Work Text:
1. Момент истины
–Джемма Уоррен будет жить с нами! Пап, не вздрагивай, я имею в виду – среди живых! Она с сыном и с парой котиков, реквизированных в небесных чертогах, их всех Кэт обещала где-то разместить, плюс Полину на первое время и еще одну девушку.
–Это все хорошо… – задумчиво начал отец, – но ты сама-то что решила?
–А что мне решать? Это был разговор взрослых людей. Джемма с Артуром объяснились и решили, что останутся друзьями. Может быть, Артур какое-то время не будет себя проявлять… И если это тебя волнует всего сильнее, и маму тоже, то я пока ни в кого не влюблена и никем не одержима. Все равно, – она прильнула к отцу, ласкаясь, – таких, как ты, больше не делают!
Он смутился до румянца – кажется, не в последнюю очередь из-за Артура, с которым дочка делила тело.
–А может быть, – заметила мама, – тебе, Ровена, все же нужен кто-то такой, чтобы, не в обиду Лоренцо будь сказано, непросто было сесть ему на голову!
–Не обижаюсь, ты права, дорогая. Нашей девочке нужен настоящий сильный защитник, чтобы, стоя на его плечах, она могла сказать миру все, что захочет, и остаться при этом в безопасности.
Да, вот так это все и было, когда Ровена и Артур, живущий в ее сознании, вернулись из небесных чертогов, со странного свидания с Джеммой. И вроде бы оба они приняли положение вещей как оно есть. Джемма не перерождалась, она по возрасту годится Ровене в матери, между ними не будет ничего и никогда. Даже у придуманной девочки Артис Бертон это не смогло сбыться. Потому что Лора – это просто Лора, она не знала Артура в прошлой жизни, а только через силу подыгрывала подруге. Ну и ладно бы, все равно это не по-настоящему. Но все-таки так грустно – и совсем не верится, что после отъезда из Италии Артис найдет свое счастье. Что хоть кто-то ее полюбит. Ровена плакала, когда вложила в уста своей героини фразу: «Поеду куда-нибудь, где меня ждут», – плакала и почти каждый раз, вспоминая это. Разве же ждут где-нибудь? Особенно учитывая, как вела себя изломанная и взбалмошная девочка Артис, скольких несправедливо обиженных людей оставляла она позади…
* * *
Сандер проснулся с колотящимся сердцем. Снова этот сон! Он уже со счету сбился, в который раз видел одно и то же. Точнее – одного и того же. Ривареса. Настоящего, не перевоплощенного, умопомрачительно красивого… И недосягаемого. Раз за разом Сандер любовался им, не смея подойти ближе – и вдруг Артур уходил, исчезал, скрывался вдали, несмотря на все попытки пойти следом, настигнуть, догнать…
Хотя то, что он Артур, Сандер вспоминал только уже проснувшись и придя немного в себя. Во сне и сразу после, с тоской шаря рукой рядом с собой, он всегда звал Ривареса другим именем, тем, что тот сам себе выбрал. Феликс. Феличе, как звучало это имя в Италии.
Может быть… это тоже воспоминания о прошлой жизни?
Секая он об этом пока спрашивать не решался, но сны не прекращались – накатывали раз за разом все сильнее и сильнее. Пока однажды, примерно в пять утра, Ровена не уставилась недоуменно-сонными глазами на свежепришедшую смс:
«Феликс, за что вы на меня обиделись?»
Поморгала, разбирая имя отправителя, начала писать ответ:
«Сандер, ты псих? Ты на часы смотрел? И… Если вспоминать всех, на кого успел обидеться Риварес, список до луны выйдет! Ты кого сейчас озвучиваешь?»
И пока писала – возвращалась помалу в реальный мир. И осознавала на пару с Артуром: кто-то, пусть не Джемма, но прошел тот же путь перерождения и живет совсем рядом, тоже вот осознает себя в чужом теле…
Меж тем прилетел ответ:
«О, простите оба. Поставлю вопрос иначе. Чем я так вас огорчил, что вы столь резко исчезли из моей жизни? Рене Мартель».
И тут Ровена ощутила бурю. Самую настоящую бурю. Не свою – чужую. Не просто вихрь, а целое торнадо эмоций, взбушевавшихся в неспокойной душе Артура при одном упоминании этого имени. Дружба, привязанность, балансирующая на такой тонкой грани, что запутаться впору во всех этих оттенках эмоций, – и вдруг боль. Словно все нити, связавшие этих двоих, порвались разом. Или же кто-то вонзил нож в спину. Банально, но предательство мало с чем удастся сравнить столь же точно. А следом – бесконечный холод сознательно выбранного одиночества.
Пальцы сами побежали по клавишам.
«Сударь, и вы еще смеете мне писать! Вы сами прекрасно знаете, что сделали!»
Этого, правда, толком не знала и сама Ровена, Риварес сейчас ее игнорировал и она ловила только эмоции.
«Я не представляю, что именно я сделал, чтобы заслужить ваше негодование, – последовал ответ. – Признаю, возможно, мы с сестрой чрезмерно навязывали вам свое общество и свою заботу, а вас, как сильного человека, это оскорбляло, и на самом деле вы не нуждались в этом?»
«Да, в лицо мне вы заботились, восхищались и лили сахарный сироп. А за глаза обсуждали мои секреты, выданные мною вам, сударь, вольно и невольно. Надо мне было вас тогда пристрелить».
«О, Феликс, лучше бы вы и правда меня пристрелили, чем убивать меня таким ужасным, несправедливым обвинением! Клянусь вам сердцем своим, я ни одной живой душе не рассказывал!»
«А как же сестра?»
«И ей – никогда. Она просто сама почувствовала – все, через что вам пришлось пройти, что причинило вам столько боли».
В голове Ровены проскочила мысль – а вот Сандер, однако, своей сестрице эту переписку непременно покажет! Риварес тем временем печатал ее пальцами:
«С какой стати я должен вам верить? Она слишком много знала».
«О, Феликс, молю вас, поверьте мне, просто потому что я вас люблю! Да, я сказал вам это всего однажды, и говорил потом, что признания в любви не повторяют. Но это была просто еще одна моя ошибка. Теперь-то могу признаться, что я как никто другой понимал мою бедную сестру, потому что любил вас так же… И еще жарче, жарче в сотни раз! Я не спал, думая о вас, я грезил о ваших поцелуях, и никто, никто не знает, что я испытал, когда нес вас на руках!»
«О-о-о…» – протянула про себя Ровена. Неудивительно, что Артур у нее в голове не позволял себе и вспоминать о Рене. Слишком много несбывшегося, возможно, не разрешенного себе… А вот ей, кажется, ради такого стоило проснуться в дикую рань. Девушка даже взбодрилась и почти вернула себе контроль. Но пока еще текст набирал Риварес:
«Сударь, не будете ли вы так любезны просто заткнуться?»
Рука дрогнула, скользнула – Ровена все же перехватила управление собственным телом, и сообщение внезапно украсилось смайликом с кучей сердечек.
Рене Мартель в теле Сандера, видимо, очень удивился. Наконец пришел ответ:
«И как это прикажете понимать?»
«Это Ровена. Кончайте дурить, оба, вы же любите друг друга! Месье Рене, будьте любезны, позовите Сандера. Я хочу предложить вам свидание в наших телах. Только когда выспимся».
Сандер, только начавший отделять себя от дремлющей в нем личности, понял лишь одно – так или иначе, но пока их «вторые половинки» будут выяснять отношения, ему остается Ровена. И это было замечательно. Даже более чем. Теперь казалось – он любил ее всегда, чуть ли не с раннего детства. Из-за прошлых жизней, нет ли – но любил. Тянулся за ней всегда, как подсолнух за солнцем. Так что идею поддержал.
Правда, Рене дико смущался, а Артур злился и прохаживался на счет всех, включая себя.
«Мартель, я же не в своем теле! Это и изнутри-то странно, а уж со стороны…»
«Это неважно. Я узнаю вас в любом облике, и больше ничего, ничего неважно, лишь бы быть с вами рядом…»
«Ну ладно. Согласен хотя бы поговорить».
Ровена позволила Артуру отправить это сообщение, а вслед написала свое:
«Ну вот и котики. И мякочки. А теперь всем спать, на что еще людям выходные даны! – Р. М.».
И загасила экран телефона.
«Так меня еще не обзывали!» – мысленно проворчал Риварес.
«Погоди, – хихикнула Ровена. – Еще как Рене тебя обзовет!»
* * *
Это было очень неловкое свидание. Ровена и Сандер чинно сидели рядом, правда, на траве, сцепившись мизинцами. Риварес несколько раз порывался выдернуть руку, но девчонка – сестра?.. или кто ему Ровена? – держала крепко.
Рене смотрел чужими глазами в чужое же и одновременно такое знакомое почему-то лицо. Девичье, но волосы подстрижены точь-в-точь как у Ривареса, и черты лица – почти копия, можно было бы и позабыть о женском облике, если б не глаза без намека на синеву, карие, сверкающие.
Артуру было, напротив, легче видеть перед собой не лицо бывшего друга, а только чуть похожее. Да, светленький и довольно высокий, но худой и жилистый, и глаза не карие и кроткие, а восточного разреза и почти неправдоподобного цвета. Фиолетового. Ну да, у него же только мать француженка, отец какой-то местный чудотворец.
Разговор долго не клеился, учитывая застарелую недоговоренность.
–Так в чем же, вы говорите, я вас не так понял? Или, напротив, вы меня?
–Дорогой Феликс, мне очень больно, что я дал вам повод думать, будто предал вас. Вы могли бы хотя бы спросить меня…
Ровена мысленно яростно зашептала, мол, извинись, Риварес, скажи, что был не в себе… И тот начал:
–Я… Никому не верил тогда. Ждал от всех предательства. К тому же я был тогда очень болен, вы же помните! И я даже не прошу меня простить. Я вел себя как скотина, и чего добился? Теперь в курсе вся Италия и не только.
–О, мой дорогой, вы же поистине стали легендой, вам ли просить прощения? И за что мне прощать вас? За то, что вы такой, какой есть, и в вас такого я безумно влюбился, так что даже смерть не смогла остудить этого чувства?
–Вы абсолютно безумны, Мартель. И… И я тоже. И что нам теперь с этим делать?
Тут его перебила Ровена:
–Ребят, а давайте групповую терапию! Сандер ведь знает – а значит, и вы, Рене, наверное, тоже – как я играла с Лорой? А тут все будет еще круче, Лора, она… просто играла, а у нас здесь сразу две вторые личности в наличии, не только моя! Одну ситуацию из прошлого Ривареса мы уже проработали и отпустили. А может, и две, но мой отец всегда был рядом, отцом нам обоим, мне и Артуру. Можем взяться теперь за новую ситуацию – и наверняка не чтобы отпустить.
–А привыкнуть к изменившимся вводным? – подхватил Сандер.
У обоих ребят горели глаза, и их энтузиазм заражал и Рене, еще недавно едва смевшего надеяться хоть на что-то, и Ривареса, который даже и не задумывался о том, какие у него есть возможности. С того момента, как пробудился его мятежный дух, Артур думал сначала только об отце, потом очень быстро вспомнил Джемму, своего друга детства, свою первую любовь, и мучительно искал одну лишь ее. Найтись, увидеться… об «извиниться», возмущалась мысленно Ровена, речь пошла много позже. А вот Мартеля Риварес не успел даже толком вспомнить, тот сам заявил о себе.
И вот теперь им предстояло знакомиться заново. Раз уж Ровена и Сандер готовы были ходить на свидания не только ради них, а и ради себя. Получалось ведь, что, сами того не осознавая, перерожденные Рене и Феличе были рядом с первых дней жизни. Только теперь стоило еще немного, и в этот раз не виртуально, продлить жизнь девочке Артис. Прожить с ней то, что перестрадал Артур, то, что еле помнила Ровена. Которая так и говорила: мол, если сложить нас с тобой, Риварес, вместе, а потом поделить напополам – то вот как раз Артис и получится. То, мол, что было с тобой, повторится с ней уже как кино, как отражение, как нечто ослабленное настолько, чтобы ты смог это вынести. И взглянуть наконец этому в лицо.
А заниматься этим в письмах, как было с Лорой, не имело смысла. Потому что хотелось смотреть друг другу в глаза и держаться за руки. И Сандер с Ровеной могли бы, конечно, пригласить в свою игру ту же Лору, Секая или Стефани, чтобы они изобразили в лицах других участников истории – сестру Рене, доктора Маршана, прочих ближних, дальних и массовку… Однако молодая пара не стала этого делать. Это только для них двоих. Для четверых, если быть точным, но, конечно же, без посторонних.
Это попозже Ровена все-таки запишет все, дополнит их с Лорой файл. Поведает о том, что Артис Риварес было к кому уехать из Италии, если правильно себя повести. И даже предложит Лоре это почитать, если интересно, конечно, все равно ведь Сандер сестричке уже все рассказал.
2. Самодеятельность в занавесках
Изможденный незнакомец, предлагающий так необходимые экспедиции услуги переводчика, выглядел дико и странно. Жара тут была невыносимая, постоянно, а он, казалось, намотал на себя все тряпье, какое только нашел. Чтобы только не показывать ни дюйма обнаженной кожи… Или так болен, что знобит? Странный, дикий, что и говорить. Но языков знал явно немало, да и в облике его, несмотря на все последствия тяжелого пути, было нечто такое, чего Рене даже не мог уловить и назвать. Утонченность? Благородство? Слова разбегались, стоило только взглянуть в его удивительные глаза.
Так что Мартель был одним из тех, кто отстоял кандидатуру Ривареса. Хотя подозрительный тип, конечно, такой во сне зарежет и не моргнет. И еще – не получается о нем не думать, чем-то как притягивает.
И не только Рене. Остальные тоже понемногу проникались к новому участнику, и было за что. Выручал он их не однажды. Как-то раз вообще всерьез опасались, что он не вернется живым. Додумался пойти улаживать конфликт с местными безоружным, только хитростью и фокусами.
Однако он вернулся. И в красках описывал свою эпопею – пока не рухнул почти без сознания.
Но все же только почти. Стоило доктору Маршану к нему подлететь – как Риварес вскрикнул отчаянно:
–Только не вы! Не подходите!
Странный акцент его усилился, а голос зазвучал как будто выше.
–Но я же врач…
–Нет!
Доктор сник. Что произошло? Почему ему не доверяют?
Рене же тем временем нес бредящего Феликса в свою палатку и внутренне ликовал – ему доверились. Хотя, конечно, странно было ликовать в такой момент – Феликс не просто бредил, а метался и горел, как в адском пламени.
Не оставлять же его так, надо идти за доктором, хотя прямо сейчас хотелось только унять этот жар. Обтереть мокрой тряпицей лицо и шею… Хорошо бы и ниже, так что Рене не чинясь стал расстегивать на Риваресе рубашку.
Под рубашкой оказались не слишком чистые тряпки, намотанные кое-как, оставлявшие открытым лишь странный круглый рубец прямо над сердцем, кажется, от ожога, а вот остальное… Остальное – Рене понял это, еще не прикасаясь к самодельным бинтам – было тайной. Которую видел только он один.
Сразу стало понятно очень многое. Почему Риварес никогда не переодевался на людях и мыться тоже уходил очень рано и один. Почему он не подпустил доктора. Рауль Маршан был замечательным человеком и отличным врачом, но, к сожалению, злоупотреблял алкоголем. А во хмелю болтал очень много лишнего – о себе и всех, кто вспоминался.
Что и говорить, ситуация непростая. Помощь настоящего знающего медика нужна позарез, и медик имеется, но кто поручится, что потом каждая местная свинья не узнает кое-какие интересные подробности?
–Как он? – о, легок на помине. – Позвольте все же мне им заняться. Нельзя же так!
–Он нас не слышит, бредит и горит.
–Сейчас сделаю что-нибудь.
–Только… Маршан, тут такое дело, никто не должен узнать. Наш героический друг – более чем не тот, за кого себя выдает.
–Вижу, – изменившимся голосом отозвался доктор, рассматривая открывшееся зрелище. – Вижу, и, небо тому свидетель, пить я теперь точно брошу… Помогите мне, прошу вас.
И захлопотал деловито, явно стараясь не думать об открывшейся истине.
Рене, напротив, старался не смотреть. И трогать по минимуму. Она точно была бы против – кем бы ни являлась на самом деле и как бы ее ни нарекли при рождении. Пока пусть будет в его мыслях Фелисией. А там… Она ведь доверила ему свою тайну. Только ему.
Доктор же дал внезапной пациентке лекарство, пристроил на лоб холодный компресс и просительно взглянул на Мартеля:
–Вы же побудете… с ним?
И после кивка Рене поспешил удалиться, явно пребывая под впечатлением.
Мартель же не сводил глаз с девушки. Та беспокойно металась и бредила – на разных языках и, кажется, на разные голоса. Звала маму, какого-то падре, на удивление – Феликса Ривареса… Такой человек правда существует? И кто он ей? Отбивалась в своем бреду от лихих людей… И лишь к утру забылась более-менее спокойным сном.
Рене тоже сморила дремота. Короткая или долгая – не понял. Проснулся, лишь ощутив, что его просто прожигают взглядом. И верно – вчерашний Риварес… нависала над ним и очень выразительно на него смотрела.
–Итак, Мартель, вы знаете.
–И потому вы сейчас намерены меня убить.
–Вас – нет. Иначе не далась бы вам в руки живой. Знает ли еще кто-то?
–Нет, никто. Только я, – доктора выдавать не стоило, он и так явно понял, что лучше молчать. И в трезвом, и в пьяном виде.
Она облегченно выдохнула, а Рене тут же ощутил муки совести. И поспешил спросить:
–Надеюсь, вам уже легче?
–Да, благодарю. Полежать день, много два – и я в строю. И не надо делать мне скидки на то… кто я есть, – она помолчала, поймала его взгляд: – Я понимаю, вы хотите услышать, как я дошла до жизни такой, но это долгая история и, признаюсь, я совершенно не готова ее рассказывать. По крайней мере, полностью. Пока вам достаточно знать: Риварес – моя настоящая фамилия. Хоть и не по рождению, а по покойному мужу. А имя можете любое придумать, настоящее я хочу забыть. Так вот, когда мой муж умер, меня тоже хотели убрать. Родственнички. Пришлось вот в таком виде сбежать в ночь. Прихватив только некоторые бумаги… Да, я живу по его документам. Когда вообще по документам живу. Приходилось браться за любую работу, даже в бродячем цирке выступать. Потому и хромаю. В таких местах уродства в цене, сами понимаете…
–А тот шрам над сердцем? – не выдержал Рене. – Кто это сделал?
–Однажды я сползла по стене от голода, – все так же обыденно начала Риварес, – и какой-то скотине вздумалось для потехи ткнуть меня раскаленным прутом. Хорошо еще, руками лапать побрезговал. Все, на мое счастье, брезговали.
Она говорила это спокойно, без всякого намерения давить на жалость, но у Рене что-то дрогнуло внутри. Хотелось упасть на колени и уверять со всем пылом, что больше подобного не случится, никто не посмеет даже подойти, он не допустит… И она, похоже, поняла это.
–Не переживайте так. Это в прошлом. Спустя два дня я убила того подонка.
Рене невольно ахнул. А девушка добавила как добила:
–И не его одного. И потом подалась в бега… И вот к вам прибилась. И именно вам сама хотела открыться. Помните, в тот раз, когда на вас прыгнула пума… хотя забудешь такое…
–Да, вы появились будто из ниоткуда. И одним выстрелом спасли мне жизнь.
–Я шла за вами. Хотела рассказать, пусть ровно столько, сколько смогла бы, но… Если бы вы посмеялись надо мной или посчитали гулящей…
–Я бы умер?
–И даже понять бы не успели, что произошло.
–Страшная вы женщина, мадам Риварес.
–Как иначе выживешь.
–И я бы никогда не отнесся к вам… неподобающе.
–Я не могла рисковать. Но… А еще, вы ведь, наверно, что-то почувствовали? Вы же сказали «я вас люблю» куда раньше, чем узнали правду.
–Я полюбил вас, как человека. Самого удивительного и прекрасного человека, которого встречал в своей жизни, и пол для меня совершенно не имеет значения, если вы понимаете, о чем я.
–О, – она изумленно моргнула, на щеки легли длинные тени от ресниц. – Ваши чувства удивительно возвышенны. Я только одного человека знала за свою жизнь, который был действительно благороден и ни разу не показал гнилое нутро, будто его и не было. А остальным мне верить тяжело.
–Я понимаю. И обещаю, клянусь: сделаю все, что в моих силах, чтобы изменить это. И ничего не попрошу взамен.
–Я попробую вам поверить. Правда попробую.
–И это для меня уже большая честь… Фелис, – во французском все равно произносится так, с ударением на «и», так что кто различит Феликса и Фелисию… – А сейчас вам надо еще поспать, ни в коем случае не перенапрягайтесь.
* * *
Рене оставался с ней, пока она не встала на ноги – что произошло довольно быстро. Как он подозревал, из чистого упрямства этой странной девушки. Часто он ловил себя на желании оказаться рядом с ней, в прямом смысле слова подставить плечо, но сдерживался, понимая, что такого она не потерпит. Да и небезопасно. Для ее тайны прежде всего.
Так и длилось еще три с лишним года, пока экспедицию не сочли оконченной. Рене заработал, как и собирался, на операцию сестре. А Риварес – на нормальную жизнь, начиная с того, чтобы выправить документы.
Про себя Рене мечтал, чтобы Риварес наконец перестала притворяться мужчиной. И готов был сделать все, чтобы она не пожалела об этом. Рука, сердце, весь мир – да что угодно, хоть сию секунду! Но при малейшем намеке на это Риварес будто каменела. И повторяла, что такой останется навсегда.
–Так безопаснее. И я могу делать, что хочу.
Приходилось с этим смиряться. Как и с той тайной, что она однажды открыла ему – да, она уже побывала замужем, но, как ни странно, осталась невинной.
–Мой муж, – рассказала она, – был очень немолод и болен, он предложил мне брак, чтобы у меня было имя и положение, с наследством вот только не рассчитал. А так он ко мне относился… – она помедлила и выговорила наконец: – Как к дочери. Меня это обижало даже. Потому что он-то и был чуть не единственным на моем пути порядочным человеком. И было его в моей жизни непростительно мало. Я так многого не успела ему сказать.
Рене стало ясно – она до сих пор любит покойного мужа. А еще был кто-то другой. И этот кто-то ее гнусно предал. Так что у нее есть причины бояться отношений. Хотя, разве мог Рене осуждать ее за это? У самого-то опыта и такого не набралось бы. Да, ему было уже под тридцать – что ж с того. Все душевные силы он отдавал сестре, прикованной к постели, и науке. А что-то чисто для тела его не прельщало. Душа жаждала чего-то… И вот он встретил свою мечту. Не-свою Фелисию.
А она жила своей загадочной жизнью, ездила по Европе, строчила статьи, пропадая порой на несколько месяцев. И после очередной такой отлучки вернулась с выразительным шрамом через всю щеку.
Рене едва в обморок не упал, когда увидел.
–Боже, как же…
–Вы уже, наверно, поняли – я соврала, когда говорила, что родилась в Новом свете. Наполовину я англичанка, наполовину итальянка. И вот моя итальянская половина взыграла… И не смогла остаться в стороне.
–Вы… ввязались в восстание?
–Ну да, что-то вроде этого.
–Но зачем… Зачем, чего ради так рисковать собой? Сейчас шрам, а если… Если в следующий раз вас убьют?!
–Ну хоть умру за хорошее дело. А если вы сейчас что-то скажете насчет того, что, мол, дело это не женское – я вам, дорогой Рене, оторву голову.
Он ничуть и не сомневался – оторвет. И все равно она для него была прекраснее всех на свете. Даже с этим шрамом.
* * *
Некоторое время все шло спокойно и мирно. Риварес познакомилась с Маргаритой, которой, как отметил Рене, это знакомство пошло на пользу. Сестра хоть смеяться заново научилась после многолетней болезни и перенесенной операции. И это было прекрасно, но однажды Маргарита вдруг завела неожиданный (по крайней мере, для Риварес) и серьезный разговор.
–Послушайте, – начала выздоравливающая, – зачем вы так мучаете Рене? Он по вас сохнет, ночей не спит, не ест почти… Или… – она вдруг недобро сощурилась, но смотрела все так же цепко. – Вы так бессердечны потому что слишком сильно грудь перетягиваете? Это же вредно! Или у вас месячные непрерывно?
Риварес вспыхнула. Наверное, разбила бы что-нибудь об пол вдребезги, будь у нее что-то в руках, но вместо этого лишь стиснула кулаки:
–А вот это не ваше дело! – и бросилась вон, чувствуя, как изнутри жгут несказанные слова, которые, что ни говори, перед девушкой произносить не пристало.
Через некоторое время домой вернулся Рене. Зашел к сестре и первым делом спросил:
–Ромашка, а где Фелис?
–Думаю, больше не придет.
–Что? Как?!
–Я ее раскусила. И она разозлилась. Она думала, что самая умная тут.
–Что?! Да как… Как ты могла?!
–Я просто не хочу, чтобы мой брат мучил себя из-за женщины, которая всего лишь пользуется им!
–Не хочешь? Верно! Ты вообще не хочешь, чтобы у меня была семья! Ревнуешь меня ко всем и каждому!
С этого дня между братом и сестрой словно черная кошка пробежала. А что до Риварес, то Рене увидел ее еще только раз. Она закатила банкет перед тем, как уехать из Франции. Собралась целая толпа, и Риварес явно была в ней, как рыба в воде – смеялась, злословила и, к изумлению Рене, вовсю флиртовала с какой-то дамой в дурацком наряде.
В какой-то момент Рене не выдержал, подошел, позвал взглядом. Она поняла, нахмурилась:
–Что вам нужно?
–Всего лишь поговорить. Я понимаю, что должен попросить прощения, и не только за себя…
–Оставим это, Мартель. Вы прекрасно знаете: того, что вы сделали, я не прощу. И будьте так любезны скрыться с моих глаз.
Он понял – ничего не докажет. Даже не узнает, в чем его обвиняют. Все кончено.
* * *
И, однако же, они увиделись снова. Через два бесконечно долгих года. А может, и три, для Рене все эти пустые дни сливались в один.
Но настал в их череде такой день, когда Фелис просто возникла у него на пороге. И он обомлел. Ведь впервые увидел ее женщиной. Да, с короткими волосами и все с тем же шрамом на щеке, но в в изящном и со вкусом подобранном платье под цвет ее синих глаз.
–Вы прекрасны, – выдохнул Рене вместо приветствия. И раскрыл ей объятия.
Но она упала к его ногам и обхватила колени.
–Рене, сможете ли вы меня простить?
И, опять же впервые, он сейчас видел ее в слезах.
Смотреть на это спокойно было невозможно. Поднял, обнимая, притягивая к себе… Сделал пару шагов назад, потому что так боялся упасть вместе с Фелис и еще, хоть и смутно, помнил, что сзади диван. Кажется, девушка села к нему на колени, но их обоих это нисколько не смутило. Не до того.
–О, что вы… Не надо! Конечно, я прощаю. И сейчас, и потом, сколько бы ни пришлось, клянусь вам!
–Рене, вы святой, – шептала она, обвивая его руками, – а я уж думала – их не бывает! И я только недавно поняла, как была неправа, как недостойно себя повела! Знаете… Я ведь взглянула в лицо своему прошлому, наконец-то! – она помалу успокаивалась и рассказывала уже обстоятельно: – Я помирилась с подругой детства. Я могла бы переломать ее жизнь, но выбрала открыться и поговорить. И все пошло как надо, куда надо, и вот я жива, не в тюрьме и не потеряла рассудок… окончательно. И мне наконец стало ясно: я поступила с вами так же глупо и несправедливо, как она когда-то со мной. Не дала объясниться и просто вышвырнула из своей жизни. Я тогда была уверена, что вы растрепали мой секрет. Сестре и черт знает кому еще…
–Я догадывался, что вы считаете меня виноватым, но в чем – никак не мог понять. Только в этом нет моей вины. Маргарита все поняла сама и повела себя, как обиженный ребенок. Простите ее. Мы с ней тогда и так еле помирились. Годы, что она провела прикованной к постели, отточили ее ум, но изрядно испортили характер, как ее осудишь?
–Раз ваше великодушие так безмерно – обещаю, что буду с ней милой! А вам – вообще все, что пожелаете!
Она обхватила руками его голову, прижала к своей груди. Рене невольно вспыхнул, поняв, что уткнулся лицом в вырез ее платья. Но смущаться явно было ни к чему. И спешить – тоже. И та роковая отметина над сердцем была слишком близко, чтобы удержаться и не обвести ее – губами, языком…
Сердце Фелис билось часто-часто, ее вздохи почти становились стонами. Она попробовала откинуться на спину и увлечь Рене за собой. Только он ее удержал, поднял голову, заглянул девушке в глаза.
–Нет, нет! Это слишком… Просто слишком! По крайней мере, сейчас. Нет, поверьте, я готов на это. Но лишь после свадьбы. А сейчас…
Он не договорил, потянувшись к ее губам.
3. Маргарита, это не ты!
Сандер и Ровена бережно разорвали свой первый в жизни поцелуй, возвращаясь в реальность. Дальше играть было и неловко, и страшновато. Пусть и правда будет помолвка. Хотя в жизни – подольше, намного подольше, чем у Рене и Фелис-Артис. Им-то не по пятнадцать, а хорошо за тридцать, им время дорого.
Общие эмоции слились воедино, отменяя излишние слова. И все же Рене вздохнул:
–Если бы все действительно было так, как в этой игре, возможно, было бы проще…
–Что поделаешь, – отозвался Артур. – Сейчас надо привыкнуть к тому, что есть. Думаю, у всех нас это получится. Ведь главное – верить в то, что тебя любят и больше не предадут, не так ли?
На самом деле это было трудно, очень трудно, ему особенно. Но ведь возможно же? Раз был возможен этот поцелуй.
* * *
Разумеется, Лора оказалась в курсе на другой же день. Сначала от Сандера, потом от Ровены. И подчеркнуто радовалась, смеялась, поздравляла. Нет, ну в самом деле здорово, конечно. Не пройдет и нескольких лет, как ее брат женится на ее лучшей подруге, красота же. И, опять же, Ровена отцепится со своими ролевками, теперь-то у нее жизнь бьет ключом!
Да. Вот именно. Подружка побывала в небесных чертогах, завела кучу знакомств, нашла любовь… И Риварес нашел тоже.
Вот почему ее, Лору, это внезапно так задевает? С ним же невозможно общаться, она это прекрасно поняла за то время, когда из Ровены уже лезла вторая сущность. Он, Риварес, упивается собственными страданиями, а других страждущих только снисходительно треплет по волосам. Бесит!
Так. Стоп. Как будто не ее мысли. Хотя этот ехидный внутренний голос Лора всегда считала самой глубинной, самой умной частью себя. Но факты…
«Это так очаровательно, – думалось четко, будто и правда диктовал кто в голове. – Они пожалели бедняжку Маргариту и в этой сладкой истории дали ей ходить на своих ногах, а не угодить под экипаж буквально сразу после операции, ради которой Рене столько работал и подвергал свою жизнь опасности. Ну да, девочка поправилась, а что ей с этого?»
Да все, что захочет, мысленно заспорила Лора. На уровне того времени. Маргарита умна, язвительна, разбирается в работах отца-египтолога, а теперь еще и здорова. И неизменно хороша собой.
«Но Риварес ей так и не достанется. Еще и брата себе заберет».
«Риварес в этой истории девушка… Ой, кажется, я тоже разговариваю с голосами в голове».
«Ага, привет. Я тоже раньше думала, что ты – это я, а я – это ты. Но нас двое. Две. И, наверно, пора переворачивать мир».
* * *
Все последующие месяцы Мари Монтанелли Кинзан мечтала об двух вещах: поскорее выдать дочь замуж или настоять на ее поступлении в медицинский, там не до глупостей, там учиться надо. Но по части замужества ее вообще никто не поддерживал, Санзо, например, считал, что и в восемнадцать-то рано. А по части медицины интерес проявлял только Сандер – впрочем, он всегда был любимцем матери. Лора же все рвалась куда-то, была просто помешана на путешествиях, на далеких странах. И не всем могла объяснить, что это не столько ее порывы, сколько возродившейся в ней Маргариты-Ромашки, столь мало видевшей в своей жизни.
А так все было как в старые и не слишком добрые… Рене, Маргарита – и Риварес, пусть и в девичьем теле. Ревновать брата Лора Маргариту все же отучила, потому что сама таким не страдала, куда он денется, у близнецов вообще многое иначе, чем у просто сестер и братьев. А вот насчет Феличе-Ровены…
«Лора, ну слушай, ты же в курсе, что у Артис Риварес после разрыва с нашей семьей был веселый и обширный опыт с девушками? Это Рене об этом никогда не узнал бы, она себе не враг. Сейчас, правда, знает, но не внутри истории, а как про персонажа. А лично я бы такого опыта тоже набралась, хотя бы чисто из принципа. А ты? Задумывалась об этом когда-нибудь?»
«Ну, бывало. Но не всерьез и уж точно не с нашей Ровеной. Как бы еще, конечно, повернулось, если бы ты пробудилась раньше, когда они с Риваресом так усиленно искали Джемму, в том числе и во мне…»
«Я, видимо, обиделась и не стала проявляться. Потому что Джемму он искал, а обо мне и не вспоминал. Эх, ладно, на самом деле мы же обе понимаем, что теперь никто их не разлучит. Рене и Феликса, Сандера и Ровену. Так что нам надо придумать что-то свое».
«Ага. В меру эпатажное и красивое».
* * *
А кончилось тем, что их веселье едва не стоило карьеры молодому и весьма амбициозному епископу Хейзелю Гроссу. Но до этого дошло не сразу.
Сначала Лоре все труднее было удерживать соседку-подселенку от того, чтобы изящно хамить Мари и отцу Лоренцо.
«Марго, я все, конечно, понимаю, тебя достали святоши, но я-то очень люблю и маму, и крестного! И Ровена обидится за своего отца. И они все уже помалу думают, что меня подменили, даже папе на мозги капают».
«Так скажи, что пойдешь к экзорцисту. Твой отец тоже экзорцист, но абсолютно все знают, что со мной он ничего не поделает, как и со всеми мне подобными. А Хейзель-тян – это совсем другое. Из всей этой братии я только его и могу переносить. Ну, еще Джастина, но только потому что он ни к кому в душу не лезет. Весь в себе и сам по себе. А Хейзель… ну, ты же знаешь, насколько он публичный человек».
…Но все же епископ Гросс был не настолько публичным человеком, чтобы светиться на фото и видео хоть чуть в нескромном виде. И в сомнительной компании. А юная красавица Лора везде и всюду рассказывала, что доверяет только ему, что наставляет ее только он, и при этом сама как раз нескромными фотосессиями не гнушалась. Еще и с тонкими околорелигиозными намеками. Еще и едва закончив школу.
Когда об этом узнала мать, то долго скандалила, грозилась выдать замуж за первого встречного, лучше из духовного сословия, раз уж так стало можно. Потом, так и быть, разрешила доучиться и мужа выбрать самой.
Конечно, Лора жаловалась и Ровене, но Маргарите-то можно было и вовсе непрерывно.
«Ну хоть бы такой попался, как в «Тружениках моря», молоденький, хорошенький, я бы еще подумала!»
«Тот был англиканином, Лора, и да, я обязана разбираться в том, во что не верю!»
«А как это связано с тем, что он милый? Я же не могу мечтать персонально о нем, придется выбирать из нашего окружения».
«Даже жаль, что Хейзель-тян такой амбициозный и на его уровне официальный целибат уже обязателен, я бы за него пошла. Это весело, это так мило – Ромашка с ромашкой, заодно и узнала бы, как далеко от себя его отпускает Джастин. За Джастина, кстати, тоже можно пойти, не захотим – так приставать и не подумает, а захотим – так будет у нас забавный и почти невыполнимый квест…»
Но вышло по-иному. Лору выбрал Эмилио Черулло, бывший алтарник Монтанелли, кроткий, правильный, очень красивый… мечтавший спрятать прекрасную девушку от грязных взглядов (чего он, кажется, так и не понял, так того, что Лора с Маргаритой отчаянно хотели внимания) – и хранивший очень интересный секрет. Лора не догадалась, Маргарита уверяла, что поняла почти сразу. И теперь, когда они решили согласиться, их ждал квест «нарочно не придумаешь», тоже не слишком выполнимый, но приятный. Показать несчастной, ушедшей под маску Эмилии, что не только небесная любовь может быть прекрасной, даже если жизнь дала повод возненавидеть всех мужчин.
Октябрь-ноябрь 2021