Work Text:
Наденька была спокойной, умной и надежной, как обязывало ее имя. Именно это Феде в ней нравилось. Она всегда все брала на себя, с ней не нужно было ничего решать, а решать Федя не любил. Ехать в деревню обоим Надя тоже решила сама. Федя согласился: коротать летние деньки в общаге — небольшое удовольствие. Надя училась на экономическом, Федя был единственным парнем на филологическом, и тот факт, что любой из пятидесяти девчонок своего потока он предпочел не отличающуюся яркими достоинствами, совершенно обыкновенную Надю с другого факультета, вероятно, сильно грел ей сердце. Федя думал именно так. Надя даже на свидания сама его приглашала, а он дарил ей цветы с клумб и стихи. Федя думал, что влюблен, он правда верил в это.
Деревня Федю разочаровала — и это мягко сказано. Романтики не случилось. Он представлял себе что-то эдакое, чеховское: круглый стол под низко висящей лампой, кресло-качалка, парное молоко, позднее чаевничание за самоваром, негромкие разговоры по душам на крыльце, когда сидишь в обнимку, любуясь на усыпанное звездами небо, вдохновение неброской русской природой, уютная наивная пастораль.
Пастораль оказалась та еще. Без абажура и круглого стола.
Они приехали рано утром, на первом автобусе — Наденька настояла. Сказала, что иначе потом они просто не смогут в этот автобус влезть, придется сначала добираться до автостанции.
Федя душераздирающе зевал и предвкушал, что сейчас они окажутся дома и ему удастся еще пару часиков покемарить до завтрака, где-нибудь в саду под яблоней, в гамаке на свежем воздухе...
Сначала они перлись по засраной раздолбанной дороге, по которой, по словам Наденьки, гоняли коров на пастбище. Потом зачем-то почти час ждали у местного магазина пока привезут хлеб. Надежда непременно желала явиться домой со свежим хлебом. Феде надоело здороваться и отвечать на вопросы любопытных теток, он отошел и уселся на лавке под деревом. Повезло, что тетки караулили окно магазина, жестко соблюдая очередь.
В общем, Федя жутко устал и вымотался, еще не дойдя до дома Наденьки. Мечтал о кружке ледяной воды из колодца и теньке. Чего он не ожидал, так это сурового оценивающего взгляда с прищуром, сверху вниз, едва распахнулась дверь. Так странно и неуютно Федя чувствовал себя раз в год, когда стоял в объятиях флюорографического аппарата. Наденькин отец обнял его, прижав к стальной груди крепкими ручищами так, что Федя смог только слабо пискнуть положенное приветствие.
На завтрак была окрошка. Федя не знал, как это можно есть, но под пристальным взглядом Александра Александровича заносил в рот ложку за ложкой. В конце концов, ему даже начало нравиться. Квас, по крайней мере, был холодным.
После завтрака Федя бросил взгляд на диван, так уютно стоящий в углу. Наденька носилась по дому как заводная, что-то уже где-то протирала, смахивала и чистила.
— Брось это! Сам потом, — Александр Александрович раздавал команды, видно, как привык. — Огородом займемся, не сегодня-завтра картошка перерастет. Жучье стрясти надо и окучить по-быстрому.
— Сан Саныч… — Федя поймал темный взгляд и осекся, еле выговорил: — Александр Александрович... передохнуть бы с дороги.
— Дома отдохнете. И я для тебя пока именно Александр Александрович. Без панибратства давай. Я пока к тебе не присмотрелся… Федя.
Когда Федя увидел огород и окинул взглядом заросли картошки, у него подкосились ноги.
— На вот ведро и веник. Смотри за Надей и повторяй, — Александр Александрович вручил ему орудия труда.
Федя послушно взял. Зачем-то посмотрел в ведро, которое держала Наденька: там, на дне, в мутно-желтых разводах жутко воняющего керосина виднелись ярко-оранжевые вздутые горошины мертвых жучиных личинок. До забора Федя едва добежал, его вывернуло почти наизнанку. Окрошки жалко не было, зато перед Наденькой было стыдно. А потом, вытирая рот и отплевываясь, отворачиваясь от жалостливого и сочувствующего Наденькиного взгляда, Федя наткнулся на взгляд ее отца и похолодел. Он как-то очень остро почувствовал себя той самой жучиной личинкой, которую сейчас смахнут бестрепетной рукой в едкий керосин. Федя опустил голову. Наденька принесла воды, которую он жадно выпил.
Обметать кусты картошки с зажмуренными глазами у него не очень вышло. С тяпкой, которую ему вручили вместо ведра и веника, дело пошло не лучше. Все-таки Федя был до мозга костей городским человеком, интеллигентом во втором поколении, чем он искренне гордился. Когда он чуть не навернулся в борозду, едва не опрокинув Наденьку с ее ведром, Александр Александрович рявкнул тихо, но так что галки с соседней яблони взлетели:
— Иди… в дом, Федя. Иди!
Так Федя получил почти четыре часа тишины и покоя на диване, бугристом и неровном, но который теперь казался ему мягчайшей из перин. У него даже почти получилось сложить несколько строк. Если бы он меньше думал о том, что ему и ночью придется здесь спать (о том, чтобы лечь с Наденькой на одной кровати он даже заикнуться бы не посмел), сочинил бы больше. Интересно, где брат… В Наденькином семействе был еще брат, о котором Федя много слышал (гораздо чаще, чем ему хотелось бы), но он его еще не видел, пацана носило где-то. Отца это не волновало, на вопрос обеспокоенной Наденьки он лишь коротко рубанул что-то вроде “жрать захочет — явится”. Федя, переворачиваясь на другой бок, зло думал, что вот пацану как раз дело с веником по бороздам топать, а не по улицам гонять. Но у Сан Саныча, очевидно, были свои методы воспитания потомков.
— Это мой диван!
Федя даже вздрогнул от неожиданности и, что там скрывать, испуга, на мгновение ему показалось, что в дом вошел отец Нади. Только секунду спустя до него дошло, что голос был не мужской. Мальчишеский.
Федя приподнял голову с диванной подушки, изрядно пахнущей пылью, обернулся и замер. В дверях стоял худой пацан, из-за его спины через открытую дверь било солнце, подсвечивая тонкую фигуру. Федя запомнил это мгновение на всю жизнь — как плясали пылинки в солнечных лучах, и волосы мальчишки, Алика, на этом свету казались чистым золотом, как то самое руно, за которым плыли аргонавты...
Аргонавты свое руно получили, выстрадали, а Федя обрел лишь душевные муки и терзания, которым не было ни конца, ни края. Это древним грекам с их принципами было хорошо, а ему — мерзость. И статья. Но — не отпускало.
Он надеялся, что после свадьбы станет легче, забудется, сотрется из памяти напрочь, тем более, что Наденька забеременела почти сразу. Не стало. Мечты о том, что от института, куда он устроился на родную кафедру, поступив в аспирантуру, дадут молодой семье хотя бы комнату в общежитии, не сбылись. А из студенческого общежития его выселили как семейного. Пришлось Феде жить у Наденьки. С Наденькой и всем ее семейством. И с Аликом…
Алик был у него на глазах постоянно. Днем и ночью. И не было Феде покоя. Наденька ничего не замечала. Ей не до этого было, вся ушла в хлопоты о сыне, который родился на редкость горластым, ну и остальной семье. Александр Александрович… Федя с каждым днем боялся его все больше. Казалось, тот видит его насквозь, все его грязные мысли читает. Федя старался как можно больше времени проводить на работе: тащил две ставки, вел кружок, посвященный поэтам Серебряного века, писал диссертацию. Наденька лишь хвалила. Александр Александрович плевался. Алик рос.
Федю мучили сны, с Аликом, его образом, его голосом… Стыдные до слез и невыносимо прекрасные. Утром он неизменно просыпался в холодном поту. Как от этих снов избавиться, он не знал и только случайно нашел выход, хоть какой-то. Федя начал писать. Роман не роман, так… заметки и зарисовки на полях жизни собственного лирического героя, чувственного, ранимого, неизлечимого романтика.
Роман приходилось прятать. Самому тоже приходилось прятаться. Федя очень устал. Он был неимоверно счастлив, когда в один год Сашка пошел в школу, а Алик ушел в армию. С глаз долой, из сердца вон. Так он думал. Напрасно. Стало только хуже. Его лирический герой страдал каждую минуту своего бренного существования. А еще он начал бояться. Про Афганистан в новостях ничего не говорили, так, бодрые сводки о том, как советские солдаты доблестно выполняют интернациональный долг по оказанию помощи дружественному афганскому народу. Куда страшнее были слухи, рассказы тех, кто вернулся, и цинковые гробы. Валентине Петровне из соседнего подъезда вот так и вернули сына, в запаянном металлическом ящике.
Федя не пошел на похороны, просто не смог. Сослался на мигрень и так и лежал дома, затыкая уши подушкой, чтобы не слышать доносящиеся с улицы жуткие звуки похоронного марша, через который раз за разом прорывался нечеловеческий вой скорби. Феде стоило лишь представить возвращение Алика вот так, и у него действительно разболелась голова и поднялось давление. Пришлось лезть в аптечку и глотать таблетки Сан Саныча. А ночью Наденька, давясь слезами, рассказывала то, чего наслушалась в доме Валентины про Афган — шепотом, чтобы не дай бог не услышал отец. Ее колотило, ей надо было выговориться, и Федя покорно слушал. Лежал и проваливался в невыносимый ужас с каждым словом. Наденька цеплялась за него ледяными дрожащими пальцами, а он держался за нее как за якорь.
Потом Алик вернулся — живым, но легче снова не стало. В армию Алик уходил веселым нескладным мальчишкой, еще совсем ребенком по сути, а пришел мужчиной, озлобленным и… красивым. Расцвел подлинной мужской красотой. Греческая статуя Давида. Федя не мог насмотреться. Жаль только, что Алик дома появлялся мало. После ссоры с отцом, почти сразу после возвращения, тот ударился во все тяжкие. Девки, водка, друзья. Он словно спешил жить, надышаться этим воздухом за всех тех, кто остался там, в горах.
Федя хотел бы с ним поговорить, но все их общение ограничивалось сугубо бытовыми фразами. Как тогда, в деревне. Как всегда. Кажется, Алик перенял от отца и его презрение к нему, Феде... Но за что? Федя искренне не понимал.
Потом Алик психанул или устал болтаться без дела. Может, потому что работы так и не нашел. Может, потому что в очередной раз хотел что-то доказать отцу или себе — Федя этих их семейных заскоков никогда не мог понять. Главное, что его любовь снова исчезла с глаз и снова заставила за себя бояться. Трястись днем и ночью.
Его любовь… У его лирического героя эта любовь была. Росла с каждым днем, крепла, питаемая солнцем взаимности, а Федя нянчился с дочкой, потому что Наденька вынуждена была выйти на работу почти сразу, а у преподавателей отпуск пятьдесят шесть дней и график относительно свободный. Наденька даже не спрашивала, просто поставила перед фактом. Хорошо, что в отличие от Саньки, дочка росла очень спокойным и рассудительным ребенком. Федя читал ей Ченслера и Бальмонта, а она завороженно слушала.
Наденька не находила себе места. Сан Саныч уехал жить в старый деревенский дом. А Федя, наконец, вздохнул свободно. Его лирический герой расцвел, у него появилось дело. Важное. Нужное. Федя писал письма… От отца к сыну, от сына — к отцу. Он считал своим долгом, должен был наладить эту нарушенную связь. Помнил, насколько она была важна для Алика. Отца тот боготворил. Как и Наденька. Как и их дети… Правда, приходилось очень тщательно следить, чтобы в письма не прорывались его собственные мысли и эмоции. Но Федя чувствовал себя почти счастливым, когда дрожащими пальцами печатал: “Я люблю тебя…”. По крайней мере здесь он не врал. Ни капли.
В стране творилось черт-те что, все рушилось и ломалось на глазах, зато Алик вернулся, и Федя снова мог дышать полной грудью. Алик был в одном городе с ним. Жил рядом. Федя и под расстрелом никому бы не признался, что сына он предложил назвать Александром вовсе не в честь Сан Саныча…
А потом — этот идиотский угон машины, и теперь все полетело к чертям в его собственном доме. Точки опоры больше не было, даже бесконечных сил Наденьки не хватало, чтобы все это на себе тащить. А у Феди… У Феди, наверное, тоже сил больше не было: слишком много их уходило в письма, в придуманный роман, в борьбу с собой.
Он еще пытался хоть как-то помочь семье, пока не произошла катастрофа, после которой Федю будто заморозило. Просто опустились руки. Он как страус воткнул голову в песок и ждал неминуемой развязки. Сан Саныч был не тем человеком, который мог бы удержать в себе такое. Его обличительное “хамелеон” действительно начало жечь как клеймо, потому что теперь он знал правду и поистине мог осудить. Теперь ему было за что. Хамелеоном Федя и являлся: жил двуличной тварью, любил и брата, и сестру. Брата — гораздо ярче и чувственнее. Имел глупость полагать, что никто никогда не узнает и не догадается. Робко надеялся.
Сан Саныч узнал. Сварливый старикан, снова поселившийся в их квартире… Федя совсем отвык от него. Не подумал, что не стоило бы оставлять роман без присмотра, даже на пять минут, пока ходил в туалет. Дочка Юлька нашла листы и радостно утащила себе, рисовать. Сан Саныч увидел, что на обратной стороне что-то напечатано и, конечно, полез глянуть, важное ли…
Федя истошно орал, впервые в жизни. Он смертельно обиделся. В его голове просто не укладывалось, как можно читать чужое. Личное. Сан Саныч молча смотрел на него, до скрипа мял в кулаках бумагу, а Федя даже не боялся. Это его лирический герой заходился в истерике, перед опасностью разоблачения порочной связи, Федя же был оскорблен до глубины души. До него даже не сразу дошло, насколько же он попал…
Сан Саныч тогда бросил свое привычное “хамелеон” — оскорбление прозвучало, как плевок, и ударило, как пощечина. Старик ушел к себе, а Федя еще долго сидел на табуретке, смотрел пустыми глазами в стену и ни о чем не думал.
Всю ночь он под тихое сопение Наденьки гадал, как скоро его разоблачат и опозорят. Какой будет скандал. Чего захочет Сан Саныч? Но утром дед просто уехал, наверное, не мог на него смотреть. Федя тоже не мог смотреть на себя в зеркало, было нестерпимо стыдно и чудовищно больно. По его нежным и живым чувствам, по ранимой душе проехались танковыми гусеницами, раздавили… Лирический герой бился в агонии.
Наденька заставила выйти на рынок, он даже не отнекивался. Тот костер стыда, на котором он горел, ничто не могло переплюнуть, даже превращение в торгаша…
Когда Сан Саныч умер, так никому и не рассказав, стало чуть легче. Малую толику. Почти незаметно. Алик приходил… Долго разговаривал с Наденькой. Федя исподтишка бросал на него осторожные взгляды и умирал от каждого его слова, обращенного к нему.
Алик просил их уехать, обещал счастливую жизнь в Новом Свете. Федя слушал и верил. Все его существо ликовало от одной мысли о возможности начать новую жизнь в обетованной Америке. С Аликом. Ночами он часто падал в грезы о том, как все могло быть, если бы… у них получилось. Идея переезда его встряхнула, выдрала из кокона, из того полурастительного существования, в которое он сам себя загнал. И, когда Надя наотрез отказалась уезжать, Федя решил, что это знак — он уедет с Аликом один. Судьба благоволила ему и его лирическому герою.
Чемодан был тяжелым, но сердце пело. Федя летел навстречу своей судьбе. Уже завтра вечером они будут в Нью-Йорке или Сан-Франциско… Он не запомнил, да это было и неважно. Главное, что они полетят с Аликом. Вместе. Будут сидеть в самолете рядом, смотреть в один иллюминатор. А потом... Потом в той волшебной свободной стране они начнут новую жизнь. Общую. Федя свято верил, что так и будет. Не могло быть иначе. Слишком долго он ждал, страдал и терпел лишения.
Сначала Федя увидел машину и Алика в ней. Потом заметил быстро идущего к машине человека, мужчину. Хотел поднять руку, помахать и выкрикнуть приветствие, но ничего не успел — его опередил грохот выстрелов. Он присел, с ужасом вглядываясь в пошедшее трещинами и залитое кровью лобовое стекло. Лица Алика за ним он больше не видел и ничего больше не видел. Федя просто отбежал за угол, к стене, забился за мусорные баки, сел на корточки и закрыл лицо ладонями. В голове все еще звучал грохот выстрелов, а перед глазами стояла расцветающая улыбка на лице Алика, когда тот увидел эту... Эльзу, свою девушку, выходящую из подъезда. Федя как-то совсем о ней забыл, он обо всем забыл, кроме Алика. А теперь его не стало. Эта мысль оглушила Федю вернее, чем грохот десятка выстрелов разом. Он закусил ребро ладони, чтобы не выть в голос и не выдать себя тем, кто стрелял и сейчас переговаривался возле машины.
То, что было потом, Федя помнил плохо. Он сидел там долго, почти до рассвета. Боялся обнаружить себя, боялся выйти. Когда, пошатываясь, поднялся и вышел из своего укрытия — машины Алика уже не было. И трупа Эльзы тоже. Кажется, он добрел до таксофона, чтобы вызвать милицию. Кажется, так и не смог набрать номер. Потом он отправился домой: туда, где его больше никто не ждал, к тем, кого он оставил и предал ради лучшей жизни. Уходил от места, где предал и оставил человека, которого любил всем сердцем и с которым этой лучшей жизни хотел, но не пожелал разделить ее последние мгновения. Струсил.
Федя брел по пустым улицам родного города, тащил за собой чемодан с грузом неслучившегося и неудавшегося, и впервые за очень долгое время в голове было пусто. Ждать больше было некого. Не о ком мечтать. Его лирический герой покинул этот мир вместе с Аликом, тоже бросил его. По крайней мере, Федя тогда так думал.
Он ошибся. Стоило ему отоспаться и чуть прийти в себя, как лирический герой вернулся, единственно, чтобы измываться над ним, язвительно поливать ядом, называя трусом и мерзавцем. Федя теперь с теплотой вспоминал Сан Саныча с его “хамелеоном”.
Через месяц Федя выкинул печатную машинку в мусорный бак и поклялся никогда больше ничего не писать и не сочинять. Лирический герой лишь желчно рассмеялся, но исчез. Федя остался один со своим горем.
Наденька крутила роман с Виталиком, о чем Феде не преминула сообщить незабвенная Валентина Петровна. Дети его не замечали.
Федя коротал вечера наедине с бутылкой. Иногда приходил Алик. Садился на табурет напротив и молча смотрел: осуждающе и презрительно. Такие вечера были хуже всего.
Близился новый 1994 год.