Work Text:
Вильгельм снова подорвался из-за кошмара. Сколько лет уже прошло, а некоторые воспоминания всё ещё не отпускали. Спасибо Гансу, что нашёл контакты хорошей клиники — теперь хоть бессонница ушла, а сон большую часть времени был спокойным и крепким. Возможно, некоторую роль сыграли и недавние события, сделав людей, а вместе с ними и фон Крига, немного счастливее. Правда, спать теперь всё равно не хотелось.
— День начался херово, — тихо выдохнул немец, протерев глаза.
Благо, в воскресенье можно было понежиться часов до десяти утра. «Попить чай, что ли…» — подумалось Вильгельму, и аргументов против не нашлось.
Выбравшись из кровати и накинув на плечи плед, фон Криг неторопливо пошёл на кухню. Однако, после довольно продолжительных попыток на ощупь открыть дверь, вернулся за очками. Если повезёт, то потом вернётся досыпать, так что лучше потерпеть, а не маяться с линзами.
На кухне, одновременно служившей в качестве гостиной, обнаружился Николай с гитарой в руках. Он даже не обратил внимания на немца, полностью занятый настройкой инструмента, поэтому от негромкого обращения в свой адрес едва не подпрыгнул.
— Вильгельм, чёрт тебя побери! — Возмутился Островский, но быстро вспомнил, который был час. — Прости. Я разбудил тебя?
— Я сам проснулся, — сонно усмехнулся фон Криг, попутно наливая воду в чайник. — Сам понимаешь, раз тоже не спишь.
— Снова кошмары? — С сочувствием спросил русский, поудобнее устроившись на диване.
— Ага, — кивнул в ответ немец. — Никак от того случая в Варшаве не отойду. У тебя как с метрономом?
— Не напоминай, — Николай тяжело вздохнул и поёжился.
На какое-то время оба замолчали. Вильгельм дождался, пока вода закипела, и заварил себе чай. Островский же тем временем наконец настроил свою гитару и на пробу взял несколько нот. На его губах появилась знакомая ехидная улыбка, а пальцы зажали минорный аккорд.
Фон Криг давно завидовал умениям своего друга — мозг всё ещё отказывался принимать, что они встречались уже четвёртый год, — но решился попросить пару уроков только месяца три назад. Русский всё равно казался недостижимым идеалом, однако это уже давно не было поводом опускать руки: Вильгельм научился не признавать богов.
Впрочем, посчитав, что всё можно отложить до утра, немец поправил очки и подсел к Николаю, одной рукой держа горячую кружку, а второй не давая пледу свалиться с плеч. Мелодия убаюкивала и согревала не хуже чая, и от этого даже мотор в груди стал работать тише. Если бы не необходимость оставаться в сидячем положении, фон Криг бы однозначно заснул.
— Крыши домов дрожат под тяжестью дней. — Негромкое пение, к удивлению Вильгельма, выдернуло из полутранса. — Небесный пастух пасёт облака…
Последовал небольшой проигрыш, и немец решил присоединиться:
— Город стреляет в ночь дробью огней, — он точно не попадал в ритм, хоть и старался. — Но ночь сильней. Её власть велика.
Аккорд пошёл вверх, и оба, ощутив неведомый порыв, продолжили дуэтом:
— Тем, кто ложится спать, спокойного сна. — От случайной встречи взглядами Вильгельма бросила в краску. — Спокойная ночь.
Дальше фон Криг совсем потерялся и просто слушал Николая, пытаясь понять, что именно так сильно его сбило. Чарующий голос совсем рядом мыслительному процессу вообще не способствовал. Уже не первый раз немец ловил себя на подобном. Умом он вроде понимал, что ничего такого во влечении нет, ведь они пара уже три с лишним года, но разве для хранителей это много?
— Ви? — русский осторожно поставил гитару на пол и взял Вильгельма за руку, на что тот смущённо потупил взгляд, но не стал отстраняться. — Железное ты чудо.
Островский улыбнулся, вогнав фон Крига в краску ещё больше, и обнял его. Мотор, видимо, не выдержал таких перепадов настроения у хозяина и заработал на порядок громче, заставив обоих вздрогнуть от неожиданности. Впрочем, Николаю это никогда не мешало прижиматься ещё ближе. Чёртов одноглазый кот, иначе не назвать.
Из себя получилось выдавить только возмущённо-смущённый писк, смешанный с механическим шипением. «Сам разбирайся, что я имел ввиду», — про себя фыркнул немец, пытаясь привести дыхание в норму, и залпом выпил половину кружки.
— Какой ты всё-таки милый, когда смущаешься. — Пришлось постараться, чтобы не подавиться чаем от слов Островского.
— Коля, это уже наглёж, — Вильгельм честно хотел звучать предупреждающе, но это было весьма трудной задачей благодаря одной наглой русской роже.
— Да брось, тебе нравится, — прыснул Николай, как-то незаметно перебравшись под плед к фон Кригу.
Немец аж закашлялся от такой беспардонности, выпустив изо рта мелкое облако чёрного дыма. Пускай апрель выдался достаточно тёплым, чтобы спать без родной пижамы, но ночью за пределами одеяла или пледа было прохладно. И Островский умело воспользовался этим.
— Мне всё ещё непривычно, — Вильгельм сглотнул, стараясь успокоиться. — Продолжишь смущать — я к чертям перегреюсь. Пощади мой мотор, ему уже за сто двадцать.
— Я соскучился по тебе, Ви, — с наигранной обидой буркнул русский, — а ты постоянно занят и даже ко мне в бар после смен не заходишь.
Фон Криг чуть не подавился чаем. Хоть Николай и был старше практически на сто семьдесят лет, но вёл себя порой на редкость по-детски, чем часто веселил окружающих. Даже последняя война со всеми её ужасами не смогла выбить из него умение идти напролом с улыбкой на лице: жизнь во время блокады и два года в плену у Рейха, казалось, только раззадорили Островского и дали лишний повод доказать свою способность жить вопреки буквально всему. Наверно, эта черта и зацепила больше всего в его характере.
Вильгельм глубоко вдохнул и выдохнул, после чего обнял русского в ответ, поставив почти пустую кружку на журнальный столик. Главное — не забыть потом убрать. «Хотя бы утром», — про себя дополнил он, задумчиво проведя по тёмным волосам Николая. Снова вспомнился май сорок пятого. Островский едва держался на ногах, вечнозелёный венок его корпоры превратился в сухие ветви, но это не помешало подколоть всех хранителей, с которыми русский пересёкся до отправки на восстановление.
— Что у тебя зацвело в этом году? — несколько неожиданно даже для себя спросил фон Криг.
Подобные вопросы почти сразу заменили обоим просьбы о смене формы. Вильгельм чаще всего использовал хумату, находя её самой безобидной из всех трёх, и даже корпору принимал редко, хотя от первой она отличалась в основном окрашенной в цвета флага кожей и серовато-розовыми глазами. Николаю по большому счёту было без разницы, но в силу образа жизни проще было не отличаться от людей. Впрочем, свою корпору он использовал на порядок чаще немца. Возможно, Островскому она нравилась сама по себе, но скорее всего дело было в цветах, за которыми надо было ухаживать не хуже, чем за обычными волосами. Оставалось только гадать, сколько времени требовалось на подбор подходящего шампуня.
— Пока что примулы и медуницы. — Вильгельм мотнул головой, возвращая себя в реальность, и посмотрел на русского.
Николай же чуть отстранился, явно не желая это делать, и сбросил человеческое обличье. Кожа побледнела ещё сильнее, не скрытый под повязкой глаз стал серо-жёлтым, лицо обрело узор флага, а голову обвили тонкие стебли со светло-жёлтыми, розовыми и фиолетовыми цветами. Островскому очень шёл такой венок, делая его похожим на ангела. Иронично, что при этом назвать характер русского ангельским было трудно.
Чувствуя, как на лице сама собой появляется глупая улыбка, Вильгельм покрепче обнял Николая и, не дав ему времени на сопротивление и любую реакцию в целом, улёгся на диван. Заметная разница в габаритах очень хорошо играла на руку в таких случаях. Только оба хорошо умели поворачивать ситуацию в свою пользу и слишком любили соперничать друг с другом, чтобы Островский так легко подчинился.
— Коля, сейчас доиграешься, — шикнул фон Криг, почувствовав на спине холодные шаловливые руки.
— И что же ты сделаешь? — с неприкрытым весельем поинтересовался русский, извернувшись так, чтобы оказаться ещё ближе.
«Уйду спать к себе», — хотел было ответить немец, но прервал себя. Можно, конечно, и правда уйти, но он тоже скучал. А ещё хотелось ответить в тон Николаю и — Вильгельм старался это принять — показать, чем его шутки могут закончиться.
— Я, кажется, так и не закончил тебе рулевое управление объяснять, — после многозначительного молчания произнёс немец, будто серьёзно собирался продолжить.
— Понял, не возникаю, — хохотнул Островский, видимо, и правда решив отступить.
Фон Криг с облегчением выдохнул и прикрыл глаза. Мотор не спешил сбавлять обороты, так что под пледом, ещё и рядом с русским было откровенно жарковато. Чтобы побыстрее остыть, проще было тоже перейти в корпору, что и сделал немец. В этой форме сходство с машинами было заметно сильнее, зато все механизмы работали быстрее и слаженнее. И остыть можно, и перегреться не получится даже при желании.
Снова вернулась сонливость, а сладкий запах цветов совсем рядом успокаивал и ещё сильнее заставлял глаза слипаться. Уже в полусне Вильгельм почувствовал, как Николай, снова показав чудеса гибкости, снял с него очки, и даже позволил перевернуть себя на спину. Давно им не случалось просто засыпать рядом: в последний раз это случилось ещё в Варшаве, когда оба вымотались настолько, что почти весь день восстанавливали силы. Последней хоть сколько-то ясной мыслью в голове было: «Надо бы почаще засыпать вместе».