Work Text:
종현 (JONGHYUN) – 산하엽 (Diphylleia grayi)
- Небо плачет, - задумчиво говорит Исин и вздыхает, как будто на плечах половина мира, и давит коленями в землю. Лу Хань не оглядывается, ему и со своей стороны видно раскрасившее небосклон багряное зарево, полыхает огнем, кажется, руку протяни – сожжет до самой кости. Он только глубже пропихивает ладони в карманы и прячет нос в ворот тяжелой непромокаемой куртки, не осень, а черт знает что, словно согрешили всей стаей, и теперь сама мать-природа выставляет счет, попробуй не расплатиться. С реки тянет промозглой сыростью и холодом, ему не первый десяток, конечно, но иногда кажется, что ломает изнутри, выкручивает, словно выдавливает истинную сущность из слабой человеческой оболочки. И Хань не против, обращение давно не причиняет боли, нужно только решиться, поймать зубами ветер за хвост и мчаться следом, туда, где неведомая, но такая сладкая свобода. Только нельзя. У него выводок бестолковых щенков и обескровленная потерей вожака стая, у него ответственность и полная дезориентация во времени и пространстве, у него изодранное тело и исполосованное когтями сердце, а хочется поднять морду к пылающему небу и тоскливо выть на одной ноте, призывая на помощь духов.
- Мы как будто прокляты, Хань.
Он вздрагивает, словно Исин поймал его за чем-то постыдным. Встряхивается, пытаясь стряхнуть осевшую на шерсть росу, забывая, как и обычно, в какой оболочке находится, оборачивается и улыбается – вроде бы уверенно, а получается жалко, пусть так, лишь бы не понял, не прочитал по глазам о том, что кипит, обжигая, внутри головы.
- Нам нужен вожак, ты знаешь.
- Ты наш вожак, - мотает головой Исин, подбирается ближе, прижимаясь плечом, а потом и вовсе лицом утыкается. Из него получился бы отличный вожак, думает Лу Хань, не будь он омегой, нужно отпустить, найти достойную пару и отпустить, позволить завести собственную семью, занять соответствующее рождению место, но Хань не уверен, сможет ли подняться с колен, если лишится и его тоже? Он обхватывает рукой узкие плечи, затянутые в какую-то старую, разодранную острыми зубами в нескольких местах куртку, тепло и ладно, и прижимает брата еще теснее, а небо над головами набухает кровью, и если присмотреться как следует, можно увидеть скатывающиеся по горизонту слезы.
***
- Хань! Хань! Хань!
Лу Хань не то чтобы действительно старается держаться от этих двух щенков подальше, просто по пятам за ними следуют раздражение, недоумение и масштабные неприятности. И это не исключение, это чертово правило, и отработанный инстинкт – слышишь знакомый вой, вали в противоположную сторону, пусть это и слегка марает его репутацию вроде бы вожака. Но по-человечески – Хань хмыкает кисло, по достоинству оценив собственный каламбур, - его понимают и сочувствуют. Только щенки у него упрямые, Лу Хань закатывает глаза, когда лохматая морда с глазами-бусинками и торчащими ушами начинает скрести лапами приоткрытое окно. Он подходит ближе, распахивает створки, пропуская обжигающе холодный утренний воздух, ежится и быстро затаскивает радостно повизгивающего щенка за шкирку в дом, и тот жмется к ногам, позволяя хвосту мести пыль из угла в угол. Вторая пара лап за дверью усиленно трудится над подкопом, и хочется рычать, хотя человеческое горло, не приспособленное для подобного, отзывается нелепым сипом.
- Чонин!
Лу Хань распахивает дверь и только глаза закатывает, видя, как радостно припадает к земле щенок, на минуточку, альфа-самец стаи! Как бы заставить время ускориться?
- Хён, хён, хён, - Сехун напрыгивает со спины, уже обратившийся, но не ставший в своем человеческом обличье более благоразумным или спокойным, горячо дышит в ухо, хорошо языком не облизывает, - смотри, кого мы нашли. Смотри же, хён!
Чонин аккуратно прихватывает зубами за загривок нечто и перетаскивает ближе, а Лу Ханя мгновенно бросает в холодный пот. Вот именно так и выглядит конец света, должно быть. Он выхватывает грязно-бурый комочек, зарядив мелкому между ушей, и тот скулит обиженно, прижимаясь боком к Сехуну.
- Он живой? Живой, спрашиваю?!
Щенок кивает понуро и вторит человеческим стоном зашедшемуся в тонком, едва слышном вое Чонину. Иногда Лу Хань позволяет себе думать, что боги сыграли с ним злую шутку, наделив властью там, где он никогда не был достоин. Не настолько силен, не настолько терпелив, не настолько мудр. Отец был таким - идеальным вожаком, а ему больше подошла бы хижина в глубине леса, где в череде закатов и рассветов, в смешении сезонов, отцветающих и распускающихся цветов, можно было бы заботиться об одном исключительном человеке. И нет – ни хижины, ни человека того самого, особенного. Ему бы уверить себя, что пока, но на деле выходит, что до сих пор. Хань вдыхает глубже, чтобы привести в порядок разошедшееся сердце, укладывает найденыша на собственную разобранную до сих пор кровать, не обращая внимания на комья грязи и травы, раскрасившие мгновенно белизну льняной ткани, и только вздыхает. Беда. По пятам этого комочка рыжей свалявшейся шерсти идет беда. Ему и знать не нужно, достаточно того, что его собственная шерсть вздымается дыбом в предчувствии.
- Хён, - зовет Сехун из своего угла, и когда Лу Хань оборачивается, на него смотрят две пары вполне себе человеческих глаз. – Он у заводи был. Едва дышал. Мы помочь хотели.
Помогли, кивает Лу Хань, чертовски помогли.
- Воды согрей, - приказывает хрипло, - а ты, - кивает Чонину, - мигом за Исином.
Дом Исина – через три от его собственного, но осенние дожди превратили дорогу в непроходимое вязкое месиво, а утренние заморозки сковали до состояния льда, тут торопиться себе дороже, переломаешься на куски, а у них даже лекаря нет. И когда запыхавшийся брат с испуганными глазами возникает на пороге, лисенок, отмытый и укутанный в одеяло, мирно спит, не осознавая грядущей беды, а предназначенный самой природой будущему вожаку остатков их стаи омега в принудительном порядке трудится над завтраком в крошечном закутке кухни. Уничтожает завтрак вернее, но обижать мальчишку не хочется, и без того досталось. Исин кидает осторожный взгляд на кровать, потом на Лу Ханя и раздраженным жестом прогоняет Сехуна от плиты.
- Ну, хён, - занудит Сехун скорее по привычке, нежели потому что ему действительно не хочется уходить, безропотно допивает подогретое молоко, прихватывает кусок пирога для Чонина и выметается с кухни, как и было приказано. Исин – волшебник, за десяток минут гнетущего молчания и переваривания случившегося единственная комната дома наполняется божественными ароматами, вроде бы и жить хочется чуточку больше, чем за половину часа до того. Лу Хань откусывает большой кусок подогретого пирога и запивает ароматным, настоянным на травах чаем.
- Лисенок из стаи Джунмёна, разумеется.
Разумеется, кивает Лу Хань, по-другому и быть не могло. Один камень с горы не скатывается, это оползень, и их погребет к чертовой матери.
- Джунмён в союзе со стаей Криса, ты же в курсе. И если мы зайдем за границу наших земель, войны не миновать.
В курсе, снова кивает Хань, отпивает глоток, обжигается, шипит, и это уже что-то змеиное, а не волчье. Войны уже не миновать, и неважно, что щенок оказался у заводи не по их воле и уж точно не по их вине.
- Мы не выстоим против них.
- Конечно нет, - соглашается с готовностью и даже улыбается, а небо плакало о них, когда он наконец-то научится читать знаки?
- У нас всего три альфы, кучка омег и щенки, - Исин отстукивает пальцами по деревянной поверхности стола, и это предел нервозности, который Хань у него когда-либо наблюдал. – Я пойду к ним.
- Нет, - Лу Хань отодвигает недоеденный пирог и обхватывает пальцами тонкие, по омежьи хрупкие запястья брата, - я пойду к ним. Исин, - Лу Хань обрывает жестко, и тот замирает с открытым ртом, глядя огромным несчастными глазами. - Мы должны уберечь Чонина, без него стая обречена. И если придет кто-то другой, не я, они посчитают себя еще более оскорбленными, ты же понимаешь?
Исин понимает, ответно сжимает его ладони и плачет молча, внутрь себя, и от каждой пролитой им невидимой глазу слезинки Лу Ханя прожигает до основ, и кожа становится похожа на долину, пережившую извержение вулкана: выжженные русла, мертвые и безмолвные, зеркальное отражение засыпанной пеплом души. Хань обещал себе, что Исин никогда больше не заплачет; что щенки не будут вздрагивать от далекого, несущего смерть воя; что омеги перестанут жаться друг к дружке от страха и смотреть дикими глазами, понимая, что их пар больше нет, что им не придется вставать в ряд с альфами, драть чужие глотки и опадать на землю переломанными от безжалостного удара о стволы вековых деревьев. Лу Хань обещал. А выполнить обещание оказался не в силах - не настолько силен, не настолько терпелив, не настолько мудр - жалкое подобие вожака. Он встряхивает головой, придвигается ближе, оставляя на протянутой ладони поцелуй и прижимаясь к ней лицом, так, как привык с самого детства.
- Чонин – прирожденный альфа, он сумеет, ты только научи его, слышишь?
Он не прощается и не оборачивается, Исин не выйдет провожать, незачем. Они слишком хорошо друг друга знают, слова излишни, когда в дело вступает звериная верность, но следующие пятнадцать минут Хань хранит на щеке тепло чужой ладони, и это как пламя свечи в окне, как нить, что рано или поздно вернет его домой. Он верит в это.
***
Лу Хань петляет узкими тропами между бурых, накрытых белыми шапками великанов, перепрыгивает через поваленные стволы, обходит стороной овраги, поросшие мхом валуны и застывшие льдом ручьи, летом вплавь не перебраться, а сейчас в один прыжок, и на том спасибо. В спину несется жалобный, помноженный надвое вой щенков, но Хань заставляет себя не прислушиваться, так проще, а выпустить их из объятий, понимая, что видит в последний раз, не смог бы. Вой перестает быть слышным к исходу часа, не то Исин постарался, не то расстояние стало слишком велико и даже его чувствительные уши не способны уже улавливать звуки. И кажется, будто натянутая между ними нить лопнула, разрезая жизнь уже не на две части – до нападения на стаю и после, а на три, и дальше без него. И плюсом, пожалуй, лишь то, что он снова увидит отца и сможет, наконец-то, извиниться, что оказался слишком слабым, чтобы умереть с большинством альф их стаи, и еще более слабым, чтобы жить дальше, оберегая оставшихся. Первую ночь Лу Хань проводит в небольшом углублении под сваленным деревом, закопавшись по самые уши в гниющую и местами промороженную листву, и принюхивается до самого рассвета, разделяя на составляющие раздражающие рецепторы чужие запахи. На рассвете ловит зазевавшегося зайца и с удовольствием расправляется с ним, набираясь так нужных сейчас сил. С каждым преодоленным километром запахи становятся все сильнее и топят беспокойством, вынуждая замедлять шаг и долгие минуты топтаться на границе двух территорий, страшась окончательно принять единственное правильное решение.
Решение принимают за него. Лу Хань замирает на полушаге, оглядывается, чувствуя всем нутром приближающуюся опасность, воздух густеет, мешая дышать, и шерсть вздымается дыбом, как будто помимо его воли, только реакции замедленные из-за полученных и до сих пор не заживших ран. Поэтому, когда на спину запрыгивает рыжий вихрь, вцепляется острыми зубами в загривок и придавливает к земле, подчиняя, Лу Хань позволяет. Силы не равны, он выпрямляется и легко стряхивает со спины чужое тело и замирает недоуменно, когда лис, прокатившись на боку до ближайшего дерева, поднимается на лапы и ощеривает пасть. Омега. Омега, черт возьми! Стая Джунмёна считает их столь жалкими, что отправляет навстречу омегу? Это злит так, как ничто и никогда не злило, Хань упирается взглядом в лиса и рычит, предупреждая. Да, у них есть поддержка стаи Криса, но ему, черт возьми, нечего терять. Кроме гордости, колотится внутри голосом Исина, не против омеги, Хань, не против омеги! Лис делает несколько осторожных шагов вперед и прыгает без предупреждения – он худой, и будь против него тот же Исин – самоубийство в чистом виде. Лу Хань отскакивает в сторону, но мальчишка упрямый – бросается снова и снова, пока, споткнувшийся о трухлявое бревно Лу Хань не попадает в кольцо цепких лап и не сплетается вместе с ним в клубок лап, хвостов и острых, как бритва, зубов, кувыркаясь вниз по склону.
Снег сыплет с неба крупными хлопьями, заметая оставленные ими следы за минуты, а ветер уносит запахи в сторону, сбивая с пути возможную помощь. Лу Хань взрывает лапами бурую землю, выдирая клочья пожухлой травы, острые камни и комья грязи; лис бьется на смерть, выдираясь из плена четырех лап, оставляя длинные кровоточащие порезы, раскрашивающие светлую серую шерсть бурыми пятнами. А в голове колотит опасностью, на порядок более очевидной, нежели этот самоотверженный в своем идиотизме мальчишка. Земля гудит и стонет, и стоит припасть ухом, шепчет на выдохе – бегите, дураки, прячьтесь. Первые камни валятся практически на голову, замирая неподвижными глыбами буквально в метре. Лу Хань цепляет очевидно испуганного, замершего соляным столбом лиса за загривок и бросается вперед, ловко проскакивая между оседающими прямо перед носом камнями. Туда, где в просвете между сплошной стеной снега, забивающим глаза и пасть, и грязно-серым месивом мелькает светлое пятно, и Хань рвется из последних сил, не обращая внимания на острую боль в передних лапах. Придавило, наверное. Сейчас неважно. Мелкими камнями колотит по хребту, выбивая дыхание, и Хань собирает остатки сил на последний отчаянный прыжок, сжимая зубы крепче и наверняка вспарывая до крови тонкую кожу, надеясь только, что омега сообразит и не станет дергаться, мешая ему спасать их обоих.
***
Лу Хань практически не помнит мать, даже воспоминаний осмысленных не осталось, мозаика из ощущений и запахов. И снится так же – обрывочно, неосязаемо, хочется протянуть руку и поймать, но пальцы раз за разом схватывают пустоту. Отчетливее всего он помнит запах трав, которым была пропитана каждая вещь в их доме, помнит вкус чая, которым поили, когда кто-нибудь простывал на промозглом ветру во время охоты или вымерзал, играя с братьями в снежки день напролет. Исин и сейчас заваривает по старому рецепту, откуда только помнит, но получается по-другому, или сознание играет с ним злые шутки, разграничивая стеной прошлое и настоящее. Он тянет носом, чувствуя, как знакомый аромат прошивает до самых основ, ухватывается за него, как за спасительную нить, и вытаскивает себя на поверхность. В глазах по-прежнему мутно, но Хань разглядывает в темноте небольшую металлическую печь, от которой волнами расходится тепло. Пытается пошевелиться, но сверху навалена целая куча одеял, и кажется, что один из тех камней, что валились на них с неба, все-таки пробил грудную клетку, и дышать не получается, только стонать тихо, зажимая постыдные звуки в глотке. Становится немного легче, когда по лицу проводят влажной тканью, стирая пот. Лу Хань поднимает голову, находя взглядом рыжеволосого мальчишку, тянет руку, ухватывая слабыми пальцами за запястье, но тот фыркает и легко выворачивается.
- Побереги силы, шавка.
И глаза у него совершенно сумасшедшие при этом. Очень красивые, раскосые с незаметными в чернильной глубине радужки зрачками, но сумасшедшие.
- Ты все еще жив только потому, что…
- Простого «спасибо» было бы достаточно, - хрипит Лу Хань, перебивая. Он пытается скинуть с себя одеяла и подняться хотя бы, чтобы кое-кто вспомнил и не забывал больше, что он альфа-самец стаи, будь оно все неладно, но грудь пронзает болью, и он со стоном валится обратно на подушки, рассылая проклятья по всем направлениям.
- У тебя сломаны ребра, ногу перебило, но перелома вроде нет, я проверил, и по голове еще приложило, как следует.
И хрен ты без помощи справишься – заканчивает Лу Хань про себя, а губы помимо воли растягиваются в идиотской улыбке, и то верно, не справится. Но лицо мальчишки, раскрашенное тенями, удивительным образом знакомо, и это оставляет какую-никакую надежду на лучшее.
- Странно, что я не узнал тебя сразу, - сообщает Лу Хань и теперь уже открыто улыбается в ответ на предупреждающе нахмуренные брови, - ты брат Джунмёна. Единственный омега в семье Ким. Ким Минсок.
- Вы забрали нашего щенка! - Минсок отходит на два шага назад, усаживается на старый, покалеченный жизнью и прислоненный к стене стул - где только нашел? – почти лениво откидывается назад и смотрит пристально. И только у одного человека Лу Хань видел подобное выражение лица – у Криса Ву, не самый идеальный пример для подражания для омеги, не так ли?
- Мои щенки подобрали твоего у заводи, - начинает Лу Хань, но замолкает, когда глотку выкручивает кашлем и изнутри словно кипятком обливает, вынуждая не стонать даже, хрипеть от боли. Минсок подскакивает со стула, хватается за оловянную кружку и уже мгновение спустя аккуратно приподнимает его голову, помогая сделать глоток и не захлебнуться.
- И притащили в дом, - заканчивает с трудом, едва дыхание перестает быть мучением.
- Он жив? – спрашивает дрожащим голосом Минсок. - С кем ты его оставил? - только голос пронизан неприкрытым облегчением, и в уголках глаз начинают быстро скапливаться дурные слезы, которые он тут же смахивает кулаком, разрисовывая лицо грязными разводами.
- Он с Исином, моим братом-омегой. Я хотел вернуть его, но ты был чертовски дружелюбен.
- Я не уследил, - Минсок с гулким звуком ставит кружку на стол и практически падает назад. Стул качается на расшатанных ножках, но тот и не замечает будто, стискивая голову ладонями:
- Я должен был, но начались схватки у омеги Мёна, и вышел всего на минуту, чтобы отнести травяной настой, а когда вернулся… - он обрывает сам себя, втягивает воздух через сжатые зубы и только усилием воли, вероятно, удерживается от слез, - его не было. Мы прочесали лес вдоль и поперек, мы искали везде, мы зашли на твою территорию, - он вскидывает глаза, - мы знали, что ты не сможешь дать отпор.
- Он альфа?
Минсок кивает.
- Старший сын Мёна, будущий альфа стаи. Если с ним что-то случится…
- Ничего с ним не случится, - Лу Хань прикрывает глаза рукой, потому что смотреть на пляшущий в печке огонь становится все мучительнее, а по спине вниз скатываются тяжелые капли пота, - дай мне пару часов, доберемся до дома, и я отдам твое сокровище.
Только Минсок начинает истерично смеяться в ответ, хватаясь за живот и едва не падая со стула на пол, и только отсмеявшись вдоволь, соизволит насмешливо развести руками:
- Никуда мы не доберемся. Оползень завалил проход. Тут только ты, я и чертова зима, представляешь?
***
В следующий раз Лу Хань приходит в себя на рассвете. Рассеянный свет, льющийся из насквозь пропыленного временем и ветхостью узкого окна, разбавляет мрак, вырисовывая очертания обстановки. Негусто. Грубо сколоченный деревянный стол с одинокой кружкой посредине, пара колченогих, насколько ему помнится, стульев, едва тлеющая металлическая печь с убегающей под крышу трубой, лавки вдоль стен и развешанные по углам связки старых, почти не пахнущих уже трав. Кажется, время убежало на десятилетия вперед, оставив этот угол задыхаться пылью и воспоминаниями. Лу Хань пробует пошевелиться, с удовлетворением отмечая, что грудь не стискивает болью, выбирается из-под груды одеял и только вздыхает, замечая лиса, свернувшегося шерстяным клубком на дальней от двери лавке, - из щелей в двери наверняка нещадно дуло, но кое-кто, вероятно, быстрее вывернется шкурой внутрь, чем продемонстрирует присущую его полу слабость. Упрямый. Своевольный. Как Джунмён допустил? Но, по крайней мере, очевидна причина, по которой Ким Минсок играется в няньки при помете своего старшего брата, а не плодит собственных щенков альфа-самцу другой стаи, как и положено статусом. Лу Хань подхватывает теплое со сна тело, осторожно укладывает на лежанку и накрывает всеми одеялами; лис напрягается, изворачивается всем телом, сонно клацает зубастой пастью, но послушно подчиняется тихому – спи! – утыкается носом в собственный бок и затихает. Хань качает головой, оглядывается в поисках поленьев, надеясь пожарче растопить печь, но находит только несколько веток, небрежно скинутых у самой двери. Ветер ударяет в окно, заставляя стонать старое потрескавшееся дерево, и по ногам тянет совсем не осенним холодом. Рано. Еще бы недельку, мальчишки расчистят проход, а так хорошо, если не до самой весны застрянут.
Он с трудом открывает рассохшуюся покореженную дверь, сгребая в кучу наметенный за ночь снег, и только присвистывает, озираясь вокруг. От белого одеяла, застелившего землю, режет глаза, и лишь серые каменные громады по периметру – какое-никакое спасение, да бурые стволы редкого пролеска в десятке шагов к востоку. И не дом за спиной, так, крошечная кособокая хижина, странно, что ветром не снесло, не замело под самую трубу, не выкорчевало с корнем. Хань делает несколько шагов вперед, но увязает по самое колено, набирает в ладонь пригоршню снега и трет лицо, заставляя кожу гореть. И хохочет искренне, закидывая голову, небо плакало, помните? Не о стае, о нем, кажется. Жаль мальчишку-лисенка, не при чем совсем, жить, да жить еще, а попались в один на двоих капкан, хрен выберешься.
- Давай завой еще, вдруг кто услышит.
Лу Хань оглядывается и только улыбается, глядя на замершего у порога, трогательно завернутого в одеяло Минсока. Похоже, что в стае Ким Джунмёна цветет и ароматизирует массовый идиотизм, раз на такое сокровище до сих пор никто не позарился.
- Чего подскочил?
Минсок жмет плечами, шмыгает носом и тут же чихает оглушительно. Это действительно тот же самый лис, что вчера бросался на него подобно бешеной собаке и зубоскалил без остановки, не обращая ни малейшего внимания на статусы и роли? Хань качает головой, но быстро выкидывает из головы почему-то смущающие мысли, отворачивается, отгораживается, привычно полагая, что дистанция способна решить любые проблемы.
- Знаешь, что это за место?
- Это хижина моих родителей, - кивает и делает несколько осторожных шагов в его сторону, - они прятались тут ото всех, когда доставало до печени.
- Твоими усилиями, надо полагать? – бормочет кисло, но руку тянет, помогая пройти по следам и не зачерпнуть в ботинки, спешно натянутые на голую ногу, снег. Минсок фыркает с выражением «что бы ты знал, шавка!», и Лу Хань согласен, в общем-то, это хорошо, что не знал, а то не удержался бы и придушил хвостатую сволочь на пару лет раньше. И почему-то уверен, что Ким Джунмён не стал бы противиться. Только собственные щенки многому его научили, к примеру, как пропускать мимо ушей большую часть сказанного, помечая внутри головы, как бесполезную болтовню, не стоящую внимания.
- Отсюда есть другие выходы?
- Конечно, - кивает с готовностью, - если ты умеешь летать, - наклоняет голову к плечу, постукивая указательным пальцем по губам, и смотрит с усмешкой. - Умеешь?
А вообще, думается, что Ким Джунмён не просто позволил бы ему надавать мальчишке по ушам, но и принял бы активное участие, пожалуй.
- Топай обратно, - фыркает он, - топай-топай, не хватало простыть.
- А ты?
И в этих двух словах вся истина, так тщательно маскируемая за ехидным тоном и самоуверенным взглядом. Такая простая и такая горькая.
Он боится остаться один.
Лу Хань невольно тянется пальцами к настороженному лицу, заводит за ухо яркую рыжую прядь, засматривается белизной кожи с рассыпанными по щекам едва заметными веснушками и быстро одергивает руку назад, когда чужие глаза темнеют в ответ на эту вольность.
- Нам нужны дрова, еда и хоть что-нибудь, чтобы закрыть все щели.
Минсок подскакивает на месте, готовый в эту же самую секунду выслеживать, загонять в ловушку и грызть горло первой попавшейся зверушке, годной для переваривания, но Лу Хань запечатывает его рот ладонью и ухватывается за волосы на затылке, вынуждая закинуть голову назад и смотреть в глаза:
- В дом, быстро.
Минсок сопит, выворачивается из захвата, не жалея волос и уж точно не намереваясь подчиняться, и приходится применить чуть больше силы, чем до того, чтобы заставить его замереть на месте:
- Я не буду дважды повторять, Ким Минсок. Здесь нет стаи, которая тебя защитит, здесь только ты, я и зима, и желательно, чтобы мы оба эту зиму пережили.
***
Первый заход Лу Хань посвящает мху, рассудив, что жечь дрова вхолостую – занятие исключительно неблагодарное. Находит за печью старое, побитое молью тряпье, не реагируя на возмущенный взгляд с кровати, где окопалось рыжее чудовище, связывает углами и кивает удовлетворенно, рассматривая получившееся. За половину часа набирает котомку доверху, выскребая мох из низин и сдирая со стволов, и молча укладывает перед ногами омеги, мол, давай, действуй, все твое. Минсок не двигается с места, но когда Хань возвращается с охапкой обломанных веток и сгружает их на пол возле печи, самые крупные щели выглядят надежно законопаченными, а дверь возвращена на смазанные петли. Минсок фыркает и демонстративно не отвечает на осторожную похвалу, застывает лицом к стене и почти не дышит, тем не менее, прислушиваясь к каждому шороху.
- Веток не жалей, - говорит Лу Хань напоследок, качает головой, но на ответе не настаивает, обижайся, сколько влезет. – Я постараюсь вернуться как можно скорее.
Он обращается в нескольких шагах от хижины и за секунды добирается до пролеска, легко перепрыгивая через поваленные стволы и старые трухлявые пни, ухватившиеся искривленными корнями за молодые деревья, как будто нить, удерживающая от небытия. Словно старые беззубые волки с облезлой шерстью, с ободранными о репьи и колючие кустарники хвостами и переломанными лапами, ползущие брюхом по земле, по-другому не получается, но за стаей. Лапы упруго пружинят от снега, оставляя четкие следы подушечек на белоснежном нетронутом полотне, и по ветру тянет сладким, терпким, и чужая кровь уже практически струится по языку, смазывая глотку. Хань закидывает лобастую голову к небу и переходит на вой. Долгий, по-человечески хриплый и по-волчьи безжалостный, прерывающийся каждый раз, когда тело пронзает новой волной боли, когда хочется свернуться в комок и только вздрагивать, переживая приливные волны. Не его боль – Исина, щенков, жалких остатков стаи, но таких же верных, как раньше. И он воет снова и снова, потому что жив, чувствует их, значит, жив. Запах крови под кожей сводит с ума, и этот вой больше не от боли, от голода, путающегося с ветром в шерсти, раздражающий рецепторы, зовущий за собой. Страх лезет вверх по горлу, мешает дышать, но Лу Хань очень четко осознает, что это не его страх. И чем сильнее этот страх, тем привлекательнее становится запах жертвы. И все, что нужно: заставить измученное тело подчиняться – быстрее, мощнее, смертоноснее, - так правильно, заложено природой и не подчиняется разуму. У него инстинкты, ведущие вперед, километр за километром в непроницаемую глубину леса, как можно дальше от теплого рыжего клубка шерсти, не ко времени все это, у него кипящая по венам кровь и кости на руках, что расходятся волнами, растягиваются и вновь сжимаются до размеров лап. У него искрит красным перед глазами, и маячки, раскиданные по всей поверхности кожи, верещат на высокой ноте, он предугадывает каждое движение и сворачивает за мгновение до того, как жертва кидается в сторону. У него преимущество в скорости, в хитрости и мотивации, черт возьми. У него горящие, как угли, глаза, заточенные до бриллиантовой остроты когти, которыми он вспарывает чужие напряженные бока, и мощные челюсти, безжалостно смыкающиеся на хрупком горле.
Лу Хань возвращается затемно, спотыкается на ровном месте от усталости и валится на колени, скидывая тушу на землю и разминая ноющие мышцы. Он видит свет издалека и позволяет себе быть слабым, представляя, что это та самая хижина в глубине леса, где за чередой закатов и рассветов, в смешении сезонов, отцветающих и распускающихся цветов, теряется время. День, месяц, год, неважно – вы двое и зима, разделяющая непроходимыми метелями. И нет ничего важнее горячих ладоней, скользящих по лицу, быстрых сухих поцелуев, сдержать которые – все равно что препятствовать водопаду, падающему с высоты вниз и разбивающемуся миллионами капель о камни. Минсок вырастает на пороге нечетким силуэтом, всматривается в едва заметные склоны гор, опоясывающих долину по периметру, и крупно вздрагивает, схватывая несущиеся с ветром запахи. И уже мгновение спустя несется навстречу, забывая обратиться, и только проклинает слабые человеческие ноги, не позволяющие добраться так быстро, как хочется.
- Ты в порядке?
Падает на колени, хватается за волосы и поворачивает его голову в разные стороны, выискивая раны, пробегается пальцами от шеи и вниз, пересчитывает ребра, оглаживает бока и бедра, но ладони чистые, без влажных кровавых отпечатков. И глаза точно такие же, как тогда – темные, влажные, словно глянцевый гематит, без границ между радужкой и зрачком. Кажется, коснись, разойдется кругами, как в маленьком озере рядом с деревней, и легенд ходит, не сосчитать, и тащит на самое дно, как Лу Ханя сейчас.
- Вставай, - тянет на себя, но пальцы не слушаются, соскальзывают с влажной, пропахшей чужой кровью ткани, и Минсок неловко заваливается назад, спиной в снег, и вместо пухлых губ – тонкий белесый шрам, кроящий лицо на две неровные половины. Лу Хань набирает пригоршню снега и трет лицо, разгоняя застилающий глаза туман.
- Пойдем, - снова зовет Минсок, но продолжает лежать и губы кривит, словно только-только ударило осознанием, и сбежать некуда – кольцо замкнулось, обрубая тропы. И то самое, сказанное им в запале, разумеется, но оказалось правдой: теперь на двоих, пока не спасут, а если нет, то до самого последнего восхода солнца.
Минсок приходит в себя достаточно быстро, стискивает кулаки и тянет в хижину. Вытаскивает на середину протопленной комнаты большую деревянную лохань, явно выскобленную и распаренную с травами, набирает несколько ведер снега и быстро растапливает на печи, и только кивает смущенно, мол, давай, лезь. Лу Хань лезет. Скидывает с плеч свитер, майку, не задумываясь, спускает с бедер брюки и белье, не замечая, как мучительно краснеет мальчишка и отворачивается в поисках какого-никакого обмылка, а на деле, чтобы спрятать пылающее лицо. Рыскает по оттертым от пыли полкам, сметая дрожащими руками оловянные чашки, когда Лу Хань не удерживается от блаженного стона, расслабляясь, и они валятся под ноги, разбавляя неловкую тишину глухим звоном. Минсок подбирается со спины и опускается на колени подле лохани, он, конечно, не идеальный омега, но свои обязанности знает и отлынивать не привык. И да, волк, но единственный альфа тут, и его омежья природа требует склонить голову и подобрать под живот хвост, признавая чужую силу. Тщательно намыливает лоскут ткани, найденный в старом пыльном сундуке под лавкой, и проводит аккуратно вдоль позвоночника, не понимая пока, как именно нравится больше всего. Лу Хань прогибается в спине, свешивая голову на грудь, и закрывает глаза, позволяя небольшим ладоням размазывать мыло по его коже. От воды поднимается ощутимый хвойный аромат, а вода вымывает из пор запах крови, но если прислушаться к себе, можно найти отголоски кислого металлического привкуса на языке. Хань поворачивает голову, натыкаясь взглядом на сосредоточенное лицо, проводит носом по чужой шее, выбивая из мальчишки первый сорванный выдох, от неожиданности скорее. А дальше руки действуют самостоятельно, не прислушиваясь к приказам мозга: ухватить за спутанные рыжие космы и притянуть ближе, впечатывая в губы грубый поцелуй, а потом оттолкнуть, вынуждая грохнуться на задницу и следующие несколько секунд растерянно хлопать длиннющими ресницами:
- Иди.
И через мгновение повторить тверже, чтобы понял и спрятался от греха подальше.
- Иди, я сказал!
Минсок подрывается с пола, спотыкается о стул, из чистого упрямства, пожалуй, удерживается на ногах и хлопает дверью так, что не будь она сегодняшним утром прочно возвращена на петли, отвалилась бы раз и навсегда. Хань хмыкает, откидывается назад и закрывает глаза. Ему не хочется признаваться – стыдно, неловко, что-то там еще, но у него слишком давно не было омеги в доступной близости, даже вот такого, не подходящего по всем параметрам, чтобы быть тактичным и понимающим. Лучше содрать присохший бинт с раны единственным, злым движением, пусть больно, но быть в безопасности важнее, не так ли?
***
Лу Хань выбирается из липкого, прерывистого сна рывком, и ощущается так, словно водоросли сплетают лапы, а легкие вскипают огнем, и приходится дергаться из стороны в сторону, выпутываться, выдираться, чтобы выплыть. Минсок оборачивается от стола, но только обиженно ведет плечом и возвращается к прерванному занятию. На печи весело пыхтит кастрюля, распространяя по маленькой комнатке исключительно одуряющие ароматы, Лу Хань сглатывает скопившуюся во рту слюну, потому что, черт возьми, ну кто его вот такого из дома-то выпустил? Это не Минсок потерял щенка, это Джунмён, сука хвостатая, не уследил, и уже давно, кажется, давным-давно. Он упирается спиной в бревенчатую стену, чувствуя, как ведет голову не то по причине сегодняшних забегов по лесу, не то потому, что один конкретно взятый лис, не пойми по какой причине ворвавшийся в его и без того расколоченную жизнь, слишком красив, что бы можно было просто взять и отвести взгляд. Минсок раздраженно ведет плечом и фыркает:
- Ну, что смотришь?
- Ты красивый, - хрипит голосом Хань, а потом рубит канат до последней нити, готовясь получить по ушам, если не поленом, то кастрюлей точно. - Почему не меченый?
Минсок оборачивается не сразу, пожимает плечами, мол, ну вот так, жизнь, понимаешь, и улыбается слабо, да только тело честнее, и задеревеневшие под клетчатой тканью рубахи плечи говорят на порядок больше, чем он произносит вслух. Задело, да, и больно так, словно позвоночник надвое, а он терпит, кусает губы, впивается удлинившимися когтями в мякоть ладоней, но терпит. Перекладывает тонкие полоски мяса крупной солью – откуда только взял? – щедро сдабривая теми самыми травами, что висели пучками под самой крышей – розмарин, базилик, что-то еще, Хань не особенно разбирается. Бросает пару веточек в кастрюлю, зачерпывает ложкой бульон, дует, но все равно обжигается и смешно вытаскивает наружу язык, чтобы проветрился, надо полагать. Лу Хань не торопит с ответом, и видеть не нужно, чтобы понять, какая острая борьба идет внутри этой маленькой рыжей головы, но проигрывает в итоге. Минсок отрезает очередной кусок от разделанной туши, аккуратно укладывает к остальным, и говорит, словно между делом, словно это неважно, ерунда, мелочь, которая рассеется туманом, стоит только произнести вслух.
- Потому что бесплодный.
И улыбается солнечно.
И от этой улыбки по сердцу расходится сеть тонких едва заметных трещин. Лу Хань выбирается из кровати, усаживается за стол, и перед ним тут же вырастает тарелка, доверху наполненная ароматным мясом. Молчание мучительное, густое, словно это не вопрос, повисший над ними в воздухе, а ветер, принесший с пустоши непроницаемую завесу песка. Хань медленно пережевывает поданный ужин, рассматривает отблески огня в печи и только сейчас начинает понимать, пожалуй, что именно движет этим потрясающим мальчишкой – от первой зубастой улыбки, вспоровшей его шкуру где-то за ухом, и до нежных осторожных пальцев, растирающих до скрипучей чистоты кожу.
- Не жалей меня, - требует, не просит, словно точку ставит там, где разговор еще даже не начинался. Отворачивается, убирает по полкам продукты, ставит приготовленный для вяления котелок ближе к печи и только потом, наполнив собственную тарелку, возвращается к столу.
- Не жалей. Джунмён лично отбирает альф, которые подходят ко мне, когда… - он запинается и смущенно чешет нос. - Меня никто не обижает.
- И тебе этого достаточно?
Лу Хань плюется ядом, совершенно не понимая, почему злится. Может, потому что Джунмёну неплохо бы хвост выдрать к чертовой матери, надо же, альф он брату подбирает, словно шлюхе какой-то с горящей от желания задницей; может, потому что ревность, скрутившая позвоночник, удивительна и отдает горечью на языке. Совсем не то, что хотелось бы испытывать, будучи запертым в кольце камней на неопределенный срок с до такой степени свободным омегой. Рано или поздно у Минсока случится течка, а у него гон, и еще не известно, что хуже, и какой катастрофой обернется.
- Достаточно уже того, что у Мёна есть власть, чтобы меня не использовали, как безмолвную подстилку для всех желающих.
- Ты… - начинает Хань, но Минсок попросту обрывает его, взмахивая рукой.
- Не обманывай себя, Лу Хань, я хочу семью, очень хочу, щенят, дом, огород какой-нибудь, чтобы травы выращивать, но никто не возьмет себе такого, как я.
- Какого?
- Бракованного. Обузу. Как угодно. Смысл не изменится.
Он доедает последний кусок, подхватывает тарелки, старенький чайник с печи и, накинув на плечи куртку, выбирается на улицу. Шоу окончено, дамы и господа, просим на выход - из шкуры, если получится. От распахнутой двери тянет холодом, Лу Хань ломается изнутри, крошится и осыпается, словно истинную сущность выдавливает, наконец, из слабой человеческой оболочки. И он все еще падает километр за километром вниз, а вроде бы некуда, сдаться бы, позволить выдрать из себя то последнее, что еще удерживает наплаву. Только нельзя. У него выводок бестолковых щенков и обескровленная потерей вожака стая, у него ответственность и полная дезориентация во времени и пространстве, у него изодранное тело и исполосованное когтями сердце, а хочется поднять морду к пылающему небу и тоскливо выть на одной ноте, призывая на помощь духов.
Минсок возвращается пятнадцать минут спустя, отряхивая отмытые тарелки и пряча красные опухшие глаза, подбрасывает веток и устало усаживается на излюбленной со вчерашней ночи скамье. И только мычит непонятно, упираясь ладонями, когда Хань в два шага преодолевает разделяющее их расстояние, подхватывает на руки, тащит к кровати и укладывает к стене, а потом устраивается сам, укрывая их обоих прогретыми одеялами.
- Спи, - командует Лу Хань и закрывает глаза, запрещая себе представлять, насколько нежным и страстным может быть Ким Минсок. Запрещая себе сдвигаться на миллиметры ближе, чтобы почувствовать еще отчетливее едва заметный запах, исходящий от чужой кожи. Запрещая себе представлять, что будет, если просто протянуть руку и взять его себе, не спрашивая разрешения.
***
На исходе недели существовать с Ким Минсоком на крошечном пространстве хижины становится практически невыносимо – молчание обволакивает непроницаемым коконом и давит так, что невольно хочется закрыть руками уши и орать от бессилия. Лу Хань сбегает к завалу каждый божий день, лишь бы не оставаться в хижине: облазит каменные громады до предельно возможной высоты, с которой хижина – родимое пятно на заснеженном полотне долины, заглядывает во все щели, выискивая просветы, и даже выть пытается, мало ли услышат. Только ветер воет громче и утаскивает звуки в противоположном направлении, не позволяя ни одному проникнуть за пределы долины. И жизнь сползает в тот же грязно серый цвет, мелькая перед глазами минутами, часами, днями, в конце концов, вроде бы бесконечными, но незаметными за сменой дня и ночи. Регенерация более или менее приводит его в норму, и о прошлых увечьях напоминает разве что ноющая боль в переломанных лапах, когда слепящее солнце скрывается за налитыми низкими тучами и глаза в очередной раз застилает крупными снежными хлопьями. Ты словно старый дед – Исин улыбается призрачно внутри его головы, и рука помимо воли тянется, чтобы обнять за узкие плечи и прижать к себе, а схватывает пустоту.
- Я пришел, - зачем-то сообщает Лу Хань, отбивает ботинки о порог, чтобы не затаскивать в вычищенную комнату снег, и отряхивается, как и положено любому уважающему себя волку. Куртка отправляется на вешалку, ботинки под скамью, а с волос за воротник рубахи катятся крупные холодные капли. Минсок не отзывается. Он цепляет пространство хижины одним взглядом, тут и прятаться-то негде: все так же бодро поедающую дерево печку, накрытый полотенцем ужин, аккуратно заправленную кровать, в которой они так привычно засыпают друг с другом каждую гребаную ночь. Вот только глаза - последний из органов чувств, нужный ему, чтобы понять происходящее. Запах течной омеги, настолько плотный, что хоть ножом на части, да к столу подавай, и кровь мгновенно вскипает, приливая к паху, а волосы по всему телу вздымаются дыбом. Черт. Черт. Черт. Лу Хань усаживается на скамью и замирает, стараясь дышать медленно и не глубоко, природа диктует пойти и взять, положить на кровать и удовлетворить их обоих единственным действенным способом, и он точно знает, что никакого даже подобия сопротивления ему не окажут. Но это же Ким Минсок. Маленький мальчик, которого природа обидела так, что и не высказать, наделила красивым телом, чистой душой и металлическим стержнем вместо позвоночника, но лишила самой сути. Сердцевины. И сделать то, что примитивной потребностью выжигает внутренности, – значит унизить его еще больше, уничтожить практически, становясь в единый ряд с теми, кто пользуется, но никогда не заберет к себе.
Он заставляет себя подняться пятнадцать минут спустя, когда возбуждение становится нестерпимым и колотит пульсацией крови по вискам, и как был, в тонкой рубахе и практически босиком, выбирается на улицу. Здесь не так много мест, где Минсок может спрятаться. Ветер кидает в него пригоршни снега, остужая горящее лицо, но не желание, Лу Хань обходит хижину по периметру и, согнувшись чуть ли не в пояс, пробирается в крытый дровяник. И словно в стену врезается – густую, вязкую, содрать с себя разве что вместе с кожей. Минсок сжимается комком в дальнем углу, обнимает колени руками и смотрит в глаза с такой тоской, что впору выгрызать с корнем. Нельзя вот так - слышишь? - на разрыве аорты, на изломе позвоночника, высоковольтным напряжением по свернутым в спираль нервам. Лу Хань опускается на колени в двух шагах и протягивает руки навстречу, создавая видимость выбора, которого не оставили ему и которого никогда на самом-то деле не было у Минсока.
- Иди ко мне.
Идет, конечно. Обнимает за шею, позволяя подхватить под бедра, и сцепляет ноги на поясе, отдавая себя безоговорочно. Лу Хань перехватывает его одной рукой через пояс и понимает с раздражением, насколько худой, черти раздерите, он ест вообще? Добраться до хижины становится проблемой: ветер врезается в них всей злостью, вынуждая шататься на неверных ногах, словно предупреждает о чем-то, но ни один из них не способен сейчас не то, что воспринимать знаки, даже мыслить связно. Минсок горячо дышит в ухо, постанывает тихонько, и от каждого его движения по телу расходятся колкие электрические разряды. Лу Хань целует везде, куда может дотянуться – щеки, скулы, шею под подбородком, и мальчишка под ним исходит крупной дрожью, не способный справляться ни с самим собой, ни с происходящим. И Хань не справляется тоже – ни с расплавляющим кости жаром, ни с водопадом нежности, которую Минсок выливает на него, обнимая, ни со страстью, с которой он отдается, выгибаясь навстречу, когда быть аккуратным становится катастрофически невозможно. Лу Хань не справляется, но Минсок мягкий и пластичный, словно пластилин, он подстраивается и подчиняется, он принимает на себя и отдает во сто крат больше; он шепчет – пожалуйста - и укладывает Ханя на спину, чтобы двигаться самому. И больно, наверное, потому что губы дрожат и лицо расчерчено прозрачными дорожками слез, а шоколад в глазах размытый, болезненно светлый, где за последним шагом пропасть сумасшествия. Лу Хань ухватывает его за шею и тянет вниз, чтобы высушить губами каждую - и не смей никогда больше плакать, не смей, слышишь? - но Минсок встречает его губы губами и целует так, словно меняет местами их души. Лу Хань прижимает его к кровати, удерживая всем своим весом, когда первый оргазм выкручивает тело, и тот впервые обессилено закрывает глаза, разрывая натянутую между ними нить, но выйти из себя не позволяет, крепче сцепляя ноги за спиной, и шепчет бестолковое – не бойся, щенка все равно не будет.
А Хань впервые ловит себя мысли, что не против, если бы был.
***
Метель стихает к следующему вечеру, а следом сходит на нет и их собственное безумие. Минсок не просыпается к рассвету и выглядит совершенно прозрачным и болезненно хрупким на старых, сероватых от времени простынях. Лу Хань подтягивает одеяла, подтыкает со всех сторон, чтобы не замерз, не дай бог, подбрасывает веток в печь, с тоской понимая, что запасы иссякают и неплохо бы пополнить как дровяник, так и полки с едой. Но оставлять мальчишку одного в таком состоянии категорически не хочется, мало ли что. Он выбирается из хижины, щурясь на ослепительном солнце, и не успевает вздохнуть толком, когда сверху наваливается огромная меховая шкура и практически вбивает лапами в снег. Черт. А он расслабился, раз смогли подобраться так близко и незаметно для острого волчьего нюха и слуха, и не воняй от шкуры так знакомо, пришлось бы несладко, одно движение мощных зубов, и его кровь расползлась бы по снегу уродливым бурым пятном, впитываясь в землю. Второй напрыгивает уже в человеческом обличье, обнимает, утыкаясь лицом в шею и повторяя без остановки: хён, хён, хён. Лу Хань не то чтобы действительно старается держаться от своих двух щенков подальше, просто по пятам за ними следуют раздражение, недоумение и масштабные неприятности. И это не исключение, это чертово правило и отработанный инстинкт – слышишь знакомый вой, вали в противоположную сторону. Только щенки у него упрямые, Хань закатывает глаза, когда лохматая морда с глазами-бусинками и торчащими ушами начинает с детским восторгом облизывать его лицо мягким слюнявым языком. Как будто следовало сомневаться, что они найдут – раскопают, на хребте камни оттащат, если потребуется, но не остановятся до победного конца.
- Нашли, - хлюпает носом обратившийся Сехун и трет тонкими пальцами покрасневшие глаза и тут же ябедничает, - а этот рыдал, как омежка, вместо того, чтобы помогать!
- Сам ты омежка, - фыркает Чонин и запрыгивает теперь на Сехуна, чтобы с удовольствием покататься меховым шариком из лап и хвостов по свежему снегу.
Лу Хань оставляет их барахтаться и возвращается в хижину, точно зная, что щенки – не единственные пришедшие на помощь. Джунмён находится на самом краешке кровати, осторожно гладит брата по слипшимся волосам и вглядывается пристально в темные круги под глазами и беззащитно подрагивающие ресницы, в навешенное на шею ожерелье из красных пятен-поцелуев, в покрытые синяками тонкие запястья, подложенные под щеку.
- Ты заставил его? – спрашивает тихо, пробегаясь пальцами по чужим искусанным губам. Тот хмурится, дергает головой, но не просыпается. Лу Хань не собирается врать и изворачиваться.
- Да. Не так, как ты думаешь, но да. У него не было выбора.
Джунмён совершенно не похож на альфу. Он тонкий и невысокий, с аристократичными чертами лица и благородно бледной кожей; они пересекались всего единожды, еще до того, как его собственную стаю обескровили и выжали насухо, но Хань запомнил и молчаливость, и уверенность, которую тот излучал, управляя своей многочисленной стаей, и надежность, исходящую от него физически ощутимыми волнами. Таким и должен быть вожак, разве нет? И именно таким Лу Хань никогда не был и никогда не сможет стать.
- Он мое маленькое сокровище, - Джунмён улыбается, глядя на постепенно просыпающегося брата, - мое рыжее солнышко. И я убью любого, кто причинит ему боль, понимаешь?
Понимаю, кивает Лу Хань, но природа обыграла их дважды – шах и мат, и невозможно против нее, и сам знаешь, невозможно и точка. Минсок вытягивается, словно сытый кот, зевает сладко и тут же сжимается комочком, мол, нет, я не проснулся, не хочу, отстаньте. И тут же вскидывается, распахивая сонные, ничего не понимающие глаза, когда прошивает вдоль позвоночника родным запахом.
- Мён…
Минсок носится по дому маленьким вихрем, накрывает на стол, вытаскивая с полок остатки имеющихся запасов, и рассказывает что-то без остановки, инстинктивно пытаясь разрядить повисшее в воздухе напряжение. Джунмён кивает, но глаз от Лу Ханя не отрывает, и тот в свою очередь отвечает прямым открытым взглядом, пока в хижину не заносятся мальчишки и не напарываются, как на частокол из заточенных палок, на гневный оклик Минсока:
- А ну пошли вон и отряхнули шкуры прежде, чем войти в мой дом!
Сехун прячется за спину Чонина, а тот открывает было рот, чтобы ответить чем-то по подростковому язвительным, вроде – омегам слова не давали! – но быстро захлопывает, когда слышит предостерегающее рычание Лу Ханя. И – ладно-ладно, маленький рыжий лис, но без нас не начинайте! Джунмён улыбается вполне себе по-человечески и головой мотает:
- Почему ты разрешаешь им быть так близко? Вырасти толком не успеют, а щенками обзаведутся.
Лу Хань пожимает плечами и теснится чуть-чуть, когда Минсок, закончив со сбором обеда, усаживается к нему под бок. Джунмён окидывает брата внимательным взглядом, но предпочитает промолчать.
- Они парные, - фыркает Минсок, раскладывая мясо по тарелкам, - их разними, попробуй. – И добавляет на порядок язвительнее. - А то вы с Кёнсу не такими же были.
Щенки толкаются на пороге и в комнату практически вваливаются, но затихают, стоит только Минсоку поднять на них взгляд.
- Ну, чистые мы, чистые, видишь? – гудит Чонин и вертит Сехуна туда-сюда, демонстрируя. – Теперь можно?
Можно, милостиво кивает Минсок, а потом поворачивается к брату:
- Рассказывай.
- Что именно? – интересуется Джунмён. - С какой минуты ты хочешь услышать эту историю? С того момента, как я вернулся, чтобы отпраздновать благополучное разрешение Кёнсу щенками, а в доме нет ни сына, ни брата? – Минсок краснеет, но Джунмён продолжает, не обращая на это особенного внимания. - Или как мы подняли две стаи, чтобы прочесать лес, и наткнулись на свежий завал? А там вот эти двое рыщут, то воют, то скулят, то грызутся, как бешенные, - кивает на увлеченных едой мальчишек, - головная боль, а не щенки. Твой брат вернул Чондэ, - продолжает Джунмён без перехода, откидывает к стене и складывает руки на груди, - но, кажется, потерял себя.
Лу Хань напрягается, оглядывается на щенков, но те только понуро отпускают головы, подтверждая, что да, случилось, и прости, что сразу не сказали.
- Они пришли ночью, - Чонин смотрит серьезно и выглядит при этом таким взрослым, как не должно быть в его возрасте, - Исин-хён сказал прятаться, уходить в горы и не возвращаться ни при каких условиях. Сказал, что он омега, и ему не причинят вреда, в отличие от меня.
- Мы не послушались и вернулись утром, - продолжает Сехун, устраивая голову на чужом плече, - альфы потрепаны, но живы. Омеги целы. Он забрал только Исина-хёна.
- Кто – он? – требовательно выплевывает Лу Хань, ни капли не сомневаясь, чье имя услышит в ответ.
- Крис.
***
Минсок гасит угли в печи, аккуратно заправляет кровать, складывая одеяло ровной башней, любовно проводит всей пятерней по шерстяному ворсу, и Лу Хань отворачивается немедленно, чувствуя себя так, словно подсматривает за чем-то личным, чего не должен был видеть. Вешает куртку на изогнутый гвоздь – не понадобится, а кому-то может пригодиться – и выходит на улицу. Щенки непривычно спокойно развалились на солнце, грея сытые животы, Джунмён подходит со спины и указывает на горизонт, где собираются пузатые облака:
- Погода снова портится, стоит поторопиться.
- Поторопимся, - кивает Лу Хань, оглядывает выбравшегося из хижины Минсока и плотно прикрывает дверь. Еще послужит. И то иррациональное в нем, что по-прежнему живет наивной, наяву воплощенной мечтой о хижине в глубине леса, где в череде закатов и рассветов, в смешении сезонов, отцветающих и распускающихся цветов, он любил бы одного исключительного человека, кровоточит язвами по всей поверхности кожи.
Они добираются до завала за предельно короткие минуты, проползают на брюхе практически туда, где среди мозаики серых, припорошенных снегом валунов виднеется узкий просвет, и Лу Хань удивляется только, как не заметил? Камни неустойчивые, сомкнутые под углом, и удерживаются на месте только под весом наваленных сверху более мелких камней. Тревога Джунмёна понятна и очевидна, но ползти не так уж и долго – полтора-два метра, не более, и если не сомкнулись до того, неужели не выдержат еще нескольких мгновений? Снег начинает сыпать без предупреждения, и ветер усиливается, вынуждая мелкие куски породы скатываться вниз практически им на головы. Это небо плачет, думает Лу Хань, подталкивая Джунмёна к проходу, ты первый. Джунмён рычит, но подчиняется, втискивается в щель и исчезает из виду, Лу Хань отслеживает положение камней, но те неподвижны, как вековые скалы, что он видел однажды, путешествуя с отцом в поисках нового дома для стаи. Следом – мальчишки, Минсок качает головой – я с тобой, и Лу Хань разрешает остаться еще на мгновение, подталкивая к проходу обоих своих щенков. И только потом, отследив, чтобы серые пушистые хвосты не зацепились за острые сколы и остались в долине отдельно от хозяев, оборачивается, попадая в человеческие объятия. Всего мгновение – Лу Хань не успевает понять и правильно среагировать, а время осыпается еловыми иголками под ноги, оставляя на коже отчетливый хвойный аромат, а через секунду Минсок рыжим пятном скользит к отверстию и растворяется среди истоптанного лапами снега и камней. Пробраться следом оказывается не так уж и просто – он крупнее, чем щенки или лисы, и приходится ползти плашмя, практически проталкивая себя вперед, и проклинать всех известных ему духов, когда сколотые до бриллиантовой остроты каменные осколки до крови скребут по коже. И когда каменная ловушка оказывается за спиной, а щенки, восторженно повизгивая, придавливают его к земле, не позволяя вывернуться и осмотреться, два рыжих, едва заметных на фоне бурых стволов хвоста мелькают на самой границе леса.
В доме холодно и неуютно, промороженное за дюжину дней нутро неприветливо скалится и словно не признает хозяина. Тао смотрит на него осоловелыми глазами и разве что пальцем у виска не прокручивает.
- Ты головой-то подумай, Хань, самоубийство верное, - он фыркает и язвительно щурится, - стая Криса Ву… - такое с иронией не произносят – остатки жизней на кону, и только руками разводит, да сам же понимаешь. Понимаю, кивает Хань, снимает с плиты закипающий чайник и наливает огромную кружку травяного чая, Тао отмахивается от молчаливого предложения, но в итоге подгребает кружку к себе и греет озябшие ладони о керамические бока.
- Я не прошу идти туда со мной. За щенками проследи, чтобы следом не рванули, этого достаточно.
- Хань, - снова начинает Тао, но Лу Хань отмахивается только, не позволяя закончить.
- Я не оставлю там Исина.
- Подохнешь? – теперь со злостью.
- Значит, подохну, - соглашается, треплет Тао по жестким волосам, думая, некстати, откуда он у них такой взялся – не похожий ни на одного волка в стае, ни окрасом, ни характером. Прибился, кажется, а где, когда, кто сейчас вспомнит. Лу Хань оборачивается от порога, смотрит задумчиво, словно раздумывая, спросить или нет, но спрашивает все-таки, не удержавшись:
- Почему ты остался тогда?
Тао не переспрашивает, и без того понятно, лишь пожимает плечами, пряча глаза за поднимающимся к потолку паром:
- Потому что мы семья?
- Семья, - задумчиво кивает Хань, оглаживая напоследок отполированное десятками лап чуть потемневшее от времени дерево косяка, - когда вместе, а не кусками.
Он не прощается и не оборачивается. Незачем. Тао сделает так, как нужно, а в случае чего возьмет на себя руководство стаей, пока Чонин не поднимется на ноги. Слова излишни, когда в дело вступает звериная верность.
Лес с готовностью принимает в свои объятия и шепчет миллионами голосов – давай же, быстрее, смелее, хватай зубами ветер за хвост и следуй за ним, Лу Хань следует – интуитивно скорее, не разбирая дороги. И не тешит себя иллюзиями, что не встретят по достоинству, еще как встретят – оскаленной пастью, сжимающимся вокруг него кольцом и раскрашенной в красное шерстью. Глотку не разодрали с первых минут и на том спасибо. Его сбивают с ног сильным ударом, Лу Хань пропахивает боком несколько метров, выдирая когтями куски земли и ошметки почерневшей под снегом травы, вписывается в поваленное дерево, но быстро вскакивает на лапы, оценивая шансы. Как призрачные, на самом-то деле, против пятерых матерых, много повидавших на своем веку волков он не боец, но и хвост под пузо поджимать не намерен, не так воспитали. Подохнет, да, но как минимум одного с собой к праотцам захватит. Лу Хань оскаливается, позволяя холодного безразличию затопить себя изнутри, и прыгает на ближайшего к нему совершенно седого волка, вцепляется зубами в загривок, раздирая когтями меховые бока. И уже через минуту, когда нападают остальные, понимает, что это конец, точка, и жалеет только об одном – что не успел сказать Минсоку то, что должен был, еще там, в хижине.
Что забирает его.
Себе.
***
- Небо плачет, - задумчиво говорит Исин где-то внутри его головы и вздыхает, как будто на плечах половина мира, и давит, давит коленями в землю, - кровью. Лу Хань распахивает глаза шире, пытаясь прогнать расползающийся непроницаемый туман, всматривается в раскрасившее небосклон багряное зарево, и оно полыхает огнем, кажется, руку протяни – сожжет до самой кости. Не осень, а черт знает что, словно согрешили всей стаей, и теперь сама мать-природа выставляет счет, попробуй не расплатиться. С реки тянет промозглой сыростью и холодом, ему не первый десяток, конечно, но иногда кажется, что ломает изнутри, выкручивает, словно выдавливает истинную сущность из слабой человеческой оболочки.
- Мы как будто прокляты, Хань.
-…Хань? Ну, давай, просыпайся.
В глазах двоится, но Исин улыбается ему, и это стоит любых страданий. Лу Хань с трудом приподнимается на локте, тянет руку, вплетая пальцы в мягкие, вьющиеся волосы брата, и улыбается, морщась, когда запекшаяся на губах корочка лопается, а от привкуса железа на языке основательно мутит. Облегчение смывает боль, но возвращает стократно, стоит только попытаться начать говорить.
- Нет, молчи. Дай телу восстановиться, - гладит по волосам, переходя на давно позабытый отцовский диалект, шепчет что-то нежное, певучее, как делала мама когда-то, когда было больно или обидно, но рядом с ней все детские страхи уходили в прошлое. Он волк, он смелый, сильный, ловкий, он маленький мамин защитник, на нем ответственность за стаю, когда отца нет рядом. Лу Хань обещал. А выполнить обещание оказался не в силах - не настолько силен, не настолько терпелив, не настолько мудр - жалкое подобие вожака. Он встряхивает головой, придвигается ближе, оставляя на протянутой ладони поцелуй и прижимаясь к ней лицом, так, как привык с самого детства. И точно знает теперь, что небо плакало не кровью, слезами Исина.
Он просыпается под утро, чувствуя под боком чужое тепло. Исин обнимает его обеими руками, и ноги бы закинул, не мешай ему толстое пуховое одеяло, Лу Хань десяток лет таких не видел. Комкает пальцами, наслаждаясь упругой набивкой, и улыбается сам себе от совершенно дурацкой мысли, пришедшей в голову, – Минсоку бы понравилось. Исин ворочается, разжимает ладони, сворачивается комочком, и Лу Хань тут же тянет за ткань, пытаясь накрыть, и будит, конечно. Куда ему, косолапому, сделать все так, как должно. Исин молчит, сонно хлопает ресницами, обхватывает его руку обеими своими ладошками и тянет к губам.
- Ты пахнешь по-другому, - шепчет Лу Хань.
- Неприятно? – испуганным тоненьким голосом, который он никогда у брата не слышал.
- Нет, - мотает головой, - просто по-другому. Другим.
Исин краснеет. В рассеянном полумраке комнаты не видно, конечно, но Хань слишком хорошо знает своего брата, чтобы сомневаться. И те слова, которые Джунмён сказал ему, сейчас обретают совсем иной смысл.
- Он заставил тебя?
Исин возвращает взгляд. Из него получился бы отличный вожак, думает Хань, как и спутник для вожака. Нужно только отпустить, позволить завести собственную семью, занять соответствующее рождению место, даже если Хань не уверен, сможет ли подняться с колен, если лишится и его тоже.
- Он очень суровый и сильный, но он не причинял боли, если ты об этом.
Лу Хань тянется к шее, ерошит чужие волосы, отодвигая их в сторону, находит взглядом уже поджившую метку, оставленную острыми зубами, и удовлетворенно кивает. Ладно. Раз так, то ладно.
Они встречаются утром. Исин суетится с завтраком, выставляя на добротный дубовый стол, накрытый скатертью, угощения; Лу Хань отслеживает каждое движение и даже не вздрагивает, когда хлопает дверь, пропуская в протопленную комнату холодный уличный воздух. И хозяина, судя по всему. Крис Ву – высокий и очень красивый, Лу Хань – не особенный знаток канонов красоты, но такое очевидное невозможно не признать, даже если ты последний слепец стаи. Он снимает куртку, мажет ладонью по шее подоспевшего навстречу Исина, как раз в том месте, где выгрызена метка, и проходит внутрь. И на два шага впереди него фонящая во все стороны сила, помноженная на уверенность в себе и в стае. Лу Хань не боится, некого уже, да и незачем, все шансы покончить с ним имелись, раз жив – значит, нужно, чтобы было именно так. Крис смотрит светлыми, словно припорошенными сахарной пудрой глазами, помешивая ложкой принесенный Исином горячий чай.
- Ты поступил смело. Но глупо.
Лу Хань пожимает плечами, перекидывая взглядом – ты бы сделал по-другому? Крис молчит, но по легкой улыбке, скользнувшей по губам, становится ясно, так же. Отпивает глоток, улыбается проскользнувшему мимо с двумя поленьями наперевес Исину и снова переводит взгляд в его сторону.
- Когда Джунмён сказал, что у него пропали старший щенок и брат, мы не сомневались, что дело в вас, - он морщится, но продолжает, - твой отец был занозой в заднице, Лу Хань, но я не желал ему смерти. И мне действительно жаль, что так вышло.
Лу Хань склоняет голову, принимая соболезнования, и это по-прежнему больно.
- Но ты не вожак, а щенкам твоим требуется сильная рука, - Лу Хань вскидывается, но со спины на плечи давит Исин и смотрит умоляюще, не нужно, ну, пожалуйста, не нужно.
- Лу Хань, - вздыхает Крис, - я не отбираю твою стаю и не прогоняю тебя, я предлагаю защиту. Дом. Понимаешь?
Он не успевает ответить. Снаружи слышится топот, дверь распахивается, ударяясь о стену, пропуская ушастого мальчишку. Пришелец закатывает глаза и хватается за сердце, демонстрируя всем своим видом – так бежал, так бежал, сейчас сдохну, правда - Крис ждет еще мгновение, не дожидается и раздраженно швыряет в его сторону солонкой. Солонка отскакивает от стены, мальчишка с интересом отслеживает ее полет, но волка за хвост предпочитает больше не тянуть:
- Там эти…щенки их.
Исин срывается с места первым. Выскакивает на улицу, грозно рыча, и собравшаяся толпа расступается по сторонам, пропуская. Сехун жмется спиной к груди Чонина, не выпуская вперед, а тот оглядывается как будто с интересом, усмехаясь в ответ на раздраженное рычание сквозь зубы местных аборигенов. И выдыхает только тогда, когда Исин, плача и смеясь одновременно, раскрывает объятия, обнимая сразу обоих. Лу Хань задерживается на крыльце, позволяя Исину насладиться чужой искренней любовью, и только ведет плечом, когда Крис подходит со спины и произносит тихо, только для него, но так, что каждое слово полосует изнутри:
- Отпусти. Ты не позволяешь им жить.
И себе тоже.
***
И уйти оказывается проще. Сбежать, не обняв мальчишек, не попрощавшись с Исином, просто раствориться среди частокола деревьев, слиться шкурой со снегом, с горечью осознавая, насколько прав оказывается Крис Ву. Он не вожак. И не был никогда. И их крошечная деревня теперь катастрофически похожа на приведение – с темными, практически мертвыми окнами-глазницами, которые осуждающе прожигают спину, стоит ему только выбраться из дома. Он не топит дом и не раздевается, забираясь в кровать и погружаясь в прерывистый сон, похожий больше на ледяное оцепенение, чем на отдых. И бродит по лесу лишь тенью от себя прежнего, словно медведь шатун, не набравший на бока жира, чтобы залечь в берлогу, вот и таскает не то в поисках еды, не то жертвы, не разобрать. И тени – тесные, вязкие – гуляют по стенам, вынуждая тосковать в десяток раз сильнее. И перемешиваются в его голове во что-то гротескно искаженное, интуитивно неправильное, когда пытаешься разобраться что к чему, но упускаешь самое важное. Вот щенки – дурные, как и обычно, наскакивают друг на дружку с радостным визгом, барахтаются под ногами, заваливая в кучу малу и его тоже. Вот Исин – с плывущим под потолком привычным травяным ароматом, и в каждом взгляде, каждом касании – родное, теплое, как и он сам. И Минсок – вросший корнями в самое сердце, вечность не выкорчевать, нужный теперь на уровне инстинктов и потребностей.
- Лу Хань, - зовет в самое ухо Исин, которого здесь и в помине быть не должно, и кровать прогибается под весом еще одного тела, обдавая принесенным с улицы холодом. Лу Хань не понимает спросонья, но вжимается крепче, по старой привычке позволяя брату обнимать себя, когда ему заблагорассудится. Досыпает еще половину часа и начинает ворочаться, чувствуя, как покалывает онемевшую под чужой головой руку. Приподнимается, смотрит с улыбкой и треплет по обросшему затылку, и скучал да, очень-очень скучал.
- Ты как тут?
- Пришел, - Исин дергает его за ухо и за второе следом, и больно вообще-то, Лу Хань рычит тихонько, должно быть внушительно, но человеческое горло не приспособлено и звучит не страшно, как будто есть хоть что-то в этом лесу, что может братца напугать. И было ли вообще когда-нибудь?
Зевает широко, вытягивается, разминая затекшие со сна мышцы, и совершенно бессовестно перекидывает обе ноги через чужие бедра, мол, приперся незваным гостем, терпи теперь. Это я-то незваный? – оскорбляется Исин и забирается сверху, принимаясь щипать за худые бока, и это снова как раньше, как в детстве, когда страшно – это о темноте, например, а не о жизни в целом.
- Помнишь, ты говорил, что я пахну другим? – говорит Исин, когда семейная потасовка сходит на нет, и у них вновь получается дышать, не прерываясь на неконтролируемый хохот. Помню, кивает Хань, и что?
- Не я один. Ты тоже… - он запинается, подбирая слова. - Пахнешь им.
И зажимает рот ладонью, не позволяя отвечать, только слушать и слышать, наконец.
- Но дурной же, знаю, не уйдешь, пока ответственность на плечах. Я забираю, слышишь? Ты нес достаточно, позволь теперь нам. И выбери, наконец, правильно выбери, – и гладит, гладит по волосам, как будто ребенка, сцеловывая с кожи россыпь едва заметных веснушек. Лу Хань выбрал давно. Еще тогда, когда сделал первый шаг в покосившийся на ветру дровяник. Когда вжимал Минсока в кровать и ловил губами тихие стоны. Когда заставлял выгибаться дугой и хватать немыми губами воздух. Когда сжимал в руках дрожащее в оргазме тело и отдавал всего себя в примитивной физической сцепке. Когда шептал «мой» в самые губы уже уснувшего, совершенно опустошенного Ким Минсока и не услышал «твой», подаренное на рассвете в ответ.
Он не прощается и не оборачивается, Исин не выйдет провожать, незачем. Они слишком хорошо друг друга знают, слова излишни, когда в дело вступает звериная верность, но следующие пятнадцать минут Хань хранит на щеке тепло чужой ладони, и это как нить, навсегда связывающая их в единое целое и удерживающая на плаву.
***
Добирается до завала в рекордные часы, сходит с проложенной тропы, утопая в свежих снежных насыпях и не задумываясь о следах, оставленных лапами. Небо хмурится и вот-вот готовиться просыпаться очередным снегопадом, и он спрячет его торопливость от всех любопытных глаз. И ловит скакнувшее к глотке сердце, замечая, что камни обвалились окончательно, перекрывая проход-спасение, и приходится забраться до опасной высоты и внюхиваться, всматриваться, не веря, что точка и больше никак, и умирать от ужаса, едва ли допуская мысль, что Минсок мог остаться там совершенно один. Он находит проход на исходе часа, когда надежда практически испаряется, оставляя вместо него обугленный остов. Узкая тропа, ведущая под резким углом вниз, и переломать лапы к чертовой матери – реальный шанс, но даже боли не чувствуется и пережито слишком многое, чтобы останавливаться на половине пути. И уже потом, когда долина расстилается перед глазами, Лу Хань позволяет себе быть слабым, потому что вот она, та самая хижина в глубине леса, где за чередой закатов и рассветов, в смешении сезонов, отцветающих и распускающихся цветов, теряется время. День, месяц, год, неважно – вы двое и зима, разделяющая непроходимыми метелями. Минсок вырастает на пороге нечетким силуэтом, всматривается в едва заметные склоны гор, опоясывающих долину по периметру, и крупно вздрагивает, схватывая несущиеся с ветром запахи. Тот самый идеальный человек, который и не идеальный вовсе – упрямый, своевольный, быстрее вывернется шкурой внутрь, чем продемонстрирует присущую его полу слабость. И слабые человеческие ноги мешают добраться так быстро, как хочется, и даже в голову не приходит обратиться. И нет ничего важнее горячих ладоней, скользящих по лицу, быстрых сухих поцелуев, сдержать которые – все равно что препятствовать водопаду, падающему с высоты вниз и разбивающемуся миллионами капель о камни.
- Чертова шавка, - жалобно шепчет Минсок в самое ухо и снова целует, - ты слишком долго!
Лу Хань улыбается, подхватывает своего мальчишку-лисенка под бедра, целует в холодный нос и впервые за долгое время чувствует себя свободным.
Не разбитой на куски, растерянной мозаикой, а единым целым.
Живым.