Work Text:
когда по завершении трудового дня в таверну приходишь чаще, чем в обледеневшие стены собственного дома, совсем не удивительно свалиться измученной и продавленной тяжестью взрослой ответственности мордашкой прямо на барную стойку из бережно обработанной берёзы, которую раз за разом до блеска натирает хозяин заведения, но безнадежно пропахшую разлитым тобой алкоголем, за который мысленно тебе уже исполосовали грудь самым острым лезвием.
бардовский непрекращающийся бубнёж над ухом, смешавшиеся в общей суете многочисленные голоса знакомых и не очень посетителей, звон бокалов за счастье-здоровье-денегпобольше-нервовпокрепче, девичьи страдания по несчастной первой любви, отдалённый вздох недовольного жизнью бармена (не бери на себя слишком много, дорогой, тут все не от счастливой жизни в твоей таверне носами в бокалы клюют, смешивая ядрёные напитки со слезами и потёкшими красками разноцветных клоунских масок) — всё это для кэйи уже ласковая колыбельная, его симфония комфорта и спокойствия.
в этот день особенно хочется забыться и затеряться в суете ароматов, с головой погрузиться в океан дурманящих разум напитков. и в этот же день совсем не хочется больше размахивать павлиньим хвостом перед лицом каждого человека, каждой выдуманной кем-то лошади в мондштадте. в желудке у кэйи настоящий коктейль молотова, а в голове чернильная пустота бездны. и отчего-то деревянная стойка сейчас мягче и нежнее любой набитой пухом подушки. вот и та самая прорезь, оставленная как-то ножом разгневанного бармена (кэйа тогда впервые напился до настоящего беспамятства, а бард отчего-то умолчал о ярких подробностях вечера) — сейчас она забавно цепляет раскрасневшуюся от алкоголя щёку и не позволяет окончательно погрузиться в сладкую дремоту, то и дело вытаскивая на поверхность, чтобы сделал глоток воздуха (и дай бог не остатков ядовитой жидкости в стакане). выдернуть какую-то глупость из речи барда, что по обыкновению пристроился под боком, издать дежурный и очень правдоподобный смешок просто потому, что иначе уже не можешь из-за своей идиотской привычки, а затем вновь приуныть и раствориться в собственных мыслях, не открывая глаз.
по обычному графику тяжёлые вздохи безнадёги и навязчивые мысли перешагивают порог разума тогда, когда кэйа перешагивает порог своего дома, но сегодня всё не так и всё не то. и скрывать это уже не получается — где бы взять силы, чтобы подняться и покинуть таверну, от которой за одно только мгновение стало мерзкой рвотой пробивать. ну ведь только недавно вместе со всеми разделял задорные обсуждения последних событий и растягивал приторной жвачкой деланное веселье.
у кэйи так всегда — только позволь маленькой кляксе в виде тревожного сомнения подобраться к красочному рисунку реальности, в иллюзию которого ты уже, казалось бы, погрузился, в мимолетное счастье которого заставил себя поверить, и она разрастётся до грязного пятнища, уничтожающего и разъедающего всё вокруг. со стороны это может быть просто невзрачная серая тучка среди чистоты облаков, но кэйа прекрасно знает, какой шторм за ней последует, как легкие капельки дождя перерастут в ужасающий ливень и испортят долгожданную театральную постановку, сто раз отрепетированную для выхода на сцену. для кэйи это мгновение уже безвозвратно уничтожено. тёплое солнце на рисунке устроит себе небольшой прыжок во времени — примерно пять миллиардов лет — за кулисами примет образ красного гиганта и пригласит в незабываемое путешествие в огненную бездну... но всё это в одной беспокойной голове, за пределами которой главная звезда галактики по-прежнему служит на благо нелепых человечков, как и главная звезда мондштадта.
до чего же удобна эта барная стойка, до чего же приятны всё-таки люди вокруг (только привычных тяжёлых вздохов того бармена совсем не слышно), до чего вкусны авторские напитки в «доле ангелов» — так почему на душе настолько паршиво, что хочется то ли голосить противными бардовскими рифмами под музыку, то ли просто протяжно завыть. кто-то тихо зовёт кэйю на фоне, но отвечать на это совсем не хочется. хочется в очередной раз возненавидеть себя за то, что не выдержал границу собственного отчаяния и разлил его вместе с коктейлем на изящно отлакированное дерево. за то, что лежишь тут и подняться не можешь от желания скрыть совокупный позор от чужих обвиняющих глаз и встревоженных вопросов друзей.
кэйа редко напивается так, чтобы заваливаться без сознания. обычно он бодрее и активнее каждой мондштадтской лошади (ну кто-нибудь их видел? капитану вот уже слышится отдалённое ржание вперемешку со стуком копыт, отбивающее в голове болезненный ритм), а если и растекается, то это ненадолго — ему нужно лишь несколько минут, чтобы собраться с мыслями и поднять какой-нибудь глупый торжественный тост, например, за бедные нервы старательной джинн, за отчаянные любовные потуги лизы или же за всеми долгожданное совместное счастье вышеназванных дам. неловко только, конечно, что сегодняшний именинник, за которого только и поднимают пьяные счастливые тосты, уже добрые пятнадцать минут сливается в поцелуе со стойкой, но тревожить пока не торопятся, хотя у барда уже припрятаны в кармане некоторые рифмованные колкости.
удивительная форма существования, кэйа, ты молодец — спрятался, прикрываясь алкогольной дремотой, в своём одиночестве от людей, которых вроде бы уже и можно назвать близкими; людей, с которыми как раз и привык прятаться от этого самого одиночества — смешно, постарайся на заблудиться в этой забавной жизненной игре. где вход и выход? как будешь выбираться? да кто своим мычанием отвлекает от экзистенциальных тревог... сейчас он вернётся, дайте только пару минут. не доставайте ещё и взрывной баллон пассивной агрессии из пыльного склада душевного хлама.
выйти бы из таверны совсем и направиться в сторону дома: едва ли кэйа разберёт дорогу за градусным туманом своего павлиньего взора, но отработанный годами маршрут обязательно сам найдёт его. только вот заходить в это морально запустевшее место ещё страшнее: холодные нестиранные простыни, целыми днями продуваемые ветром из открытого настежь окна, примут в свои безразличные объятия; группа чайных кружек и пустых бутылок на столе встретит отработанным приветствием с лёгкой надеждой на приказ командующего двигать по направлению мусорного бака (но так и не дождётся); напомнит о себе и книга на прикроватной тумбочке, помашет той самой закладкой на пятой странице, к которой не притрагивались уже несколько месяцев, а лежит она так, для видимости и самовнушения. вот он я: читаю, живу, развиваюсь, живу, делаю пометки, а значит что-то там для себя выношу и размышляю, а значит живу, живу, живу. и ещё миллион мелочей с попыткой убедить себя в том, что не просто прозябаешь в этих квадратах (малевича), надеясь найти хоть какой-то смысл в этом маленьком городе для себя (лошадей проклятых отыскать и то проще будет).
в дом этот кэйе возвращаться вот совсем не хочется, и голову свою отрывать от «уютной постели» хочется сейчас ещё меньше, но кто-то упрямо его отвлекает. горе-капитан приподнимается и забивает в свой спальный гроб последний гвоздь, опустошая за раз наполовину пустой (или полный) стакан с алкоголем (не знаю, сколько там градусов, но в партнёрстве с разъедающей грудь пустотой кэйа уделал брэдбери и его 435... 444... да сколько их там? наверное, к книге на тумбочке и правда стоило бы притрагиваться почаще). а дальше родная слуху симфония превращается в душную какофонию: люди на фоне не говорят, а скорее по-лошадиному ржут (вот куда сбежались все непарнокопытные мондштадта), смех барда напоминает скорее издевательскую насмешку, носа достигает сигаретный дым розарии вместе с ощущением, что окурок она потушила прямо о зажигательную смесь в его желудке, потому что он готов взорваться в любое мгновение... и этому противному голосу над головой лучше бы сейчас заткнуться и уйти подальше, пока не оказался случайной жертвой.
— да отвянь ты наконец!
— (что-то неразборчивое)... ты мне... (ещё неразборчивее) так сильно... (да перестань в задницу говорить) нравишься...
в сознание кэйа приходит через несколько часов в объятиях по-родному обледенелой постели. для начала стоит опрокинуть в себя стакан воды, придавливающий фаренгейта вместе с брэдбери на тумбочке... а лучше прибиться этим самым стаканом или же фаренгейтом. какого чёрта произошло? хотелось бы, конечно, разыграть карту безнадёжного пьяницы и притвориться, что всё безвозвратно замылилось (вместе с выдуманной веревкой), только вот оно яснее самых прекрасных звёзд, что подмигивают одноглазому с ночного неба (кэйа бы им подмигнул в ответ, но они бы точно не удержались от шутки — бард так уже пару раз получал в глаз и был близок к тому, чтобы стать её неотъемлемой частью).
сейчас, в абсолютной тишине, когда из компании только ты сам, те самые небесные наблюдатели и мондштадтские лошади, все события рисуются с удивительной точностью. та драма, которую кэйа себе построил в голове за время ласк с барной стойкой, вряд ли осталась кем-нибудь замечена — он не в первый раз напивается так бездумно, до потери ориентации (и не только в пространстве). все эти пестрящие душными авторскими метафорами переживания на три страницы чуть выше — обычный экзистенциальный обвал в образе кэйи, ничего нового.
и день рождения прошел привычно — розария обтыкала торт от барбары церковными свечами и иронично помолилась за грешную павлинью душу, бард в своей манере наиграл частушочных глупостей с поздравлениями, а эола со своей иронией добавила, что «дряхлому двадцатипятилетнему старику смысла мстить уже нет» (жизнь сама отомстила тем, что так долго не отпускает), альбедо же снова не пришёл? (ну ничего, они встретятся завтра или послезавтра, или через неделю... когда-нибудь обязательно) — в общем... ничего нового. казалось бы, осталось только отрубиться и проснуться в своём доме, как и сто ночей до этого... как и сейчас. но кое-что совершенно выбивается.
«ты мне так сильно нравишься». несмотря на алкоголь, что тогда сверг здравый (хаха) рассудок с великого трона, кэйа помнит эту фразу удивительно чётко. тогда мужчина потерялся в собственных мыслях и неразборчивой фоновой болтовне, но теперь пробуждает в памяти каждое мгновение взволнованного шёпота человека, оставившего в его пустой душе эти слова... рваный трепет одинокого сердца и долгожданная история любви? не смешите клоуна. сердце его и правда готово вырваться из груди, но только от премерзкого страха, который, кажется, в любой момент готов безжалостно задушить. пожалуйста, только не это.
да, он буквально стал одним целым со своим стилем общения: осторожно (и не очень) флиртуя с каждым, выуживая тем самым необходимые ему реакции и прочитывая всю информацию с каждого человека (где-то плачут едва начатые градусы и фаренгейты). но грань эту он всегда бережёт и вовремя пресекает любые наваждения с другой стороны (и со своей), иногда даже незаметно для той самой стороны, а иногда напрямую — аккуратным, но порой и в меру резким словом, чтобы наверняка дошло. кэйе вся эта любовь вот совсем не нужна (он правда в это верит). ходячая ирония — тот, кто раньше готов был зубами из земли выдирать остатки какой-либо нежности в свою сторону, теперь же укрывается от неё, как от острейших вил (бережёт свой последний глаз и глупое сердце, разбитое в юности и кое-как по кусочкам собранное в подобие живого, способное стукнуть нужное количество раз в нужное время, а большего от него и не ждите); тот, кто ночами вырисовывает собственными руками звёзды на щеке, представляя чьи-нибудь горячие от заботы руки, в реальности остерегается каждого живого прикосновения, сдерживая себя самого в клетке из розовых шипов.
кэйа не уверен, что вообще помнит, что это такое — любить. в какой-то момент он поймал себя на том, что просто научился очень быстро, быстрее чем успевает улететь встревоженная кристальная бабочка, подбирать и отыгрывать нужную эмоцию в любой ситуации. и отыгрывает настолько хорошо, что уже и не помнит, какая из них хоть чуточку реальна. публика не привередлива, её такой спектакль вполне устраивает. и всё же нашелся среди всех какой-то особенный зритель, который немного забыл, что перед ним вообще-то местный шут и балагур, тот, чьему слову верить стоит только для собственного удобства. в любви ему признаётся, пока тот едва ноги свои по земле влачить способен. ну не говорят подобные вещи в шутку так — бережно и тяжело выдыхая каждое слово прямо в ухо. и какое такое «нравишься»? кэйа ведь старательно выдерживал границы с каждым знакомым, а каких-то людей из таверны даже его друзья, будучи во власти алкоголя, ни за что бы не подпустили. а ведь тот доставучий голос, что упрямо отвлекал от гнетущих размышлений... это ведь тоже был он. но кэйа ничего из его слов не помнит. и от этого совсем погано. кто это был?
венти, бард с ебанцой и непроглядной депрессией, абсолютно точно нет. они с капитаном рыцарей действительно проводят вместе очень много времени, часто ведут непонятные для других беседы, заворачивая в шутки самые разные фундаментальные детали, видя друг друга буквально насквозь и бесконечно балансируя между дружбой и лёгким соперничеством в своей наблюдательности. для других это неуловимое что-то, но кэйа с венти видят в этом свою особую форму развлечения и параллельно запивают внутреннюю тоску алкоголем.
— и вот он вернулся, не минуло и дня. тебе как обычно, брошенный принц без коня?
— отлично меня знаешь! только будь осторожен, не сломай ещё одну свою лиру, бард.
— ха-ха, кажется, кто-то останется без вина.
— ах, тогда бедная барбара останется без своего любимого барда. и тут дело иметь ты будешь уже с розарией.
— вот противный!.. двигай сюда свой стакан!
розария, монахиня с ебанцой и непроглядной депрессией, может быть его собутыльницей, сообщницей в какой-нибудь лютой авантюре (даже колготки сетчатые одолжит для похода на местный рынок), но признаваться в любви? да ни в жизнь. во-первых, она любит девушек. во-вторых, «кэйа, ты такой кретин». в-третьих, она любит девушек. кэйа, может, и правда кретин тот ещё, но достаточно адекватен, чтобы даже не рассматривать этот вариант. туда же идет и эола, аристократка с ебанцой и депрессией (хотя бы тут не без лучика света). во-первых, «кэйа, ты мне не нравишься» — так началось их общение. во-вторых, она любит девушек. в-третьих, да, мы поняли, кэйю окружают прекрасные лесбиянки. да, и кэйа понял уже, что девушкам он не нравится (и они ему тоже вообще-то).
последним в голову может прийти только альбедо, но его там вчера не могло быть, и вообще он с большой редкостью присоединяется к компании в таверне за выпивкой, предпочитая оставаться на своей удалённой ледяной горе. туда кэйа обычно приходит сам, не давая алхимику даже слово приветствия вставить и утягивая в жадный горячий поцелуй. да, конечно, иногда и этому насквозь пропитанному одиночеством человеку хочется обычной человеческой ласки: так, забыться на ночь, отдаваясь телесным радостям. и альбедо подобные взаимоотношения абсолютно устраивают: кэйа — драгоценная муза его творческих изысков, тело кэйи он уже наизусть знает и может описывать и вырисовывать с закрытыми глазами и даже во сне. капитан позирует ему в самых неприличных позах, а затем в таких же позах его жадно имеет. есть в подобном взаимодействии своя магия. и не так важно, что после них кэйа вновь сидит дома с выпотрошенной наизнанку душой, пытаясь найти в ней хоть что-то, за что можно было бы ухватиться.
секс с альбедо приятен в моменте, прикосновения альбедо чаруют, но стоит им расстаться, всякая иллюзия желания разваливается грязным, потоптанным снегом. и дело тут, конечно, не в альбедо. алхимика приятно в страсти брать по несколько раз за ночь. он действительно прекрасен: несмотря на то, что кэйа чувствует к нему абсолютное ничего, пару раз, приближаясь к оргазму, он даже выстанывал слова любви, на что альбедо только понимающе смеялся и сильнее выгибался. кэйа бы пожалел с любым другим человеком, но этот алхимик особенный — с ним можно быть действительно собой, не притворяться и не закрываться за сотнями масок. это не доставляет дискомфорт, не приносит обязательств и даже иногда почти помогает забыться. кэйа альбедо искренне благодарен, и уверен на каждый из 451 градуса фаренгейта, что это был не он.
потерянные мысли плавают где-то внутри в отвратительных остатках алкоголя. с тяжелым скрипом и хрустом костей (все-таки уже двадцать пять) добравшись до туалета и прочищая и так настрадавшийся за последние часы желудок, вспоминает свою мерзкую тушу на берёзовой стойке, непрекращающийся шум в ушах, чьи-то доставучие клешни... теплые прикосновения рук к волосам: кто-то бережно держал длинные пряди, которые упрямо рвались вперед, вытирал водой грязное и нелепое лицо пьяницы, который даже вспомнить его теперь не может (или не хочет). возможно, он даже проводил кэйю до дома, переодел и уложил в постель, не забыв ещё и стакан воды с лекарством у изголовья оставить. от таинственной заботы даже будто бы по-настоящему тепло на душе, но кто же это такой? кого кэйа так нелепо упускает из виду? в баре ведь больше никого не было.
и если бы наш кэйа был чуточку умнее и чуточку трезвее, он бы вспомнил про того самого ворчливого бармена (он бы захотел вспомнить о нём!), бурчащие звуки которого этой ночью почему-то практически не слышал. а ведь обычно они всегда встречают шумного капитана кавалерии еще на пороге таверны. вот с чего сегодняшняя ночь повернула не туда. дилюка в таверне не было. тогда самого дилюка, которого он так привычно достаёт своим флиртом и надоедливыми шутками. того самого дилюка, который всегда забирает у него стакан в последний момент и показательно натирает свою любимую барную стойку от липких каплей и слюней.
— да ладно тебе, дилюк, не разыгрывай спектакль! не так уж там грязно.
— гх... протри тогда своим лицом.
и кэйа протирал сегодня ночью, искренне стыдясь своей небрежности и нелепости, а дилюка там не было. дилюка, который в какой-то момент заставил кэйю вспомнить что-то похожее на «влюбленность», а вместе с тем довёл до ужасного внутреннего кризиса, ведь «не было так давно! чёрт, да что это за бред такой! блядство. какое же блядство. я этого не хочу совсем». этот неожиданный прилив нежности нельзя было на деле ещё назвать ни симпатией, ни тем более любовью — просто внезапное некомфортное чувство, которое впервые за долгие годы вырвало из холодных пальцев контрольный пульт, и от этого всё переебало внутри.
и вот он снова тот самый юный парнишка с разбитым сердцем, умывающийся своими слезами и не знающий, куда девать всю эту вселенскую любовь, с которой ну никак не получилось — печальное, откровенно жалкое зрелище. такое больше никогда не хочется повторять. тогда кэйа неожиданно перенервничал, перестрессовал, а потом приполз в таверну и напился прямо перед дилюком. напризнавался ему во всяком, отшутился, расплакался — тот редкий случай, когда капитан кэйа и правда не рассчитал свои силы в алкоголе. тот самый случай, когда вечно спокойный бармен от растерянности повредил любимую барную стойку и едва не задел кэйю, а потом тащил это зарёванное-заблёванное существо до дома, пообещав барду, что всё будет хорошо.
— кэйа, давай ты ляжешь на кровать? если уснёшь на полу, завтра спина будет болеть (вдобавок ко всему остальному).
— бубубу... может ты перестанешь уже быть таким заботливым?
— ... я поставлю стакан воды на тумбочку. можно книгу переложить?
— зачем? придави к чертям эти фаренгейты. ай, какой плохой кэйа, там ведь наверняка что-то очень интересное и важ... — чудо в павлиньих перьях путается в собственном языке на полуслове, путается в собственных штанах, которые пытается снять, и с грохотом падает с кровати, на которую дилюк с таким трудом его усадил минуту назад.
— знал бы ты, насколько иронично твое отношение к этой книге, — глухо усмехается бармен и помогает снять штаны.
— дилюк, давай потрахаемся, а? вдруг в постели ты отвратителен, и я сразу потеряю всякий интерес?
— сделаю вид, что ты этого не говорил... спи спокойно, кэйа.
тогда дилюк ушёл и на следующий день, и все дни после действительно делал вид, что ничего не случилось. хотя для него случилось многое, и давно. только вот он не дурак и не такой круглый кретин, как человек, раздолбивший с ноги дверь в таверну, а затем и в него самого. сначала его присутствие действительно раздражало невыносимо, затем раздражало привычно, затем раздражало приятно и до сдавленного чувства в груди — терять это совсем не хочется. кэйа невольно притягивал к себе всей своей ебанцой и поломанными внутренностями, и кэйа же старательно отталкивал. выставлял себя с дилюком излишне громко, излишне ярко, излишне вызывающе и пестрил неприличными остротами — лишь бы взбесился и возненавидел.
ну, дилюк всё понял, и не нужно ему на пальцах объяснять, что кэйа и свою собственную, и дилюка симпатию в гробу видал, а если бы заставили смотреть, он бы и от второго своего глаза избавился. капитан ордо фавониус — ебучее противоречие для самого себя, так болезненно мечтающий о ласке и любви, как в книжках (которые он откладывает аккурат к концу существования тейвата), и любое хорошее сильное чувство в своей жизни на сто замков запирающий (а еще это всё в курицу, курицу в кощея и так далее). но в таверну ходить не перестал, не только потому, что бутылка манит, но и потому, что вдали от дилюка он никогда не избавится от этой «мерзости».
как же это страшно — любить кого-то.
сначала первая любовь возносит тебя на небеса, вплоть до селестии, и вот ты уже готов свергнуть всех глупых божков одной силой своей чистой и безграничной... а потом тебя приземляет оземь с болезненным треском, ты как-то склеиваешься, слепливаешься, со скрежетом вставляешь переломанные зубы, и вот уже почти такой же целый человек, что и прежде, но где-то по пути теряешь то... сам не знаешь что, и мечешься в безрезультатных поисках месяцами, годами. жизнь куда-то двигается, ты тоже куда-то по инерции двигаешься вместе с ней, но сам упрямо рвёшься назад, туда... уже сам не знаешь куда. как путешественник, застрявший во времени (можно сразу на пять миллиардов вперед, чтобы не мучиться?).
дилюк по обыкновению огрызался на все подкаты капитана, а тот со временем немного выдохнул — намного проще шутить с тем, кому ты никогда не понравишься больше, чем мишень для метания убийственных рубиновых дротиков взглядами. и в этом непонятном безответном интересе томиться как-то поприятнее — адский котелок даже рядом не стоял с этим бурлящим бассейном самоненависти, потому что опять непонятно во что играет, опять перед сном представляет дилюка (да ещё так хорошо чувствует руки на своем теле, словно когда-то это правда было), а затем в таверне рисует перед ним самый отвратительный свой образ, и только венти, тяжело вздыхая, переглядывается с барменом и уводит своего товарища, попутно требуя ещё выпивки.
— господин дилюк, насколько я тебе противен?
— ... ты и представить себе не можешь. проваливай домой, кэйа, пока я тебя сам не выкинул за дверь.
— может хоть раз действительно выкинешь? тц, одни лишь пустые угрозы.
дилюк лишь тяжело вздохнул тогда, выходя в зал и утаскивая очевидно не столько пьяного, сколько выжатого изнутри кэйю. тот смеялся, следуя за ним и ненавидя себя с каждым шагом всё сильнее. чего именно он добивался? чтобы дилюк его ненавидел... пожалуйста. чтобы сам выгнал из таверны... пожалуйста. дилюк на все его подкаты лишь показательно закатывает свой, сука, блестящий гранат, припрятанный за вечно опущенными веками. кэйе отвратительно от самого себя — дилюк абсолютно в его вкусе, характер у него такой, что хочется выбешивать бесконечно, а потом целовать, целовать, целовать, и всё, чем он тут занимается каждый вечер, нихуя не помогает избавиться от навязчивых мыслей. и всё же спокойнее лишь от того, что оно не взаимно.
как только кэйа увидит взаимность, испарится из вселенной вместе с мондштадтскими лошадьми, ускачет на них в свой депрессивный закат. он не понимает себя и свои чувства. усыпляющая бдительность нежность в любой момент может выпустить острые когти и беспощадным зверем разорвать грудную клетку, оставляя только портал в бездну... ледяное безразличие. все хорошие и светлые эмоции — инопланетное зло, зато с ненавистью и болью они не первый год на короткой ноге. давние друзья, встречавшие падение великой внутренней нации, умевшей искренне любить. за чашкой мондштадтского чая или же в проклятой ядерной бутыли — они найдут друг друга везде. кэйа устроит масштабные поиски только потому, что так спокойнее. спокойнее плакать ночами, мечтая выкорчевать из себя все чувства. спокойнее разъедать каждого прохожего пустотой взгляда. спокойнее быть чем-то неживым. проще. и если же они в какой-нибудь атомной вероятности начнут встречаться, кэйа его рано или поздно оттолкнёт, надумав себе самый негативный сценарий, просто потому, что к другим он не привык, других он боится. всё всегда заканчивается одинаково и потому пробовать в очередной раз просто страшно. вот хуета.
снова задумался о какой-либо возможности, когда её нет. нет, нет, нет. её просто быть и не должно. с дилюком этого не будет никогда (никогда ведь?), поэтому тупой рот, промытый не одним стаканом бурлящего напитка, выдает:
— у меня день рождения через две недели. угадай, где буду праздновать? ты приглашен!
дилюк на это не отвечает, лишь захлопывает дверь таверны перед лицом, с которого быстро убегает игривая улыбка, переполненная фальшью. зачем он это сделал? наверное, чтобы в очередной раз убедиться, что дилюк не придаст этому значения, что дилюку абсолютно всё равно.
и в тот день дилюк действительно делает то, чего не делал уже очень давно, — берет выходной в таверне, оставляя чарльза вместо себя. кэйа, заметив это, вздыхает с облегчением (и грустью, конечно, куда же без неё?). быть может, редкие встречи с дилюком даже лучше, может и в таверну эту ходить им больше не стоит? вот, он не пришел, значит ему всё равно. вот, его нет в этом здании, и кэйе даже будто по-настоящему весело. блять, нет, всё не так. ну какой же ты лживый и непонятный, кэйа. сам знаешь, что тебе вообще нужно? нет, он в душе не ебёт. в его голове все варианты заканчиваются драмой, а хочется просто доброй романтической комедии — он же разводит тут настоящую хуедию, приплетая во всё дилюка, которому просто не повезло связаться с таким поломанным идиотом.
дилюка, которого в таверне действительно нет. и как же это всё вообще по-другому. если раньше было пусто только в его собственной душевной каморке, то теперь пусто и вокруг. чарльз давно привык и болтает с ним совсем по-дружески. где же недовольный взгляд прямо в душу, полный безразличия (где этот огненный актёр?). теперь даже стало интересно, откуда взялась эта идиотская прорезь: чтобы весь из себя перфекционист дилюк рагнвиндр всадил нож любимой стойке и не заделал её? что такого должно случиться? кэйе впервые думается, что он мог бы стать причиной. пока друзья доедают торт, отчаянно подзывая именинника к себе, тот падает носом в лакированное дерево и тяжело дышит. дилюка нет. да, на это он и надеялся. но какая-то маленькая нездоровая надежда внутри очень его ждала. прямо на этом месте, прямо за этой барной стойкой. блять, блять, блять. от постоянных споров с самим собой, от желания и страха попробовать — от этого хочется блевать. но сил хватает только на то, чтобы потереться влажной от слёз щекой о дыру в дереве. голос венти на фоне на мгновение замолкает, что, наверное, самое удивительное во всей этой истории, но затем загорается с новой силой.
— кэйа, с днем рождения, — нежно раздается за спиной пьяной креветки, и в ответ ему лишь сдавленное и недовольное мычание. вряд ли капитан кавалерии сейчас сможет вообще верно назвать своё звание и не запутаться в буквах, — просто хотел передать тебе подарок. боюсь, сейчас ты его не оценишь... поэтому пошли домой?
— пошёл нахуй! — заплаканные глаза и непривычная из уст капитана брань. может, внутри он действительно выражается грязно при любом удобном случае, но в живом общении обычно поддерживает свой уровень и выдаёт всё самыми завороченными словосложениями. откровенно говоря: вежливо посылает нахуй. а тут вот взял и послал совершенно открыто и максимально недовольно. уже прогресс, ты живой человек.
дилюк лишь вздыхает, но не с той напускной ненавистью, а с самой искренней заботой. пока отводит барда и перекидывается с ним парой фраз, кэйа уже заливает в себя остатки в стакане: на это с молчаливым ахуем смотрит вся его компания (вся таверна).
— помолюсь за его печень.
— теперь точно вычеркиваю этого болвана из списка. он сам прекрасно справляется.
— толстой не лил в своих текстáх так много, как беспрерывно льёт в себя этот дурак.
— агх.
где-то на драконьем хребте грустно вздохнет альбедо и каждый из 451 клона. где-то в далёкой каэнри'ах дайнслейф прошепчет нежные поздравления своей первой любви. и всё в том же мондштадте дилюк будет тащить на себе пьяное бессознательное тело. со знанием прошлого опыта донесёт его прямо до кровати холодной и самостоятельно переоденет во избежание прошлых курьёзов.
«ну и почему именно такое нелепое и поломанное существо, почему именно ты — мне, тому, кто всегда избегал любого хаоса и разрушения, почему ты так сильно... настолько, что я не могу заставить себя сделать одну простую вещь — избегать тебя. у меня есть все возможности мира, и всё же я продолжаю упрямо приходить каждый вечер на работу, от которой когда-то отказался, чтобы выслушать твои дурацкие шутки, чтобы посмотреть на твоё лицо, порой абсолютно нелепое из-за выпитого алкоголя и всё же по-прежнему прекрасное.
ты сплошное противоречие, которое при первой же несуразице меня огреет болезненным ударом, как бы я ни готовился. да и к чему тут готовиться? я не хочу, чтобы от каждой минуты рядом ты изводил себя и ненавидел за каждое неровное дыхание в мою сторону. я был бы ужасным эгоистом, если бы желал тебе что-то такое.
но мы можем сохранить это чем-то особенным? чем-то, у чего всегда будет маленький шанс на будущее? как в этой легенде о великом капитане кавалерии без лошадей, которую мне хочется сломать... и вот я принес тебе подарок! (плюшевая лошадка) может и у нас ещё что-то когда-то может получиться?
знаешь, я, наверное, и сам к подобному не готов. мне страшно сделать больно тебе и сделать больно себе. поэтому сейчас я закрою наконец окно в твоей комнате — как тебя ещё не обворовали похитители сокровищ? — и спрячу тебя под тёплым одеялом. перестань, пожалуйста, себя превращать в колючую льдину. с утра ты можешь послать и меня, и лошадь, и закрытое окно. но оставим это на завтра. а пока постарайся хотя бы одну ночь проспать спокойно, кэйа.
ты нравишься мне очень сильно!»
хмельная голова кэйи, конечно, не новейший диктофон из фонтейна, но в большинстве фраз она всё же способна воспроизвести этот наивный дилюковский монолог. ну он и влюблёныш сопливый! жертвовал тут своими чувствами, пока кэйа развлекался и издевался над ним. как же паршиво от этой мысли. сесть бы на эту плюшевую лошадь и умотать куда-нибудь в иназуму, да, по воде на лошадях (не мостами же ледяными как лох). кэйа понятия не имеет, что чувствовать насчёт всего случившегося. должно быть тревожно, только вот отчего-то там даже немного радостно. там, где вроде когда-то было его сердце. у кэйи желудок сводит, голова раскалывается, а он смотрит на тупую плюшевую лошадь, думает про тупого и такого же плюшевого дилюка, которого как никогда хочется обнять, и смеётся, а потом плачет, и ещё переживает целую радугу непонятных эмоций, которые и в слова не соберёшь. сплошной прикол на приколе, бард бы ему таких частушек насочинял (а он может уже и насочинял, уёбок).
внутри кэйа мечется из стороны в сторону, а на кровати сидит, застыв ледяным столбом (то ли от удивления, то ли от страха заблевать кровать и чистую одежду). тревожный звоночек в дверь счастливого момента себя долго ждать не заставил, но кэйа лишь открыл нараспашку окно, вдохнув глубоко предзимний холодный воздух, чтобы отпустить нарастающую тревогу, а затем захлопнул его и запер на всевозможные щеколды. хватит уже небрежно выпускать любое тепло из этого дома. и под одеяло он заползает с охотой, и кружки он завтра, наверное, помоет (не помоет, но не всё же сразу).
подарок ему чертовски понравился. кэйа, словно маленький ребенок, хочет побежать к альбедо на драконий хребет и похвастаться. давно его так искренне не радовал какой-то глупый плюшевый конь (дилюк). и альбедо наконец-то улыбнется с облегчением, предложит секс, и кэйа уже задумается серьезно, но всё же отсосать позволит и привычно насладится этим моментом. да и скорее всего, чуть позже он всё-таки возьмёт альбедо прямо у мольберта, а тот на это лишь хмыкнет и даст по лбу тем самым плюшевым конём. вряд ли кэйа скоро придёт сюда в следующий раз.
ещё через день капитан кавалерии снова свалится в постель и удушится подушками с двух сторон, стараясь избавиться от пугающих мыслей и сомнений. ещё чуть позже попробует выкинуть плюшевого друга в мусор, но в итоге утащит обратно в кровать и будет обнимать всю ночь. возможно, не слишком скоро, но и не через двадцать лет, у него наконец хватит смелости и хоть какой-то уверенности зайти в таверну и поговорить с дилюком, без глупостей и колкостей, без алкогольной защитной маски. возможно, они даже попробуют встречаться. возможно, им удастся построить здоровое партнёрство. возможно, кэйа вновь сможет по-настоящему полюбить. возможно, он будет счастлив.
возможно.