Work Text:
Прозрачные сумерки накрывали дорогу. Огни покинутого города сменялись редкими дорожными знаками и чернеющими в темноте кактусами.
Райнер вдавил педаль газа в пол, разгоняя «Мустанг» до восьмидесяти миль в час. Он сосредоточенно глядел на дорогу, а на губах его играла легкая, задумчивая улыбка.
Бертольд, ощущая, как треплет волосы порывистый ветер, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. В ушах шумел гул мотора.
Они долго ехали молча, бороздя просторы техасских дорог. Позади угасал навсегда оставленный Либерио — город, обещающий каждому путнику распутную свободу… Однако Райнеру с Бертольдом и ее оказалось недостаточно. Им удалось вырваться из пыльного, каменного Далласа, где горячие стены сдавливали жителей, словно тюрьма, но и Либерио не смог надолго удержать в своих границах тех, кто постоянно хотел двигаться дальше.
— О чем думаешь? — Райнер, не отвлекаясь от дороги, чуть сбавил скорость.
— У меня все никак не выходит из головы та девушка.
— Художница?
— Да, белокурая, с длинными косами. Хис-то-ри-я… — смаковал Бертольд каждый звук ее имени. — Красиво… Единственная живая душа в Либерио.
Браун нахмурил брови. Он куда реже говорил о том, что таилось в его сердце, но Бертольд точно знал: он чувствовал то же самое и переживал не меньше.
— Скучный городишко, — Райнер дернул плечом.
— Ты же помнишь ее глаза? Светлые, лучистые, полные живого огня. Такие редко встретишь сейчас. И… она смотрела с такой радостью… Словно она любила все: и нас, и людей вокруг, и весь мир.
В ответ на это Райнер лишь лукаво хмыкнул, чему-то про себя усмехнувшись. Увлеченность, нежность и одухотворенность Бертольда всегда восхищали его и пленяли — по этой причине Браун неизменно оставался рядом, как верный пес. Никто в целом свете, кроме Гувера, не мог так чутко прислушиваться к миру и тонко чувствовать жизнь во всей ее полноте; не мог находить столько хорошего в людях, которых едва знал. А что было для Брауна самой большой в мире загадкой — то, что очень давно, много лет назад, Бертольд и в нем разглядел нечто прекрасное.
Гувер тронул щеку кончиками пальцев — на ней еще оставалось тепло поцелуя, которым Хистория одарила его в их последнюю встречу. Перед отъездом эти двое почему-то решили зайти к ней попрощаться, хотя виделись всего лишь раз.
Никто из них не ожидал, что одна встреча настолько соединит их души. Ни Райнер, ни Бертольд, не думали, что хоть кто-то будет по ним скучать.
***
Машина рассекала сухой пустынный воздух. Где-то вдалеке загорелась первая звезда, указывая путь.
Пейзаж постепенно делался все более холмистым, неровным — лунный свет медленно озарял заостренные горные верхушки.
Было еще кое-что, о чем оба молчали, про себя глубоко переживая. Незадолго до отъезда они, поддавшись праздному интересу, зашли к местной прорицательнице — Имире, так ее звали. Не то чтобы Бертольд с Райнером направились к ней с неким важным вопросом — скорее, их вела к ней странная, неизведанная сила. В крошечных городках все друг друга знают, и жрица Лоа была, как говорила Хистория, мудрейшей наставницей, самой почитаемой женщиной в Либерио. Каждый либериец с нежностью называл ее «матушкой». Упустить встречу с чем-то настолько мистическим, убеждал Брауна Бертольд, означало бы просто бездарно прожить целый день.
Ясновидящая жила на окраине Либерио — там, где поросшие густой зеленью редкие домишки походили на ветхую деревеньку.
— Беглецы из Далласа, — это были первые слова матушки Имире, когда та распахнула перед ними двери. — Наконец-то вы здесь.
Райнер и Бертольд застыли на пороге, ошарашенные столь внезапным приветствием. Жрица — маленькая, хрупкая женщина в белоснежной сорочке до пола — производила пугающее впечатление. Такие не ходили в погожий день по улицам. Такие не беседовали беззаботно в кабаках по вечерам. Ее лицо было густо разукрашено белым, черным и красным пигментом и напоминало череп с пустыми глазницами.
— Я знаю, зачем вы пришли, — жрица с улыбкой сделала шаг назад, приглашая войти.
***
Дым от витых свеч пах медом и хлопком. Взгляд упрямо цеплялся за причудливые орнаменты на шерстяных гобеленах, циновках и скатерти.
Матушка Имире, прикрыв глаза, в полной тишине развязала один из мешочков и высыпала на стол с десяток камушков разных форм и цветов. Был там и кварц, и агат, и полевые шпаты, было и что-то еще, но в камнях «беглецы» разбирались плохо. Они лишь следили затаив дыхание за ее руками, плавно и размеренно скользившими над камнями.
Наконец она раскрыла глаза. Во мраке комнаты Райнеру на миг показалось, что зрачки провидицы стали черными, как сама ночь.
— Хорошие… — улыбнулась она нежной, чуть ли не материнской улыбкой, отчего на душе у Бертольда потеплело, а с глаз Райнера сама собой свалилась пелена недоверия и осторожности.
— Вы не один уже путь вместе проходите… И не одну жизнь проживаете… Не теряете друг друга, даже если рождаетесь по разные стороны моря…
— О чем вы… — открыл было рот Браун, но Бертольд приложил палец к губам.
— Книга Мертвых помнит вас… И в прошлой жизни вы были вместе… недолго… Но были… — матушка глядела куда-то сквозь гостей, читая их, как исписанные страницы. — Европа содрогнулась от затяжных войн… Одна из них вас и разлучила.
В этот момент в груди Райнера сердце пропустило удар. Браун не понимал, почему, откуда это взялось, но в голове вдруг послышался собственный голос. Он кричал, задыхаясь от плача:
«Бертольд… Я найду тебя!.. В следующей жизни. Я найду тебя!»
— Да, мой друг, да, — одна лишь Имире поняла, что такое приключилось в ту минуту в душе Райнера. — Война забрала дорогого тебе человека… Чтобы в следующей жизни ты вернул его.
Бертольд никогда не забудет взгляда, которым посмотрел на него тогда Райнер. В янтарных глазах, наполненных неизбывной нежностью и тоской, блестели слезы.
— Райнер… — только и мог он прошептать тогда, впервые осознав, что каждый их шаг направляло само мироздание.
— На небесах вам указано держать руки друг друга, — продолжала читать невидимые знаки прорицательница. — Неважно, сколько жизней вам еще предстоит перейти, сколько воплощений обрести… Один никогда не упустит другого даже в самой шумной толпе. До скончания времен вам суждено на двоих делить одну звезду.
***
— Ты же не веришь предсказаниям, — слегка склонил голову Бертольд.
Машина остановилась в нескольких километрах от шоссе — Райнер резко свернул и направил «Мустанг» туда, где раскалывали землю глубокие каньоны. Когда мотор заглох, Бертольд вышел из машины и, подняв лицо к небесам, замер. Словно цветы весной, на сапфировом небе одна за другой загорались звезды, превращая небосвод в сияющее бриллиантами полотно.
В эти минуты Бертольд в полной мере ощутил себя в самом центре вселенной. Словно все вокруг, каждая песчинка, камушек, звездочка — все существовало ради него и его счастья. К горлу подкатил комок — Гуверу стало трудно дышать от пылающего в груди восторга. Юноша, один из бесчисленного множества таких же, понял, что значит быть частью небесного замысла.
Браун долго молчал, тихо любуясь самым дорогим в своей жизни человеком. Весь этот мир он готов был положить к его ногам, лишь бы эта детская улыбка не сходила с родных губ.
— Но ты веришь, — Райнер, беззаботно улыбнувшись, подошел к Бертольду почти вплотную. — А я верю тебе, — и положил руку ему на бедро.
Не помня себя от счастья, Гувер крепко сжал его в объятиях.
— Я никогда тебя не оставлю, — шептал он, изо всех сил пытаясь не зарыдать.
Задыхаясь, он покрывал лицо Райнера быстрыми, теплыми поцелуями.
Браун не противился, прижимая любимого к самому сердцу.
— Тише, я никуда от тебя не уйду. У нас есть все время мира, не спеши, — и улыбался, улыбался.
Но Бертольд не слышал его и спешил так, словно вспомнил разом все свои прошлые жизни и утраты. Вспомнил, как умирал с именем Райнера на устах, как звал его в последние мгновения.
— Как там она сказала? — не выпуская Бертольда из крепких объятий, Браун поднял глаза к небу. — Делить одну звезду на двоих? Выбирай, какую.
И засмеялся, чувствуя на своих губах самые страстные поцелуи на свете.
***
С первыми лучами солнца «Мустанг» вновь на всех парах помчался по шоссе к новому городу — к тщетной попытке обрести пристанище.