра — опущены вниз глаза, губы сжаты в тонкую полоску, и осанка такая, словно он несëт несколько тонн свинца. Акутагава не получил ни одной реакции на свои выпады, ни одного злого взгляда в ответ на хоть и притянутые за уши, но оскорбления, и что-то оставлять всё вот так совсем не хочется.
Почему не хочется, Акутагава не задумывается. Может, с толку сбивает отсутствие внимания в свою сторону; может, бесят вялые телодвижения напарника. Какая разница, если тот больше похож на выжатый лимон, нежели на Тигра?
Акутагава заприметил подобное поведение ещё тогда, в совместной миссии по спасению их лидеров от вируса, но тогда это было не так заметно. Тогда Тигр был в состоянии отвечать на его подколки и банально улыбаться. Может, неуверенно, боязливо и редко, но — улыбаться.
Сейчас он не делает даже этого, только ходит, как будто ему сломали пару костей, и в какой-то момент Акутагава просто не выдерживает.
— Ты и дальше будешь строить из себя невесть что? — вырывается у него на одном из тренировочных боëв.
Тигр разукрашен с ног до головы свежими синяками и неглубокими ранами. Акутагава знает, что, пожелай Тигр, всё это заживёт в считанные секунды, но всё равно осторожничает, — как-то жалко тот сегодня выглядит на фоне Расëмона. А сражаться всерьëз не очень-то и хочется, когда тебе не собираются отвечать тем же.
Брошенный на землю мгновеньем назад Тигр неспеша поднимается сначала на локти, а после сразу встаëт на ноги, — впрочем, без привычной для него решимости. Акутагава раздражается ещё больше, когда из-под чëлки различает поникшее, даже отсутствующее выражение лица.
— Если не возьмëшь себя наконец в руки, на тебе живого места не останется.
Ложь. Акутагава не собирается заходить так далеко.
А раньше зашëл бы. Раньше он бы действительно не оставил Тигра в покое, пока тот не потерял бы способность стоять на ногах. Избивал бы его, пока позволяют силы и время, а тот пусть сам разбирается со всеми последствиями.
Раньше. Не сейчас.
Да и Тигр всё же слишком слабый сегодня.
Он снова встаёт в стойку, из которой обычно нападает, меняет свои руки и ноги на звериные. Взгляд такой опустошëнный, словно Акутагава и вправду избил его до полусмерти.
Тигр нападает без предупреждения и промедления, не сказав ни слова. Приближается в длинном прыжке, заносит кулак для удара, — как Акутагава того и ждёт. Он уклоняется в сторону, цепляя руку Тигра Расëмоном, и опрокидывает его на землю.
Сопротивления нет даже спустя несколько секунд.
Акутагава хмурится. Опять то же самое? Что может настолько отвлекать Тигра от боя, пусть даже ненастоящего? Что может заставить так потерять весь напор? Впрочем, ему плевать, — главное то, что из-за этого тупого состояния Тигра он не может нормально тренироваться, и это обязательно скажется на реальных сражениях. Акутагава знает, что идёт за тренировками, на которых не выкладываешься на полную. Знает — и больше не хочет испытывать на себе.
Он сжимает руки в кулаки, почти что царапая ладонь ногтями. Старается держать себя в руках, хотя это всегда получается откровенно плохо. И стремительно подходит ближе.
Но только он хочет открыть рот, чтобы высказать всё, что думает, как вдруг сквозь ткань Расëмона просачивается рука.
Нет, не рука, — лапа.
Уворачиваться поздно. Акутагава отпрыгивает назад, но длинные когти успевают зацепить за воротник плаща и потянуть вперёд, игнорируя сдавивший предплечье Расëмон. Тигр делает быстрое движение навстречу, второй рукой, сжатой в кулак, нанося удар прямиком в живот.
Разумеется, выходит больно. Силы в нëм оказывается столько, что Акутагава теперь уже сам пропахивает спиной землю. Он тут же поднимается на локти и пытается встать, но вокруг шеи внезапно оборачиваются пальцы, небольно, но сильно сдавливающие горло.
Акутагава на автомате хватает чужую руку в напрасной попытке убрать еë от шеи и только потом поднимает взгляд.
Тигр дышит глубоко, словно ему вот-вот перекроют доступ к воздуху, смотрит обезумевшими глазами на собственную ладонь, сжимающую Акутагаву, и... плачет?
Рюноске недоумëнно моргает, не сдержав удивления. Он быстро забывает и про боль, отзывающуюся в животе, куда пришёлся удар, и про тренировочный бой, и про свою злость. Перед глазами лишь дрожащий, поджимающий губы Тигр, смотрящий с такой беспомощностью, что Акутагава не может даже возмутиться тому, что тот сидит на нëм. Он просто пялится на то, как в уголках его глаз скапливаются слëзы.
Акутагава не в первый раз это видит, но сейчас? И почему такой беззащитный взгляд?
И почему Акутагаву это так волнует?
Тигр не говорит ни слова, поэтому говорить приходится ему.
— Если ты был в таком состоянии, зачем вообще припëрся? — выдавливает он — тише, чем планировал.
Тигр вздрагивает и переводит взгляд с руки на него. Теперь Акутагава чувствует эту дрожь даже на себе.
— Я... — начинает тот и запинается, негромко всхлипывая.
Акутагава ослабляет хватку, — стоит только ему это сделать, как Тигр, сделав очередной глубокий вдох, вдруг падает лицом вперёд.
Прямо ему на плечо. Утыкаясь носом в плотную ткань плаща и сжимая пальцами его незастëгнутые края.
Рюноске замирает. Руки безвольно опускаются вдоль тела. Давно стоило бы оттолкнуть и сказать разобраться наконец со своими загонами; может, врезать хорошенько, чтобы неповадно было, но не позволять Тигру хвататься за него как за спасительный круг. Не ждать, пока он что-то скажет. Не думать о том, что можно сделать, чтобы всё пришло в норму.
Не волноваться. Акутагава этот пункт решил пропустить.
— Ну и? — выдыхает он, зачем-то стараясь не шевелиться. Зачем-то вообще начиная этот разговор. — Раз уж я стал носовым платком, имею право хотя бы знать причину.
Это ты сейчас помощь предлагаешь, Рюноске?
Акутагава морщится от этой мысли. Это не помощь, успокаивает он самого себя, это желание знать причину, почему его тренировку сорвали. Никакую помощь он оказывать не собирается, тем более какому-то жалкому нытику.
Ну и что, что недообъятия этого самого нытика оказываются неожиданно приятными.
Тигр не отвечает, лишь крепче хватается пальцами за ткань, а Акутагава пытается вспомнить, что ему известно такого о нём, что могло бы привести к данному результату. Возможных причин выходит слишком много, и он, не сдержавшись, обессиленно вздыхает.
— Прям всё рассказывать? — внезапно спрашивает Тигр, не поднимая головы.
В его голосе, раздающимся прямо возле уха Акутагавы, слышится непривычная хрипотца.
— Прям всё, — говорит Акутагава.
Ему отвечают смешком, а после Тигр резко становится серьëзнее. Выражения его лица с такого положения не видно, но медленное дыхание и ещё одна длительная пауза говорят сами за себя.
— Директор приюта, в котором я был, — произносит Тигр. Акутагава напрягает память: он знает, что этот директор давно мëртв и что со своим воспитанником он обращался далеко не как с родным сыном. Знает, что причина тигриной потерянности уж точно не должна быть связана с этим человеком. Но, видимо...
— Причём тут он?
— Притом, что... — начинает Тигр и снова осекается.
Акутагава — обычно раздражающийся с каждой мелочи, которая ему не нравится, — не торопит и даже не злится. Похоже, Тигр на него плохо влияет. И хотя он не записывался ему в друзья, но какая-то его часть всё равно хочет выслушать.
Только потому, что это помешало тренировке.
— Я его ненавижу. — Услышав это, Акутагава уливлëнно вскидывает брови, забыв о том, что Тигр этого видеть не может. — Я действительно его ненавижу. Терпеть не могу. — Он всхлипывает. — Он причинил мне столько боли, и я... Я всё равно...
Акутагаву пробивает осознанием с такой силой, что он забывает, как дышать. Тигр замолкает, скорее всего, поддавшись эмоциям, но Рюноске больше и не нужно ничего слышать, чтобы понимать.
Он ведь такой же. И в этот раз от сравнения с Тигром даже не тошнит.
Погоня за человеком, который заставлял его чувствовать себя полным ничтожеством, за человеком, чей облик до сих пор снится ему в кошмарах, за человеком, превратившем его жизнь в нечто, сильно приближëнное к Аду.
И в то же время — за человеком, сделавшим его тем, кем он является сейчас. Без которого Акутагава оказался бы чëрт знает где.
В этом было ровно ноль смысла, но Акутагава не отдавал себе отчëта в своих мыслях и действиях. Он делал то, что хотелось, а хотелось — до боли в груди, до ломки в костях — вернуть себе наставника. Ценой чужих жизней и ценой своей.
Вот только Дазай-сан учил и развивал его способность, а не выкидывал на улицу из-за неë же.
С другой стороны, и Тигр за своим воспитателем не гнался, в отличие от Рюноске.
Акутагава чувствует его вздрагивания на своëм теле — и чувствует, как с каждой секундой отчего-то становится всё спокойнее. От принятия, что они с Тигром одинаковые? Бред. Отношение к своим бывшим наставникам — единственное, что в них одинаково.
Участливый разум Акутагавы тут же подкидывает ему ещё с десяток таких схожестей, но он лишь мысленно отмахивается.
Слышится рваный вдох, и Тигр шевелится, слегка отстраняясь и немного ослабляя пальцы.
— Извини, — почти шепчет он и медленно поднимается. — Я не знаю, что на меня...
Акутагава решает не дослушивать. Ему нахрен не сдались никакие объяснения, тем более, когда он сам велел всё рассказать. А ещё он вдруг понимает, что слишком уж пригрелся, когда Тигр начинает отстраняться, и терять такое — к чëрту самоубеждение — нужное тепло не хочется от слова совсем.
Он потом подумает о том, что творит. Потом обматерит себя всеми известными ругательствами и, возможно, разобьëт себе голову об стену своей квартиры, и его не сможет остановить даже Гин, но потом. Сейчас для него не существует ни стыда, ни самоконтроля.
Поэтому стоит только Тигру полностью разжать ткань плаща, Акутагава вцепляется в воротник его рубашки и тянет обратно, заставляя упасть на себя и снова уткнуться лицом в плечо.
— Что...
— Заткнись, — пресекает его вопрос Акутагава. — Всё равно не сможешь нормально тренироваться.
И на удивление Тигр даже не перечит. Расслабляется, уже полностью ложась сверху. Акутагава даже не чувствует толком его веса — совсем, что ли, не ест?
Проходит несколько десятков секунд, прежде чем Тигр аккуратно, словно боясь потревожить, и несмело оборачивает руки вокруг шеи Рюноске. Тесно, кожа к коже, и мурашки целой волной разбегаются по телу.
Когда тот никак не протестует, Тигр прижимается сильнее.
Акутагава думает ещё раз — точно ли это ему надо, стоит ли оно дальнейших последствий, — но думает недолго.
Какой смысл думать, если всё равно сделает.
Он кладёт ладони Тигру на спину и несильно прижимается в ответ, вызывая удивлëнный вздох. Собственные руки стремительно теплеют поверх чужой одежды.
Не думай не думай не думай.
Как назло, к горлу подступает привычный приступ кашля. Из-за мельчайшего вдоха всё внутри начинает гореть огнëм, и Акутагава даже задерживает дыхание, — лишь бы продлить этот момент и побыть в уютной тишине ещё немного. Было ощущение, что стоит ему издать хоть один звук — и всё тут же разрушится.
Акутагава чувствует, как сердце бьëтся в два раза чаще. Может, ещё есть шанс того, что его довëл туберкулёз, а не тесная близость с Тигром?
Но стоит ему случайно коснуться лицом участка чужой голой кожи, и становится понятно — болезнь тут не причём.
Акутагава размеренно вдыхает цветочный запах, осевший на запачканной грязью рубашке, и становится всё равно. На то, что потом будет стыдно. На то, что ему скажет Тигр. На то, что их кто-то увидит и не так поймёт.
А как ещё это можно понять, Рюноске?
Он не будет пытаться успокаивать его. В конце концов, они соперники, а не друзья. Но чем дольше Акутагава позволяет Тигру лежать на себе, тем сильнее он ощущает, как тот приходит в себя сам: дышит более размеренно, не всхлипывает каждые полминуты и не сжимает судорожно пальцами его плечи.
Находиться вот так вечно в любом случае бы не удалось, но Акутагава всё равно испытывает долю разочарования, когда Тигр, прочистив горло, наконец садится.
Он смотрит прямо в глаза. Не отворачивается, испуганно краснея, не пытается уйти от темы, а смотрит — долго, смело, собранно. Акутагава знает этот взгляд. Знает, и его до жути это бесит.
— Я тебе ни слова не сказал, так что перестань на меня так пялиться, — огрызается Акутагава. Тигр непонимающе моргает.
— «Так»?
— Как будто я тебе жизнь спас. — Акутагава отводит глаза, когда понимает, что губы Тигра вот-вот расползутся в улыбке. — Раздражаешь.
— Знаю, — произносит тот так, словно это был комплимент. — Спасибо.
Акутагава агрессивно втягивает воздух носом.
— Слезь. Меня от тебя тошнит.
Тигр смеëтся, но поднимается на ноги. Акутагава молча наблюдает, как он оттряхивается, и с показательным отвращением отталкивает протянутую руку.
Больше они не говорят друг другу ни слова, но Акутагава всё же чувствует за себя некую гордость. Пусть он не сказал чего-то особенного, не нашёл волшебную фразу, решающую все проблемы Тигра, но в остаток тренировки тот дрался так, словно это был настоящий бой.
Акутагава не винит себя за то, что сегодня улыбался в несколько раз больше обычного.