Archive of Our Own ^beta

Ты говоришь «понятно», когда тебя увольняют из АНБУ после шестнадцати лет верной службы, ты не сопротивляешься, когда тебя заставляют стать наставником генинов.

И только когда ты думаешь, что хуже уже быть не может, к тебе приставляют ученика, которому ты никогда не сможешь посмотреть в глаза.

Если у Третьего и есть проблемы с тем, как ты с ним обращаешься, он этого не показывает.

(Всю жизнь ты избегаешь зеркал, поэтому никто не удивлён, что у тебя не хватает духу встретиться с ним взглядом и сказать, что всё будет хорошо).

Ты обращаешься с ним так же, как с его товарищами по команде, заставляешь его сбавить темп и ждать, а он кипит, потому что вы оба знаете, что он мог бы стать тем самым вундеркиндом, которого люди публично хвалят, а наедине проклинают, если бы ты дал ему шанс.

(Он хочет быть как Итачи, он хочет быть как ты. Он хочет быть на шесть футов под землёй до тридцати).

— Это не то, чего хотел бы твой отец. Он бы не хотел, чтобы ты отказался от своего будущего ради его прошлого, — говоришь ты ему однажды с грубой, неотработанной искренностью, о которой ты и не подозревал.

— Хн, — отвечает он, его красные глаза мерцают так похоже на Итачи, что у тебя болит сердце.

(Итачи, маленький, тринадцатилетний и смертоносный на поле боя, такой самоотверженный и ответственный, всегда бросающийся навстречу опасности, чтобы все остальные были в безопасности).

Когда он поворачивается, чтобы уйти, Саске бросает тебе отрывистый кивок с вновь обретённой жёсткостью, которая, как ты помнишь, появилась примерно в его возрасте, когда официальные визиты высших чинов стали слишком частыми, и ты чувствуешь, что живёшь за счёт одобрения в их глазах.

Когда на следующее утро ты встречаешь своих учеников, ты неискренне улыбаешься и болтаешь без умолку, а он кипит.

Спустя годы он целится в твоё сердце и промахивается, а ты сбиваешь его с ног с большей силой, чем нужно, напоминая себе, что это преступник S-ранга, а не маленький, прыткий мальчишка, о котором ты молился богам, в которых не верил, чтобы он не стал таким.

(Позже, той же ночью, ты видишь его кровь на своих руках, и на этот раз вода не помогает, поэтому ты обращаешься к огню).

Когда ты мысленно возвращаешься к тому дню, ты видишь, как твой непутёвый ученик целится тебе в сердце твоим же чидори, и это так поэтично, что хочется плакать.

(И ты плачешь).

Ты узнаешь правду о резне от монстра, маскирующегося под мертвеца, и немного разочаровываешься, как удивлены этим Наруто и Ямато. После ухода человека в маске ты едва сдерживаешь смех, а они смотрят на тебя встревоженными глазами, словно ожидая, что ты будешь скорбеть о погибшем товарище по команде.

(Итачи всегда был слишком хорош для этого мира, и в самом извращённом смысле ты думаешь, что это к лучшему, что он умер молодым, красивым и богохульным — он всегда был больше легендой, чем человеком).

Ты снова сталкиваешься с ним, и на этот раз он одет в слишком знакомый черно-красный плащ, он весь в крови и ссадинах, а тени под глазами делают его похожим на Итачи в дни его службы в АНБУ. Он видит тебя, и поразительные черты его лица искажаются в уродливом оскале.

Двое из трёх чуунинов, помогающих тебе с В-рангом, сразу же узнают его и бросаются на него, как будто у них есть шанс. Саске убивает девушку взмахом своей катаны, отбрасывает медика к дереву, и окровавленное лезвие оказывается у твоей шеи прежде, чем ты успеваешь раскрыть рот.

— Это именно то, чего хотел бы мой отец, — шипит он, голос дрожит, он хватается за кровоточащий глаз, и уже не в первый раз тебе хочется обнять его и взять на себя всю его боль, потому что, боже, он ещё так молод.

Но ты слышишь слишком знакомый треск, и когда ты оборачиваешься, последний чуунин уже мёртв, а высокий мальчик с оранжевыми волосами, которого ты смутно помнишь как члена команды Саске, шепчет ему что-то на ухо, и твой непутёвый ученик исчезает в ночи.

Ты сжигаешь их трупы, даже если в результате их матери больше никогда не познают покоя. Ты лжёшь в своём отчёте о миссии впервые за два десятилетия.

(Позже той же ночью ты поворачиваешься к фотографии Команды Номер Семь на своём столе, а там стоит Саске — двенадцатилетний и маленький — и хмуро смотрит на тебя. Твои губы кривятся в подобии улыбки, когда ты вспоминаешь, как назвал Третьего слабаком за то, что он не смог убить Орочимару, когда у него был шанс).

Ты понимаешь, что был бы не против умереть от руки Саске, от его острого клинка, от его заимствованных глаз.

Ты говоришь себе, что это потому, что, несмотря ни на что, Саске — не жестокий человек, и он подарит тебе быструю смерть.

(Ты всегда был хорошим лжецом, пока на самом деле им не стал).

А потом, начинается и заканчивается война с глазами цвета крови, и наконец он открывает глаза, видит наследие своего клана таким, какое оно есть на самом деле, и отказывается от своих притязаний на проклятое право первородства. Когда он просыпается, первое, что он видит, это тебя у своей больничной койки, и он смотрит тебе в глаза впервые за много лет и улыбается.

Во время суда над ним ты борешься со старейшинами за его судьбу, но ты знаешь, что независимо от того, что решит совет, с ним все будет в порядке.

Он возвращается и видит его, и твоё сердце болит, поэтому ты делаешь то, что умеешь лучше всего — надеваешь маску и улыбку, не доходящую до твоих глаз.

Они подобны огню и льду, они освещают, как луна, и горят ярко, как солнце, но то, что прибывает — убывает, а луна всегда сияет ярче в компании меньших звёзд.

Он смотрит на тебя непонимающими глазами и дарит одну из своих крошечных полуулыбок, которые делают его таким же молодым, каким он и является, и ты чувствуешь то, чего не чувствовала уже много лет.

И когда длинные тонкие пальцы с лёгкой нерешительностью перебирают твои волосы, ты закрываешь глаза и позволяешь мальчику, который бросил вызов всем трудностям, прижаться мягкими губами к твоей щеке и снова войти в твою жизнь.

(И на этот раз он останется).