Work Text:
Пробуждение Девять не может назвать приятным. Он просто выныривает из темноты, пялится на системные часы и пытается понять, где он и что происходит. Над часами появляются два тусклых синих треугольника, и их неподвижность заставляет Девять открыть глаза.
Уровень его тревоги с нуля подскакивает сразу до шестидесяти процентов, и отрывистые — почему-то — события толпятся в его голове с такой скоростью, что соорудить из них что-то целое невозможно. Пронзительный гул в ушах оказывается гулом во всем теле: попытка связаться хоть с кем-то заканчивается уведомлением о критическом повреждении вай-фай модуля. Под Девять твердая поверхность, сверху над ним потемневшие и облезлые пластиковые панели; он резко садится и тянет руку к затылку, чтобы обнаружить развороченный разъем.
Ему чертовски больно, но боль точно сейчас не главная проблема Девять.
Это помещение он видит впервые, да и разглядывать особо не хочет. Что по-настоящему важно — это выбраться отсюда как можно скорее. Воспоминания возвращаются целыми блоками, и из этих воспоминаний собирается пугающая картинка.
Где Коннор?
Это первый и самый важный вопрос в длиннющем списке, разворачивающемся на внутреннем экране, и на мгновение он затмевает все — и остальные пункты, и сознание Девять. У него очень низкий уровень тириума, всего сорок процентов, и это одновременно шокирует и объясняет неполадки и спутанность мыслей.
Они попались как идиоты.
Как идиоты.
Поднявшись на ноги, он делает шаг вперед — и падает, когда невидимая стена ударяет его в лицо. Пентаграмма, понимает он с запозданием, а его пальцы уже нащупывают на полу едва осязаемые линии. Пентаграмма для андроида — штучный товар и редкий навык не для каждого шамана или эксперта, и Девять совсем не гордится оказанной ему честью. Он не эксперт, он боец, вот только от его бойцовских качеств тут никакого толка.
Наверное, Коннор смог бы ее и сделать, и разрушить.
Но Коннора в помещении нет, и Девять не слышит его, и не чувствует, и…
Упираясь ладонями в пол, он пережидает приступ паники: это просто слишком низкое давление в системе, оно вызывает сбои. Никто в здравом уме не стал бы держать их в одном помещении.
Однако и держать их живыми нет никакого смысла. Тириум не возобновляется, его достаточно забрать один раз. Вся надежда на то, что полтора галлона тириума за раз переработать очень сложно.
Надежда — концепция эфемерная, а Девять не любит эфемерных концепций, но что еще у него есть? Информации слишком мало, а пол, и стены, и потолок не представляют никаких новых данных.
Это все новый наркотик — достойная замена красного льда. Северное море, так его называют, потому что при переработке тириум не теряет своего глубокого синего цвета, а еще потому, что он холодный, очень холодный, и в этом определенно есть что-то сверхъестественное.
Но ни Девять, ни Коннор не занимаются сверхъестественными наркотиками, их работа — разные твари, а андроиды не твари, и те, кто лишает андроидов крови — твари только иносказательно.
Девять смахивает пару — или пару десятков — предупреждений, потому что его насос с трудом справляется с таким низким давлением в кровеносной системе, потеря большого количества тириума опасна для его функционирования.
И уж точно опасна для его мозга, потому что умным и здравомыслящим Девять себя совершенно не ощущает. Он ощущает себя идиотом — Гэвин посмеется, что смелые и безусловно сильные агенты попались так нелепо и теперь сидят в плену, ожидая, что из них выкачают всю кровь. Какие-то наркоторговцы, банальное нападение, и о своих способностях не быть застигнутым врасплох Девять всегда был неплохого мнения.
Каждый может ошибиться, говорит он себе, нажимая ладонью на регулятор — тот горит. Каждый может, и пусть — пожалуйста — Коннор не сделал какой-нибудь глупости, и окажется жив, и мирно сидит в какой-нибудь пентаграмме за стенкой в ожидании помощи. Которая вот-вот придет, потому что они агенты ФБР и их уже хватились. Гэвин их хватился, они не пришли домой, а значит, помощь близка, надо только дождаться.
Отличный план.
Вместо выполнения этого со всех сторон логичного плана Девять ощупывает себя в поисках каких-нибудь острых предметов, или соли, или хотя бы пластиковой карты. Увы, его куртки нет, а форму в ночной клуб он не надевает и меч не берет.
Как… как идиот.
Если они выберутся отсюда, то он никогда больше не выйдет из дома без меча.
Он трет виски, пытаясь понять — отсутствие уз объясняется пентаграммой или чем-нибудь другим?
Кое-чем ужасным другим?
Но он отказывается рассматривать даже гипотетическую вероятность, что Коннор может быть мертв. То, что пентаграмма мешает связи — в любом случае более вероятный вариант. Ну или так Девять себе говорит и повторяет пару десятков раз.
Чтобы окончательно закрепить мысль на главном экране.
Как они все же попались?
Воспоминания о нападении отрывочные и путаются — впрочем, это и не главное. Врачи восстановят его память, когда их спасут. Вот так.
Он снова опускается на колени, изучая пентаграмму: линии почти неразличимы на грязном дереве, но проведены на совесть, он не ощущает ни малейшей уязвимости, никакого слабого места. Кто ее делал? Шаман-колдун или эксперт, как Коннор? Девять должно бы удивлять, что андроид помогает убийцам андроидов, но его не удивляет. За свою карьеру он видел вещи и похуже. Это почти как каннибализм, так же мерзко, но вся его работа состоит из мерзостей.
Мерзости нагнали его и на отдыхе.
Однако думать, что пентаграмму нарисовал шаман, куда приятнее, так что этот вариант Девять тоже намертво приколачивает.
— Коннор! — кричит он, потому что Коннор не может связаться с ним, но может услышать… — Коннор! Ты здесь?
Если голос у него и дрожит, то это не от страха.
Ладно, это от страха.
Система на наносекунду меркнет, он теряет ориентацию в пространстве, но тут же приходит в себя — сбой от недостатка тириума опасный, но пока Девять держится. Ресурсов системы пока достаточно. Главное — не делать резких движений.
Он снова ощупывает пентаграмму, себя — хотя бы что-то острое, можно было бы попробовать поцарапать дерево. Но ничего нет.
Он рассматривает руку, поворачивая ее. Все детали пальцев гладкие и хорошо пригнаны, их нельзя использовать так утилитарно. Он разворачивает инженерную схему собственного тела и изучает — это помогает мыслить в конструктивном ключе. Это хоть какой-то план.
Коннор не отзывается.
Девять кричит, отсоединяя руку от локтя и кидая на пол, — не от боли, хотя боль сильная. Но все его ощущения сейчас приглушены, зато мысли острые, как кибермеч. Его вина, что они попались, и если что-то случится…
Если уже случилось…
Огромным усилием воли приходя в себя (у него есть план, он на верном пути, у него есть план), он второй рукой вытаскивает из шарнира штырек, к которому крепится одна из костей. Кровь капает на пол, но Девять не обращает внимания — он перекрыл трубки заранее. Не то чтобы сейчас ему стоит разбрасываться каждой каплей тириума.
Опасение очень отстраненное — давление начинает сказываться.
Край штырька острый, царапает пальцы, замечательно. Склонившись над пентаграммой, Девять старается определить, где дерево выглядит послабее: нельзя терять силы и время на пустой труд. Только план, никаких лишних мыслей, нельзя предсказать, когда за ним придут. Кто-то, кто уже забрал его кровь, наверняка не захочет терять оставшееся, и зачем-то его оставили в живых…
Только, говорит себе Девять, план. Больше ничего.
Штырек входит в дерево, оставляя неглубокую царапину: он надеялся на большее, но это неплохо, это значит, что дерево в принципе можно повредить. Точно рассчитав удар, Девять бьет в то же самое место, углубляя царапину. Проблемы возникнут, если острая грань затупится быстрее, чем дерево разрушится достаточно, но из плюсов — Девять очень силен. Он может делать это быстро.
Острие вновь вонзается в дерево.
Сколько у него времени?
— Коннор? — кричит он, не выдержав. Его систему захлестывает огромный сбой, все окна плывут и перемешиваются, с миллисекунду ему кажется, что контроль не удастся восстановить.
Опустив голову, Девять считает до десяти миллионов тринадцати, ровно столько ему требуется, чтобы прийти в себя. Потом он снова сжимает штырек и продолжает работу.
Кажется, что проходит сто часов — за ним никто не приходит, пока, — но на самом деле всего десять минут. Дерево постепенно уступает его усилиям, а значит из них двоих — дерева или Девять — раньше сломается дерево. Каждый звук теперь отдается эхом, а зрение то меркнет, то проясняется. Давление опасное, но оно было опасным при пробуждении, так что ничего не меняется. У Девять есть еще полчаса или даже больше: время сложно рассчитать, оно зависит от активности, и Девять хотел бы проявить больше активности.
Найти Коннора.
Свалить отсюда.
Вызвать полицию.
Такого рода активности — а значит, нужно считать по самому пессимистичному сценарию. У Девять есть полчаса.
Дерево не выдерживает через восемнадцать минут. Глубокая выемка подтачивает край пентаграммы, и дерево прогибается. Контур вздрагивает, а вместе с ним вздрагивает Девять: теперь главное не испортить все. Пентаграммы прочнее, чем кажутся, и в то же время слабее, чем кажутся, многое может их разрушить, но и шанс, что она перекинется на изменившуюся геометрию пола, тоже высокий.
Тогда Девять в полной заднице (Гэвин обычно так говорит, но сейчас Девять очень нужна лексика покрепче, он не справляется).
С ювелирной точностью — не такая уж простая задача в его плачевном состоянии, — он подводит штырек под торчащую щепку и слегка нажимает. Дерево едва слышно хрустит, вместе с ним хрустит что-то в голове у Девять — и пентаграмма исчезает.
Две секунды он все еще пытается осознать реальность, выставляя перед собой руку и не встречая никаких препятствий.
Что ж, он свободен.
Надо найти Коннора. По возможности вызвать помощь. И уйти как можно скорее и как можно дальше от опасности — Девять не в форме для открытой конфронтации. Так что у него всего пара пунктов для журнале, и он не позволяет новым добавляться туда, чтобы не отвлекаться от главного.
Самого главного.
Самого… Снова очистив журнал, он поднимается на ноги, проходит к двери и замирает, стараясь прислушаться, происходит ли что-то с той стороны. Писк вай-фай модуля мешает отделить значимые звуки от шумов, и Девять тратит почти три секунды на фильтрацию. Вроде бы, снаружи тихо — и это «вроде бы» буквально уничтожает его, потому что строить план на такой недостоверной конструкции настоящая пытка.
Он распахивает дверь — и отшатывается. Это сбой, огромное потрясение всей системы, он моргает, пытаясь восстановить зрение, потому что такие, как он, не шарахаются от угрозы.
Они думают, а потом бросаются вперед. Но Девять не может думать…
Так что он бросается вперед.
— Эй! — голос вкручивается в его почти оглохшие уши, и одновременно вспыхивает один из голубых треугольников, принимаясь пульсировать прямо у Девять в голове так сильно, что тому больно. Он застывает посреди движения, пока облегчение захлестывает его и едва не отключает окончательно.
— Гэвин… — шепчет он.
Он был прав, помощь была близко и пришла, и теперь все будет хорошо — и у него, и у Коннора.
Гэвин обхватывает его лицо руками, всматривается, и в его глазах такая откровенная тревога, что Девять выпрямляется и расправляет плечи. С ним все в порядке, еще целых двадцать минут до того, как давление станет критическим… стоп, а где же он потерял десять минут?
Мысль поражает его, заполняет весь список задач, и все попытки ее изгнать проваливаются, и Девять запускает диагностику: дела его плохи. Он даже не вздрагивает, когда Гэвин снова сжимает его щеки.
— Кровь? — требует он, и хорошо, что слов так мало — Девять не сложно его понять.
Он кивает. Да, кровь.
— Коннор? — говорит он. — Коннор, где он?
Его должны были найти, разве нет? Помощь пришла, а значит, его нашли и о нем позаботились.
Гэвин не отвечает — копается в поясной сумке, пока на свет не появляется бутыль с тириумом. Она небольшая, всего пятьсот миллилитров, но от ее вида Девять накрывает облегчением: это очень поможет продержаться дольше и сохранить рассудок.
Он хватается за бутыль правой рукой, и одновременно Гэвин хватает его за локоть левой.
— Твою мать, что с рукой? — ахает он, но Девять не тратит силы на ответ.
Он глотает тириум, пока перед глазами не проясняется, хотя в голове у него не проясняется ни капли.
— Где Коннор, он в порядке? — повторяет он торопливо.
Гэвин заглядывает ему за спину, его взгляд находит руку на полу — подумать только, Девять даже не подумал ее забрать, что с ним?.. Хотя он знает, что с ним.
Он паникует, вот что.
Паникует.
Потому что Гэвин не отвечает.
— Гэвин!
— Он будет в порядке, — отвечает Гэвин уклончиво, но в глаза Девять он не смотрит. Он заталкивает Девять внутрь комнаты — тот пошатывается — и прислоняет к стене. — Все будет хорошо.
Будто Девять может упустить из виду его выбор формулировок. Не выдержав, он хватает Гэвина за плечо, встряхивая — даже если на это уходит слишком много энергии.
— Будет — это значит, что сейчас нет?
Гэвин вздыхает и прикусывает губу, и только теперь Девять замечает, что под глазами у него тени, между бровей залегла морщина, а вид подавленный.
— Сейчас нет, — говорит он прямо, пока насос в груди Девять приостанавливает работу — от недостатка крови, конечно, — но обязательно будет. И говори потише.
Потише?
А разве…
— Ты же с подкреплением? — все мысли Девять крутятся вокруг этого «сейчас нет», так что он даже не особо отмечает, что именно говорит, но Гэвин качает головой.
— Подкрепление будет, но я не мог терять времени, я боялся, что ты погибнешь.
От него это звучит обыденно и от этого еще более жутко. Девять не собирается погибать.
— Объясни мне хоть что-то, — просит он, потому что ему нужна хоть капля информации, иначе он потерян в пространстве и миссиях.
— Нам нельзя терять время, надо выбираться, черт его знает, это подкрепление, они всегда опаздывают, — Гэвин выглядывает за дверь, оглядывается настороженно, и только тут Девять замечает, что все это время он говорил шепотом. — Нам надо продержаться минут десять, может, пятнадцать. Я старался не шуметь, к тому же, знал, где тебя искать. Но кроме пестика у меня ничего нет.
Он будто оправдывается, и немного затуманенный мозг Девять поспевает за его словами с запозданием.
Они одни и почти без оружия, им нужно выбраться, не привлекая внимания, или спрятаться и дождаться помощи, это понятный план, он может это сделать, да. Только…
— Хоть что-то, — настаивает Девять.
Он потерян. «Сейчас нет» занимает все его мысли, оглушает, лишает малейшей способности строить планы.
— Он потерял много крови, — произносит Гэвин очень спокойно. — Как ты, может, больше. Оказался в пентаграмме, но сломал ее и выбрался, угнал машину — так он мне сказал. Ну, про машину я и сам догадался, — поправляется он, и краткость и обрывистость его слов не позволяет Девять полноценно погрузиться в панику. — Сказал… сказал, что не смог тебя найти. У него вай-фай модуль был разрушен.
Коннор сам рассказал, это хорошо, это значит, что все не так уж плохо. Даже если замкнутое лицо Гэвина не выдает ничего лишнего.
Девять щупает затылок, обломки разъема царапают пальцы.
— Я тоже, — он подбирает слова с трудом, — был в пентаграмме, смог выбраться, — он не упоминает руку. — И Коннор, он приехал в полицию?
Все как-то не складывается, но вот чем именно?..
Девять на секунду будто бы теряет сознание, но тут же приходит в себя — Гэвин крепко держит его за плечо, не выпускает.
— Он приехал домой, — голос Гэвина делается еще более замкнутым, — я дождался скорую, но не мог ждать полицию.
Он не заканчивает, но то, о чем он молчит, красноречивее слов.
— И он будет в порядке? — Девять просто нужно это еще раз услышать.
— Да, — отвечает Гэвин категорично, — обязательно. Я обещаю. А теперь давай выбираться отсюда, а то тебя ветром сдувает.
И он прав, им надо выбираться — обязательно, прямо сейчас, и Девять даже выпрямляется, собирая оставшиеся ресурсы системы и тела для финального рывка — но именно в этот момент у него за спиной раздается стук.
Девять оборачивается — заторможенно, и такая заторможенность шокирует его самого, потому что обычно он быстрый, очень быстрый, но сейчас мысли и образы словно вязнут в расплавленном металле, он все еще обдумывает обещание Гэвина, а в невесть откуда взявшемся дверном проеме в дальнем конце комнаты появляется женщина. Девять она кажется то гигантской, то крошечной, и цвет ее кожи переливается призмой от фиолетового к красному…
— Берегись! — вырывается у него, и он отталкивает Гэвина — или пытается, потому что реагирует слишком поздно. Невидимый кулак толкает Гэвина в грудь, практически впечатывая в стену. — Гэвин!
Они в смертельной опасности, вдруг понимает Девять, и это помогает ему мобилизоваться на короткие секунды: он должен защитить Гэвина, он боец, он здесь для сражения…
Он охает, потому что Гэвин хватает его за локоть и отпихивает к стене, и его предплечья вспыхивают ярким светом татуировок. Глаза пылают яростью, как у андроида, и Девять кажется, что в глубине зрачков он видит голубые треугольники. У него никогда прежде не бывало цифровых галлюцинаций.
— Ах ты сука, — говорит Гэвин негромко, и он полицейский, агент ФБР, но в затуманенном сознании Девять внезапно разворачиваются картины, как избавиться от трупа.
РА9, он не должен об этом думать, такие мысли чаще занимают Коннора. Который… который вполне может быть мертв прямо сейчас, и ненависть охватывает Девять сильнее, чем даже слабость.
У него нет меча, но есть голые руки — точнее, одна рука, но и этого чаще всего достаточно. Его не коснется магия этой шаманки, он легко может задушить ее, если только сможет до нее добраться.
Женщина вскидывает руки, и через связь с Гэвином Девять чувствует удар — но Гэвин отражает его, его лицо перекошено от ярости. Девять не может видеть духов, но практически осязает их: их влажные тела, одновременно скользкие и шершавые, холодные, они царапают кожу на руках, и фантомное ощущение на миг настолько поглощает Девять, что он почти чувствует потерянную руку.
— Никуда не уходи! — приказывает Гэвин, и с запозданием Девять понимает, что женщина развернулась и исчезла в дверном проеме, и нет, они не могут ее упустить, — слышишь меня? Девять!
Девять слышит, только погоня в одиночку за сильной шаманкой не кажется ему хорошей идеей.
— Мы идем вместе, — говорит он, — слишком опасно разделяться.
Гэвин кривится, но кивает — он понимает не хуже Девять, что самое умное сейчас — валить отсюда и дожидаться помощи, и кто знает, сколько там этих шаманов или кого она может позвать на помощь. Похищение агентов, насилие и покушение на убийство — особо тяжкие преступления, за это при известном невезении можно получить даже смертную казнь (безжалостные строки уголовного кодекса информируют, что смертная казнь будет рассматриваться только в случае, если агент умрет, но Гэвин обещал, он обещал, так что Девять будет верить Гэвину).
Девять чувствует прилив сил, так что поднимает с пола руку — ни к чему ее терять, и даже не опирается на Гэвина, когда они осторожно выходят из комнаты. Гэвин ведет его вниз по лестнице, останавливаясь и прислушиваясь, и Девять прислушивается тоже в надежде не пропустить как опасность, так и приближение полицейских сирен. Возможно, именно сейчас похитительница — или похитители — уничтожают все улики, но выбраться живыми куда важнее.
Он опять пропускает нападение.
Лестница заканчивается небольшой площадкой, пролет вниз обвалился, обломки арматуры торчат из темноты, словно костлявые руки (Коннору понравилось бы драматическое сравнение, он бы посмеялся), а дверные проемы в три стороны скалятся битым кирпичом, здание явно знало лучшие времена. И именно из одного такого проема в Девять летят кирпичи — с такой силой, что сбивают его с ног и едва не опрокидывают в пролет, навстречу возможной гибели. Он не издает ни звука, за него кричит Гэвин:
— Девять! — а следом дверной проем буквально взрывается, и на секунду все заполняется бетонной пылью, в которой даже продвинутые сенсоры Девять не могут отследить никакого движения.
Проклятье, ситуация становится хуже с каждой минутой.
С трудом выпрямившись, он на ощупь бросается вперед, стараясь не свалиться в яму, не с первой попытки вваливается в зияющую на месте проема дыру — и застывает. Гэвин держит эту женщину на мушке, и — несмотря на задранные руки — та выглядит так, будто вот-вот готова снова сделать что-то агрессивное.
Возможно, ее ситуация более отчаянная, чем Девять предполагал.
— Вы арестованы, — начинает он, хотя у него даже нет при себе наручников, — вы…
Пол под Гэвином идет дыбом, тот шатается, но удерживается на ногах — его предплечья буквально вспыхивают, свет такой яркий, что Девять с трудом может различить очертания татуировок. Ему кажется, он слышит многоголосый вой — но это, скорее всего, баги разрушенного вай-фай модуля, звуковые артефакты.
Женщина валится, ее провозит по полу, — но тут же вскакивает, ее лицо искажено, а пальцы скрючены, как звериные когти. Девять слышал о таких шаманах: работающих на мафию, с шаманской болезнью, практически одичавших, и страх охватывает его с запозданием. Им от андроида может понадобиться не только тириум.
Но Гэвин обещал, так что на ужасные мысли просто нет времени. Девять кидается на нее, но один взгляд — и пол меняется местами с потолком, он падает и доли секунды вообще дезориентирован в пространстве.
— Не смей трогать моих андроидов, сука! — орет Гэвин.
А следом все взрывается. Локальный апокалипсис охватывает полуразрушенное пространство, Девять поднимается на четвереньки, пытаясь сориентироваться, потому что это не шутки, она и правда, похоже, решила их уничтожить, как бы безумно ни звучал такой план. Убить фбровцев, безумнее некуда… Девять мотает головой, и зрение проясняется как раз вовремя, чтобы различить, как Гэвин (наконец-то) валит преступницу на пол, заламывая руку ей за спину.
Лицо у него — будто он готов убивать, а наручники в его руках блестят как орудие мести и справедливости. Девять не уверен, что наручники могут ее удержать.
Им… им нужен Коннор. Он мог бы сделать пентаграмму.
Но они… они справятся…
У Девять все как-то выключается и включается, но в отдалении уже слышна сирена, а значит, помощь близко.
— Не волнуйся, — говорит Гэвин. Он внезапно совсем рядом, обеспокоенный, но уверенный. — Я ее контролирую, она ничего не сделает. Не волнуйся.
Так что Девять не волнуйся.
***
— Ты просто сердишься, что Гэвин спас тебя силой своей любви, — говорит Коннор.
Вид у него саркастический, но не злой — он явно подкалывает Девять. Но Девять сейчас плевать, он слишком счастлив, и Коннор — судя по взгляду — это понимает.
— Гэвин спас меня с помощью своего дара и полицейского профессионализма, — не соглашается Девять.
Коннор в полном порядке — как Гэвин и обещал, — хотя еще вчера дела его были плохи, да и дела самого Девять нельзя было назвать отличными. Зато эго Девять до сих пор не оправилось от удара и вряд ли оправится в ближайшее время.
Это довольно мучительное чувство — ощущать себя всего лишь расходником для наркотиков, куском пластика, заготовкой подо что-то ценное, что заберут у тебя, оставив только никому не нужную пустую оболочку. И ведь они должны были быть готовы к проблемам, к нападению.
Девять раньше не представлял, что может стать жертвой «торговли органами». Еще меньше он представлял в такой роли Коннора.
Но Коннор тут и в прекрасном настроении, и пусть перед внутренним взглядом Девять до сих пор ужасные картины: как он вырвался отсюда, сбежал и нашел помощь, и как при этом мог погибнуть в любой момент (Коннор не передал ему ни единого байта из своих воспоминаний, но у Девять есть воображение) — сейчас все хорошо.
— Я спас его именно силой своей любви! — встревает Гэвин.
Вот уж у кого самодовольный вид.
— Ладно, — Девять демонстративно вздыхает, — ладно, я согласен. Ты спас меня именно силой любви.