Chapter Text
Аэрати остановился у высоких дверей, казалось, вырезанных из цельной глыбы мрамора. Тонкие узоры, покрывавшие всю их поверхность, вились и переплетались между собой, образуя затейливый рисунок из капель, сердец и безликих ангельских фигур. Двери были сомкнуты так плотно, что Аэрати не сразу понял, две у них створки или одна.
Поколебавшись немного, он повернулся к сервитору, встроенному в нишу у дверей. Весь сервитор состоял только из торса и головы с зашитым ртом и рубиновой оптикой вместо глаз. Вокс-решётка располагалась у него на груди.
— Я, эээ, к брату Корбуло, — запинаясь, произнёс Аэрати.
У главы сангвинарного жречества не было громких титулов, и скауту всё ещё было неловко называть самого Корбуло просто «братом».
Сервитор мигнул оптикой и повернул голову неестественным движением, словно механическая кукла.
— Цель визита? — раздался из решётки вокса неожиданно мелодичный голос.
— Капеллан Адоницио… в смысле, он велел мне иди сюда, — окончательно смутившись, пробормотал Аэрати.
Он уставился в пол, чувствуя, как щёки заливает краска. Скорее всего, он не так понял совет капеллана пойти со своими вопросами к брату Корбуло. Нужно было не стесняться и переспросить. Наверняка капеллан хотел сказать «сходи в апотекарион», в том смысле, что проблемы Аэрати крылись не в его душе, а непосредственно в голове.
Сейчас сервитор скажет, что его здесь никто не ждёт, и он спокойно уйдёт… Куда? Наверное, несколькими уровнями ниже, в апотекарион, лечить голову. Интересно, просверлят ему череп?
Аэрати не сразу понял, что стоит перед открытыми дверями — огромные створки разомкнулись и разошлись в стороны совершенно бесшумно. Изнутри пахнуло ароматом лампадных и эфирных масел, дезинфекционного раствора и какой-то незнакомой химии. Сервитор молчал, и Аэрати рассудил, что это, вероятно, приглашение войти.
Его и в самом деле ждали?
Собравшись, он переступил порог и осторожно вдохнул прохладный воздух. Двери так же бесшумно закрылись за ним, отрезая путь к отступлению. Оставалось только двигаться вперёд, и Аэрати пошёл по широкому проходу между стойками с каким-то неведомым ему оборудованием.
Это место не было святилищем или личными покоями, как он ожидал. Это была лаборатория. Однако даже необходимость соблюдать стерильность и температурный режим не превратила лабораторию в безликое помещение, заполненное только функционально необходимыми вещами. Тяга Кровавых Ангелов к красоте проявилась и здесь. Мраморные колонны, явные сёстры дверей, были покрыты такой же резьбой по камню. Покоившийся на них высокий свод украшали фрески. Аэрати взглянул на них, подтверждая свою догадку, и поспешно опустил взгляд, решив, что ходить с запрокинутой головой неприлично.
Он прошёл мимо длинного стола, заставленного пробирками, когда из-за очередной колонны вдруг ударил яркий свет. От неожиданности Аэрати зажмурился, а через мгновение, когда он всё же открыл глаза, в потоке света появилась фигура.
Сангвиний.
У скаута перехватило дыхание. Великий Ангел смотрел на него с лёгкой улыбкой, и от одного этого взгляда хотелось рухнуть на пол, припасть к подолу белоснежного одеяния и рыдать от счастья. Аэрати уже начал опускать на колени, когда шок от первого впечатления прошёл, и он понял, что ошибся.
Сияющие крылья за спиной Ангела были не более чем причудливой игрой света, льющегося из двух окон в конце зала. Золотой нимб над его головой тоже оказался всего лишь бликами на непослушных золотых вихрах, совсем не величественно торчавших во все стороны. Но вот лицо…
Аэрати судорожно сглотнул. Лицо смотревшего на него комодесантника действительно было лицом примарха. Он узнал бы лик Ангела из тысячи.
Ему показалось, что между появлением видения и осознанием прошли часы, быть может, дни, но на самом деле промелькнуло лишь несколько секунд, прежде чем брат Корбуло заговорил.
— Ты, видимо, Аэрати? — спросил он, и голос, который скаут так часто слышал во сне, едва снова не вверг его в экстатический восторг.
— Да… милорд, — с трудом выдавил он, понимая, что непочтительно пялится на главу сангвинарного жречества, но не в силах отвести взгляд.
Ангел, вернее, его двойник, покачал головой.
— Можешь называть меня просто «брат», — разрешил он. — Пожалуйста, расслабься и дыши.
Аэрати только сейчас осознал, что всё это время неосознанно задерживал дыхание. Окончательно смутившись, он выдохнул и наконец смог отвести взгляд, так что уставился в пол.
— Я немного занят, — продолжал брат Корбуло. Аэрати боковым зрением заметил, как он покинул слишком ярко освещённое место и отошёл к массивному каменному столу, заваленному свитками, дата-падами и стопками бумаг. — Так что тебе придётся несколько минут подождать.
— Мне выйти? — растерялся скаут.
— Нет, конечно. Сядь куда-нибудь… Вот сюда.
Аэрати с сомнением посмотрел на изящный высокий табурет на одной ножке, куда ему предложили сесть. На табурете возвышалась стопка книг.
— Переложи их, — махнул рукой верховных сангвинарный жрец, рассеянно подвигая к себе один из свитков. — Можно прямо на пол. Смелее, они не кусаются.
Аэрати со всей возможной осторожностью поднял книги и переложил на пол возле стола. Только теперь он заметил, что это не единственная стопка. Книг в лаборатории тоже было великое множество. Он никогда не видел столько сразу, даже в учебных классах их было меньше.
Он влез на табурет, такой высокий, что ноги не доставали до земли, хотя удобно становились на резную кольцевую опору вокруг ножки. Лаборатория поехала в сторону, и Аэрати от неожиданности вцепился в сиденье. У него ушла секунда на то, чтобы осознать: табурет вращается. Проверяя это, он несколько раз крутанулся вокруг своей оси. Всё вокруг завертелось, словно в полёте с огромной высоты. Ощущение было потрясающее.
— Никогда раньше таких не видел? — послышался из-за спины голос брата Корбуло.
От неожиданности Аэрати едва не свалился с табурета. Он совершенно забыл, где и в чьём обществе находится. Немедленно прилившая к лицу кровь залила краской, кажется, не только щёки, но и уши.
— Извините, — смущённо выдавил он.
— Ничего-ничего, крутись, — великодушно разрешил верховный сангвинарный жрец.
Аэрати развернулся к нему, подозревая какой-то подвох. Но брат Корбуло улыбался, и это немного успокаивало.
Дожидаясь, когда он закончит со своим свитком, Аэрати разглядывал лабораторию, чему очень способствовал крутящийся табурет. Свет проникал под своды через высокие стрельчатые окна, расположенные выше облаков. Вдоль одной из стен тянулся ряд прозрачных шкафов. Над столами, не заваленными книгами, громоздились конструкции из моргающих диодов, трубок и прозрачных резервуаров. Возле одной из колонн возвышался шкаф с рядами клеток, в которых копошились какие-то маленькие белые комочки меха. Аэрати уставился на них во все глаза.
— Это лабораторные мыши, — пояснил брат Корбуло, каким-то образом заметивший его интерес, хотя он даже не оборачивался. — Можешь посмотреть поближе, только не суй пальцы. А то они подумают, что на обед сегодня мясо.
Воспользовавшись приглашением, Аэрати подошёл к клеткам. Крохотные существа не обратили на него никакого внимания, продолжая заниматься своими делами — умываться, перебирать друг другу мех и носиться, как угорелые.
— Они опасны?
— Не опаснее любых других мышей. Но укусить могут.
Аэрати кивнул, не решившись объяснить, что там, откуда он был родом, такие звери не водились.
Брат Корбуло, наконец, закончил со свитками. Он позволил пергаменту вновь свернуться в трубку, перевязал его лентой и отбросил в груду точно таких же.
— Адоницио предупредил меня, что ты придёшь, — сообщил он, поворачиваясь. Аэрати с запозданием понял, что верховный сангвинарный жрец сидел на точно таком же табурете, только ниже. — И что у тебя есть вопросы. Можешь начинать задавать их.
— Ну, я… — растерянно пробормотал Аэрати.
Он не знал, с чего начать, и ласковая улыбка брата Корбуло совершенно не помогала это придумать. Несколько раз он открывал рот, чтобы начать, но слова упорно застревали в горле. Окончательно смутившись, он затравленно оглянулся по сторонам. Но бежать было некуда.
— Не торопись, — посоветовал сангвинарный жрец, поднимаясь с табурета. — Подумай как следует. Никто тебя не гонит. Я уверен, ты не пришёл бы сюда, если бы это не было важно.
Он ненадолго скрылся за колонной, а когда вернулся, то нёс в каждой руке по глубокой чаше, вырезанной из красно-оранжевого камня. Аэрати уловил терпкий аромат подогретого вина.
— Держи, — улыбнулся брат Корбуло, протягивая ему чашу. — По словам Адоницио, ты замучил его расспросами о «красной жажде». Это так?
Аэрати кивнул, осторожно пригубливая тёплое вино. Терпкий запах щекотал ноздри.
— Он… то есть, брат-капеллан Адоницио сказал, что об этом мне следует поговорить с вами.
— В чём-то он, конечно, прав, — согласился верховный сангвинарный жрец, задумчиво взвешивая чашу в руке. — Что ты знаешь?
Аэрати смущённо заглянул в чашу. Оттуда на него уставилось собственное отражение — бледное лицо, обрамлённое отросшими светлыми кудрями.
— То же, что и другие, — осторожно проговорил он. — Генетический изъян, проклятие нашего ордена. Жажда крови, которая становится нестерпимой, и…
Он замолчал, всё так же разглядывая своё отражение в тёмной жидкости.
— В сущности, так и есть, — отозвался брат Корбуло. — Но жажда — не результат деградации геносемени, как некоторые считают. Она существовала с самого основания Девятого легиона. Это часть нашей сути, неотделимая от самой истории ордена. Но это не значит, что мы должны с ней смириться.
Аэрати изумлённо поднял взгляд.
— Ещё Сангвиний искал от неё лекарство — безуспешно, — продолжал брат Корбуло, казалось, увлечённый не меньше скаута. — И наш долг, мой долг, в первую очередь — продолжать эти поиски. Мы не имеем права сдаться. Но пока спасение не найдено, мы можем лишь сделать всё, чтобы уменьшить проявления этой части изъяна. И здесь каждый избирает тот метод борьбы, который ему больше по душе.
Он отсалютовал Аэрати чашей и начал мерить шагами свободное пространство между столами и шкафом с клетками.
— Кто-то выбирает тотальный контроль над эмоциями, взвешивая в бою каждый шаг, убивая ровно столько, сколько необходимо. Кто-то, как братья второй роты, считает, что нужно уступить «жажде» один раз, чтобы знать свои пределы в дальнейшем: если ты побывал за гранью, то знаешь, где она находится, а значит, можешь себя контролировать.
— Этому подвержены все? — услышал Аэрати свой собственный голос.
Брат Корбуло печально развёл руками.
— Увы. «Жажда» всегда идёт за нами попятам. Все мы чувствуем её прикосновение ежесекундно. Прислушайся к себе — она и сейчас с тобой.
Аэрати с сомнением посмотрел на тёмное вино в чаше.
— Кто-то поддаётся ей почти в каждом бою, — продолжал верховный сангвинарный жрец. — А есть и такие, кто не уступил «жажде» ни разу в жизни.
В душе Аэрати вспыхнула надежда.
— Значит, они есть? — быстро переспросил он.
— Есть те, кто не поддавался, — кивнул брат Корбуло. — Но это не значит, что они не чувствовали «жажды». Есть разница между принятием изъяна и потворством ему. Отвергая «жажду», ты добьёшься лишь того, что она будет расти, пока не поглотит тебя целиком. Принимая её, но контролируя, ты превращаешь её в оружие. И ты видел, насколько мощным оружием она может быть.
Аэрати вздрогнул. Он видел. Кошмар этого зрелища, как и того, что ему предшествовало, врезался в его память и застрял там, как железная заноза под ногтем.
— Вы знаете?..
Брат Корбуло подошёл ближе и опустил руку ему на плечо.
— Разумеется, я знаю, — мягко заметил он. — Кампания против тёмных эльдаров в Дэслоус Дип. Твари убили боевого брата и надругались над его трупом. Велико, должно быть, было их изумление, когда вместо того, чтобы деморализовать отряд скаутов, это зрелище превратило их в безжалостных убийц. Весь отряд поддался «жажде», так?
Аэрати покачал головой, продолжая смотреть в чашу.
— Не весь…
Брат Корбуло отпустил его плечо и коснулся пальцами подбородка, вынуждая приподнять голову.
— Ну-ка, взгляни на меня.
Он послушно взглянул в лицо Великого Ангела, хотя это было нелегко. Многие братья Аэрати после инсангвинации стали похожи на Сангвиния, но, как он уже успел заметить, обычно менялись только лица. Глаза оставались прежними.
Однако у Корбуло были глаза Ангела. Аэрати невольно поймал себя на почти еретической мысли, не мог ли Сангвиний тысячелетия назад оставить на Ваале Секундс потомков — не генетических сыновей, а настоящих, которых делают вместе мужчина и женщина. Мысль была глупой — он знал, что подобное невозможно. Астартес стерильны, и уж тем более стерильны были примархи, но вдруг?..
—Так вот оно что… — протянул брат Корбуло, отстраняясь. — Ты каким-то образом сохранил здравый рассудок, когда всё отделение пало в объятия «жажды»?
Аэрати кивнул.
— Мне было страшно, — признался он. — Когда они превратились в чудовищ… Я знаю, космодесантники не должны чувствовать страха. Наверное, у меня какой-то дефект, изъян, страшнее «жажды», но я испугался.
По мере того, как он говорил, странным образом становилось легче. В груди как будто растворялась огромная глыба песчаника.
— А чего ты боялся? — спросил брат Корбуло.
— Мне стало страшно, что мои братья останутся такими навсегда, — выпалил Аэрати.
Несколько томительных мгновений верховный сангвинарный жрец размышлял над его ответом.
— Любопытно... — протянул он наконец. — А что было, когда они пришли в себя?
Аэрати беспомощно развёл руками.
— Они постепенно успокоились, а потом как-то быстро очнулись, все в чужацкой крови, — ответил он севшим голосом. От воспоминаний о перекошенных лицах братьев, срывавшемся с губ зверином рычании, воплях разорванных ксеносов и о бившем в нос запахе крови его передёрнуло. — Они были такими же, как всегда. Они... почти не помнят, что произошло.
Он поднял на брата Корбуло отчаянный взгляд и добавил:
— А я не могу забыть.
От недавнего облегчения не осталось и следа. Ему было мучительно стыдно за всё разом: за собственную слабость, за то, что не смог её скрыть; за своё отличие от братьев-скаутов, которое проявилось так некстати. И за липкий страх, накатывавший волнами от понимания, что он сам мог оказаться там, вместе с остальными безумцами, и поддаться захлестнувшей сознание «жажде» зубами и ногтями разрывая изломанные тела.
Перед глазами замелькали чудовищно перекошенные лица друзей, багрово-красные от прилившей крови. Аэрати вдруг понял, что его бьёт крупная дрожь, и от этого ему захотелось провалиться сквозь пол.
— Я ничем не мог им помочь, — прошептал он, пытаясь сглотнуть подступивший к горлу ком. — Ничем.
На плечо снова легла тяжёлая рука.
— Ты не виноват в этом, — мягко заметил брат Корбуло. — Никто из нас не виноват. Быть может, если бы ты больше знал о «жажде», когда впервые столкнулся с нею, тебе было бы проще принять это...
— Вы расскажете? — вырвалось у Аэрати.
— Конечно, — заверил его сангвинарный жрец. — Только не забывай про вино.
Он действительно забыл о чаше, которую держал в руках, и, вспомнив, поспешно сделал большой глоток. Благодаря теплу толстых каменных стенок, напиток не остывал.
— Обычно «жажда» приходит и уходит, — продолжал брат Корбуло ровным голосом. — Хотя каждый приступ — это шаг к опасному краю, с которого ничего не стоит сорваться, «жажда» редко хватает свою жертву сразу и навсегда. Обычно проходят века, прежде чем подверженный «жажде» брат уступит ей настолько, чтобы утратить контроль над собой. «Чёрная ярость» — совсем другое дело.
Он выпустил плечо Аэрати и отошёл в сторону, задумчиво рассматривая клетки с мышами.
— «Красную жажду» можно контролировать, усмирить, даже почти подавить в себе, — продолжал он. — За тысячелетия выработаны действенные способы её обуздания. А вот «ярость» поражает сразу и навсегда. Это воплощённая боль от смерти Сангвиния, вечная незаживающая рана на душе каждого Кровавого Ангела. Однажды открывшись, она не перестанет кровоточить до самой смерти. Случаев исцеления, или хотя бы ремиссии, в истории ордена не было. Полагаю, об этом тебе рассказывал Адоницио.
Аэрати покачал головой.
— Нет... брат.
Он сделал ещё один глоток вина, ожидая, что сангвинарный жрец продолжил. Но тот молчал, явно ожидая вопросов, и Аэрати, поборов смущение, спросил:
— Вы рассказали про «жажду»... А откуда берётся «ярость»?
Брат Корбуло кивнул, очевидно, довольный своим слушателем. Аэрати перевёл дух.
— Связь Великого Ангела со своим легионом была теснее, чем у любого другого примарха. Он чувствовал смерть каждого из своих сынов, и эта эмпатия была взаимна. Однако то, что было по силам примарху, оказалось для его сынов слишком тяжким бременем. Когда архипредатель нанёс Ангелу смертельный удар, шок от его гибели изменил Кровавых Ангелов навсегда. Если «жажда» — физический недуг, то «ярость» — скорее духовный, и обычно находится в ведении капелланов. Но наши дороги здесь часто пересекаются.
Аэрати вдруг понял, что сжимает руками чашу с вином так сильно, что, не будь она сделана из камня, стенки уже не выдержали бы. Он чувствовал то же, что и тогда, в улье. Бессилие.
Это было глупо, ведь за тысячелетия уже многие умы, с которыми ему было не тягаться, ничего не смогли поделать с проклятием ордена. Он понимал это, но не мог принять. Больше всего на свете ему теперь хотелось стать сангвинарным жрецом, чтобы вместе с братом Корбуло искать спасение от «жажды» и «ярости».
Это тоже было глупо. Надеяться на это — значило считать себя как минимум не менее одарённым, чем братья, а то и более. Сангвинарные жрецы держали в руках жизнь и смерть каждого Кровавого Ангела и всего ордена. Аэрати хорошо понимал, что недостоин такой чести. Ещё вчера его бы даже не посетила мысль, что он может захотеть возвыситься до них.
Сегодняшний разговор всё изменил.
«Если бы только я мог что-то сделать... — почти с отчаянием подумал он. — Если бы я мог хоть как-то помочь...»
— На самом деле, ты можешь помочь, — перебил его размышления голос брата Корбуло, и Аэрати почувствовал, как горят щёки, когда понял, что последние слова он неосознанно произнёс вслух.
— Могу? Как? — переспросил он, полагая, что ослышался.
— Ты можешь помочь мне в исследованиях, — улыбнулся сангвинарный жрец. — Это может показаться мелочью, но каждая, даже незначительная на первый взгляд крупица знаний — маленький шаг, который приближает нас к награде в конце пути.
— Но... — растерялся Аэрати. — Я же... То есть, я очень хочу вам помочь, но я ведь ничего не умею.
Брат Корбуло покачал головой.
— Всё, что тебе понадобится для этого, ты умеешь. Иначе тебя не направили бы на боевое задание.
— Придётся драться?
— Немного. Или много, в зависимости от твоей реакции,— брат Корбуло мимоходом подхватил со стола один из бесчисленных дата-падов и небрежно пролистал его. — Что у тебя должно быть по расписанию в ближайшие несколько часов?
— Сейчас исповедь, потом урок искусства до вечера, — доложил Аэрати.
Глава сангвинарного жречества вдруг оторвался от дата-пада и заговорщицки подмигнул изумлённому скауту.
— Как думаешь, брат Михаэль не очень расстроится, если ты пропустишь занятия?
В памяти Аэрати немедленно всплыл этюдник, однажды брошенный вспыльчивым ветераном в порыве чувств через всё помещение. Этюдник, по счастью, в сложенном состоянии, просвистел над самыми головами спешно пригнувшихся скаутов, врезался уголком в металлическую дверь, пробил внешний слой обшивки и застрял в ней.
Скауты рассудили, что свидетельство такого подвига следует сохранить для будущих поколений — вернее, рассудил Арофан, а остальные с ним согласились. Он же для большей выразительности покрыл торчащий из двери этюдник прозрачным лаком и украсил «произведение искусства» небольшой табличкой, сообщавшей, что сие является инсталляцией под названием «Праведный гнев брата Михаэля». Этюдник оставался на месте и по сей день, хотя ветеран совершенно не оценил его творческого переосмысления — в отличие от капеллана Адоницио, хохотавшего, по его словам, до слёз, которых, правда, из-за его шлема всё равно никто не увидел.
— Думаю, он даже не заметит моего отсутствия, — ответил Аэрати после секундного размышления.
Брат Корбуло рассмеялся. Должно быть, ему был хорошо знаком характер почтенного ветерана.
— Я предупрежу Михаэля, что ты не сможешь явиться на урок, потому что задержишься в апотекарионе для дополнительного обследования, — заверил он. — Тебе нечего стесняться, все братья периодически должны являться на осмотр, тем более скауты.
Аэрати хотел было сказать, что он не стесняется, но смутился и просто кивнул.