Chapter Text
Рождённый близ реки Онон, он не должен был знать нужды.
Его тело, от природы слабое и не способное к активной жизнедеятельности, увядало с каждым днём. Кожа давно утратила здоровый цвет.
Холодно.
Больно.
Позорно.
Неприятно.
Ему надоело доедать за волками. Вгрызаться заточенными клыками в оставленную ими падаль, ногтями, уже больше напоминающими когти хищника, разрывать разлагающуюся плоть оленя. Он устал скитаться ежедневно по лесу, ища лёгкую добычу, чтобы им с Бодончаром не умереть от голода.
Само собой, большую часть пищи получал человек – олицетворение, каким бы слабым и ничтожным ни было, продержится без еды куда дольше обычного смертного. Тем более, если этот самый смертный полный дурак.
Ничтожество.
Жалкий трус.
Подлец.
Гад.
Неблагодарный свин.
Этими словами можно описать и само олицетворение.
Он появился в день, когда умерла Алан Гоа. Он видел собственными глазами, как её дети растаскивали наследство, щедро делясь им с подобными ему олицетворениями. Они улыбались. Они были рады. Они были счастливы.
Только Бодончару не досталось ничего, а тот и не возражал, будто бы всегда мечтал жить в ужасной бедности в обществе тарбаганов и диких лошадей, не терпящих наездников и людей в целом. Не досталось ничего и несчастному олицетворению со слабым телом.
— Я хочу есть, — мальчик с черными всклоченными волосами по плечи дёргал за потрёпанный рукав взрослого мужчины. Он ныл, всхлипывал, потому что просил еды за день не первый раз, но всё равно не получал её. Вчера тоже. И позавчера. Да и в целом всю неделю совсем ничего не ел, если не считать случайно залетевшего в рот жука.
— Потерпи, друг, мы выйдем на поиски поздним вечером. Сегодня точно поешь, — мужчина с не менее удручающим внешним видом мягко поглаживал олицетворение по жёстким волосам, не знающим уход и лоск. Он тепло улыбался, когда смотрел на мальчишку, прижимал одной рукой к себе, громко задорно смеясь. Будто бы хоть одна причина для радости была.
— Мне больно, — всё верещал, готовясь разреветься прямо сейчас.
— Я никуда не пойду. У нас даже лошади нет, чтобы добраться до нового места "охоты", а меня ноги не держат. Ты опять забудешь, где оставил меня, как тогда, а потом я опять буду вынужден есть гниль. Живот до сих пор болит. Никогда не забуду тот вкус и запах.
Бодончар и на эти слова рассмеялся. Разве было сказано что-то смешное? Нет, только отчаяние, страх и голод, туманящие остатки здравого рассудка.
Может человек сошёл с ума? Может утрата матери и предательство братьев так сильно сказались на его не самой умной голове, что вышибли последние мозги? Так это ещё хуже, чем мысль о том, что ему просто нравится наблюдать за страданиями бессмертного существа.
В любом случае, до сих пор больно.
Живот сводит от поразительной пустоты внутри, лицо, опухшее и покрасневшее от горьких слёз, выглядит просто отвратительно, с уст слетают едва различимые слова, разбросанные в хаотичном порядке, а руки всё пытаются ветереть надоевшую влагу.
Больно.
Обидно.
Жалостливые всхлипы не останавливаются ни на минуту.
— У нас нет совсем ничего. Мы настолько бедны, что доедаем даже не за другими людьми, а за дикими животными.
Крупные капли слёз ровной дорожкой скатились к подбородку мальчика. Не сколько от голода, сколько от несправедливости мира он был готов разреветься навзрыд.
Никому не нужен.
Никто не позаботится.
Что будет, когда этот дурак Бодончар умрёт? Исчезнет ли он вслед за ним, испарившись в ночной тишине, или будет медленно и мучительно угасать, прекрасно понимая, что никто никогда не будет по нему скучать.
Но и тут к голове прикасается грубая рука. Этот человек опять гладит его, как собаку, а потом смеётся.
— Ты так совсем ничего не понял? Вспомни же племя, что видели мы с тобой недавно. Было ли у них настоящее олицетворение?
— Нет, — мальчик утёр ослабевшим кулаком нос и недовольно фыркнул в сторону, — Но у них были лошади и еда! Разве я так много прошу? У нас буквально нет даже базовых вещей, необходимых для поддержания существования, а ты всё улыбаешься. Смешно тебе, Бодончар, смешно?! А мне – нет!
Человек смотрел на него внимательно, исследуя каждую частичку лица, вглядываясь в покрасневшие от слёз глаза, в которых пусть и потухала с каждым днём жизнь, но всё ещё горели яркие огоньки страсти. Он страстно хотел жить. Лелеял надежду стать значимым. Мечтал обрести настоящее счастье.
И в этом были до безумия похожи.
Смерть пугала, но не так сильно, как перспектива остаться ничтожеством на неопределенно долгое время.
— Мне не смешно, Эрдэнэ*. Мне совсем не смешно. Я всего лишь хочу объяснить тебе, что Вечное Небо от чего-то наградило меня не богатством, не умом и даже не славой. Ты – величайшее сокровище, которое только может быть. И ты, Эрдэнэ, дороже, чем все на свете блага. Одного этого факта достаточно, чтобы улыбаться. Пока ты жив – я богат.
Никто до этого никогда не давал ему имени. Все обращались к нему на "ты", хотя намного чаще всё же просто игнорировали. Будто бы он пыль, мусор, совсем никому не нужный отброс. Никто до этого не говорил ему, что он важен и нужен, что его любят и ценят.
Теперь чужая рука на голове перестала расцениваться, как что-то унизительное и неприятное.
Теперь он – Эрдэнэ, сын Вечного Синего Неба.
Эрдэнэ – монгольское имя, означающее "сокровище", "драгоценность".