Work Text:
Нехорошее предчувствие шевельнулось внутри, когда в дверь вежливо постучали.
Нехорошее предчувствие оправдалось.
— Госпожа Эйлин, — церковник был... бесцветным. Незапоминающееся лицо, увидь в толпе — и тут же забудешь, почти невидимые на лице брови, водянистые глаза. — Церковь нуждается в ваших... навыках.
Эйлин недрогнувшей рукой забрала у церковника плотный желтоватый конверт. Что же такое стряслось, раз в кои-то веки они вспомнили старую традицию?.. Эйлин сломала печать со знаком Церкви и неверяще уставилась в одну-единственную строчку. Имя. Неудивительно, что церковники решили все обставить формально — не каждый раз приходится просить Охотницу на Охотников уничтожить ее единственного ученика и будущего преемника. Она очень внимательно посмотрела на церковника:
— Вы уверены?
— Ваш почтенный ученик в припадке безумия перебил целый патруль, вымостил телами путь через пол-Ярнама и сейчас направляется прямо к Главному Собору. Кто знает, что это чудовище может устроить с тайной кровью?! — клирик нервно поправил шляпу. — Простите. Можете по дороге посмотреть на тела, они... весьма красноречивы.
***
Выслеживать и истреблять Палачей было непросто. Твари, лишенные главаря, разбежались, как крысы, по всему Ярнаму, и отлавливать их зачастую приходилось поодиночке. Впрочем, последнее Ворону было только на руку. А когда луна над городом начала наливаться зловещим багрянцем, он наконец встретил последнего, самого фанатичного последователя Логариуса. Глупец надеялся на приглашение в Кейнхерст, какая наивность! Туда даже он, верный рыцарь Королевы, больше не мог попасть, куда там этому... Палачу.
Кара за глупость и жажду крови настигла, наконец-то, всех.
Но оставалось еще одно, действительно последнее дело — и Ворон вновь нырнул в наливающиеся алым сумраком переулки.
За плечами Палачей всегда стояла Церковь Исцеления. Жадная до власти, лицемерная и безжалостная. Закрывающая глаза на все, если это было выгодно ей.
Пора передать пару «приветов» и попрощаться навсегда.
Не наткнуться в Соборном Округе на церковника? Нонсенс. И сугубо их проблемы. Хоть Ворон и старался действовать аккуратно, лишний раз не очерчивая свой путь брызгами чужой крови, он лучше не оставит свидетелей вовсе, чем весть о его присутствии гарантированно разнесется среди врагов со скоростью полета птицы.
Быстрее. Быстрее. Чтобы оторопели от наглости последнего отродья Кейнхерста.
Здесь, в Главном Соборе, он возьмет виру с Церкви Исцеления и навсегда покинет проклятый город, в котором Кровавого Ворона больше ничто не держит.
Еще несколько трупов — невелик размен. Что значит их кровь, если ее нельзя преподнести Королеве? Ничего. Просто алая жижа, текущая по венам.
А вот эта кровь...
Ворон стоял у главного алтаря, бережно сжимая в ладони красиво ограненный хрустальный фиал и ощущая исходящее от него тепло даже сквозь перчатку. Воистину необыкновенная кровь. Достойная вира.
***
Эйлин сжала губы. Несомненно, ее клинки сегодня искупаются в крови. Но как же так?! Последний рыцарь Кейнхерста был горд. Самонадеян. Порой безрассуден. Но он никогда не был глуп и не позволял даже обычной злости взять над собой верх. Она помнила, как случайно нашла его в переулке — полумертвого, с дырой в боку и... пожалуй, что пожалела. Рыцарь не подвел — выздоровев, он согласился принять вороний плащ и стать Охотником на Охотников ей на смену. Она делилась с ним секретами своего охотничьего мастерства — он уступал ей в скорости и ловкости, но зато был поистине нечеловечески вынослив и живуч, — и он впитывал ее уроки как губка. Она изматывала себя и его сначала тренировками, а потом и охотами. Они рассказывали друг другу про разную кровь. Он говорил о темной, странного оттенка, крови подземных Птумеру, о скверне, которая копится в крови охотников, о бледной до прозрачности крови Сородичей Космоса — редкость даже для Кейнхерста. Она рассказывала о бледной крови клейменых Луной — умалчивая, что сама была такой в прошлом, — о Кровавых Святых, о таинственной Древней Крови, которой вершили кровослужения и которая стала Ярнаму благословением и проклятием. На этом моменте рыцарь всегда кривил перечеркнутые глубоким шрамом губы и ронял короткое, презрительное: «Дилетанты», отказываясь объяснять, что имел в виду. Что уж там — за эти годы она успела привязаться к ученику, может быть даже где-то в глубине души считала его другом, а теперь она идет его убивать. Как многих до него. Как многих после него. Ее гордый талантливый ученик станет просто именем в длинном списке устраненных целей.
Брусчатка узких улочек Соборного Округа стелилась под ноги. Попался и мертвец в одеждах клирика — разрубленный надвое страшным ударом, брызги крови разлетелись неправдоподобно далеко. Эйлин зашагала быстрее — ей не хотелось верить, что ученик вышел на улицы Ярнама убивать.
Ей пришлось поверить — она отлично знала, как выглядят следы от ударов кровопийцы-Чикаге.
Длинную лестницу Главного Собора Эйлин миновала в один миг и ступила под гулкие своды. Тихо лязгнул клинок, разделяясь на два.
Фигура в точно таком же, как у неё, крылатом плаще вздрогнула и обернулась.
***
Ворон спрятал драгоценную склянку за пазуху практически в тот же момент, когда эхо донесло до него звук чужих шагов. Что же, он и не надеялся уйти легко. Однако в следующий миг раздался короткий тихий лязг. Мелодичный, такой ни с чем не перепутать. Особенно если слышал его сотни раз.
Клинок Милосердия, легендарное творение рук Первого Охотника.
Клинок его наставницы.
Под шлемом не видно кривой усмешки. Церковники не дураки, быстро сообразили, кто имеет больше всего шансов остановить проклятое отродье Кейнхерста, слишком хорошо натренированное для обычных охотничьих шавок.
Он развернулся, и Чикаге с тихим, вкрадчивым шелестом покинул ножны. Охотница на Охотников пришла за его жизнью, сомнений нет.
И от этого почему-то стало... обидно?
Ворон помнил, как впервые встретил Эйлин. Королева нуждалась в искуснейших воинах, а он был достаточно молод и подавал большие надежды, поэтому честь искать ученичества у сильнейшей Охотницы Ярнама была оказана ему. Выбор пал на Эйлин по нескольким причинам: она обладала навыками, в разы превосходящими прочих вкусивших Древней крови, она не сходила с ума от своего непростого долга и, наконец, она была главой и единственным членом своей собственной фракции, не смотрящей слепо в рот Церкви.
По крайней мере, он так тогда думал.
Ведь неудачно подставившегося кейнхерстского рыцаря она выходила. Не посмотрела ни на черные, нечеловечьи глаза, ни на серебро волос, ни на жадный кровавый клинок. А потом сама — сама! — предложила стать ее учеником. Какой дурак упустит такой плывущий прямо в руки шанс?
Ворон никогда не жалел, что согласился на эту миссию. Эйлин учила на совесть, гоняла до изнеможения, тренировала до вросших в кости и жилы рефлексов. И ей было неважно, куда отлучается ученик, набиравший в специально заготовленные склянки кровь погибших от их рук охотников. Ее не волновали отношения Кейнхерста и Церкви Исцеления. Она готовила себе смену — со всей самоотдачей, с вызывающей искреннее уважение последовательностью. Не унижая — но и не позволяя возгордиться. Не дрессируя — но заставляя рыцаря Королевы соблюдать железную дисциплину. Тела, разума, духа.
Он много взял у Эйлин. Даже иногда казалось — слишком много. Ворон продолжал приносить кровь в Кейнхерст, преклонял колени перед своей Королевой — но и в старом доме на окраине Ярнама его ждали простая, но крепкая кровать на верхнем этаже и тепло очага. И новый урок искусства Охотников на Охотников.
Впрочем, Эйлин продолжала его учить даже сейчас. Самим своим приближением, неотвратимостью смертельной схватки.
Потому что иначе откуда эта почти злорадная, гадкая мысль: «Предала...»?
Под шлемом не видно презрительно изогнутых губ со старым шрамом поперек. Под шлемом не видно горящих глухой злобой и разочарованием черных глаз.
И говорить нечего. Сегодня все решит оружие.
Навсегда.
***
«Все-таки обезумел», — горько подумала Эйлин, когда теперь уже бывший ученик молча обнажил оружие и бросился на нее.
Если бы он сказал хоть слово.
Если бы он хоть на миг заколебался.
Если бы подал хоть какой-то знак, что он еще в своем уме, видят Великие, она бы отпустила его и позволила уйти! Пусть бы он был вдалеке от Ярнама, но живым.
Увы.
Звон стали взлетел под своды Собора, множась гулким эхом.
Эйлин насторожилась. Ученик дрался яростно, но... Это была не слепая ярость зверя, но боевой пыл человека. Он не нападал бездумно и бессмысленно — уворачивался, парировал атаки, несколько раз почти достал ее выстрелом. Одними рефлексами тренированного тела объяснить это невозможно — за его движениями стоял все тот же холодный отточенный разум, что и раньше. Но почему он тогда даже не попытался объясниться? Почему напал? Эйлин ударила с обеих рук, вынуждая Ворона отпрыгнуть.
Дыхание у нее уже начало сбиваться — возраст давал о себе знать. Пора заканчивать со своим печальным долгом — она уже не девушка кружиться в смертоносной схватке-пляске Охотников долго.
Зверь или нет, но ее обезумевший ученик сейчас на своей шкуре узнает, как умирали лучшие из лучших Охотников Церкви. Он уйдет честно и ярко — в бою, а не гниющей тварью, окончательно растерявшей остатки разума.
***
Эйлин всегда была страшным противником. На тренировках Ворон брал своей выносливостью, но в опыте, навыках — уступал неизменно. Из десяти учебных схваток на холодном оружии он выходил победителем от силы в половине. И это в конце, перед прогрохотавшей на весь Ярнам вести о разорении Кейнхерста, после которой Ворон не вернулся в дом наставницы, впервые надев вороний плащ как одиночка.
Он не раз видел Охотницу на Охотников в реальном бою. Не раз оценивал ее смертоносное изящество. Но одно дело наблюдать и совершенно иное — самому теперь сражаться в полную силу. Без опаски случайно поранить, ведь Чикаге всегда жаден до крови.
Насмерть. Без вариантов. Без колебаний.
Только один покинет этот Собор сегодня, под светом безумной Кровавой Луны.
Охотница на Охотников усилила натиск. Жестокий, беспощадный, такой непохожий — и одновременно пронзительно похожий на их тренировки. Это означало — она собиралась закончить бой. Поставить точку, но на этот раз — его кровью.
И она могла это сделать, ведь Ворон тоже устал — эта ночь для него была длинна и богата на схватки. Но...
Злоба взбурлила ярче, подпитанная ядовитым разочарованием, что копилось с каждым столкновением стали о сталь, с каждым прогрохотавшим под высокими сводами выстрелом.
Проиграть ей? Сейчас? Так... позорно и глупо, в самом сердце Церкви Исцеления?
Пузырек мглы оцепенения скользнул в ладонь быстро и привычно.
Ворон пережил многих и выживет снова — любой ценой.
Ведь нет нужды оказывать честь предателям.
Нет нужды...
Эйлин застыла лишь на пару мгновений, не успев отпрянуть от сероватого облачка — и этого хватило, чтобы багряное лезвие Чикаге нашло ее бок, распоров черную ткань и впившись в плоть почти без сопротивления.
Теперь все кончено.
Ворон неторопливо довел удар, стряхивая редкие алые капли, и выпрямился. А Охотница на Охотников, пошатнувшись, медленно осела на пол, зажимая бок.
— Что, ученичок, не гнушаешься ничем, лишь бы покончить со старой вороной? — презрительно прохрипела она, поднимая пистолет.
Он метнулся вперед — и Эйлин зашипела от удара, выбившего из ладони ее последний шанс на реванш.
— Для вороны, предавшей собственные принципы и ставшей верной собачкой Церкви — в самый раз, — медленно проговорил Ворон, наклонившись почти вплотную к маске-клюву и уперев острие Чикаге в тяжело вздымающуюся грудь. И в его голосе прорвалась-таки та горечь, что упрямо горела в душе под душным слоем озлобленности. Горечь неприятия происходящего.
Все же, несмотря ни на что, Ворон не хотел такого итога для своей наставницы.
***
— Так, значит, ты в своем уме... — выдохнула Эйлин. Волной накатило облегчение — все-таки она была права. Все-таки ученик не сошел с ума. Эйлин фыркнула, перевела дух и искренне, от души рассмеялась. Рана тут же дала о себе знать, и Эйлин согнулась в кашле. Во рту стало противно солоно. Плохо, значит удар Чикаге повредил легкое. Но какое это уже имеет значение? Она стащила с головы клювастую маску и подняла глаза. — Что, ученик, старую ворону провели как наивного птенчика...
Эйлин сплюнула кровью. Ворон замер в растерянности, до скрипа перчаток сжимая пальцы на рукояти клинка. Словно не держал меч, а держался за него, как утопающий за спасительный обломок. Молчал. Спорить не пытался.
— Ко мне явился клирик со всем почтением и принес конверт с твоим именем, — Эйлин растянулась на спине, в голове уже нехорошо мутилось от кровопотери, подступил озноб. — Я не верила. Потом, пока шла сюда — видела трупы... Тут бы кому угодно пришлось поверить. А права-то я была, ты в порядке. Дурень. Твою охоту на Палачей я прикрывала — понимала, почему и за что, но этих юных дурачков зачем убил? Не они отдавали тот приказ, не они его выполняли. Это просто наивные идеалисты, которые хотели спасти свой город... Я тоже такой когда-то была. А они — те, кто и вправду виновен, — получили чудесный повод от тебя избавиться, причем моими руками, — Эйлин закрыла глаза. Голова кружилась, и ей начало казаться, что она плывет на лодке, мягко покачивающейся на волнах. — Ученик... Уходи. Уходи прочь из Ярнама, пока у тебя еще есть время. Здесь тебя в покое не оставят, а на новом месте сможешь начать новую жизнь. У тебя ясная голова, острый ум, отличное образование, из тебя равно выйдет и прекрасный воин, и великолепный ученый. Не погибни здесь зазря.
***
Когда Эйлин рассмеялась, Ворон едва успел отвести хищное лезвие Чикаге от ее груди. Не такой реакции он ожидал... совершенно не такой.
Не предавала.
Он смотрел на глотающую собственную кровь наставницу и с позорно обессиливающим облегчением понимал — она его не предавала. Все это время. Даже сейчас, только что...
Церковь здорово сыграла на их характерах. Знала, что оба Охотника на Охотников не любили лишней болтовни.
Только одного не учли.
Ворон не стал добивать сразу — а Эйлин не стала молчать.
И ещё он — все еще ее ученик. А ученику недостойно бросать учителя на произвол судьбы.
Наполненный шприц впился Эйлин в бедро.
— Я не погибну. И ты не погибнешь.
Отрава и спасение, Древняя кровь вошла в тело Эйлин, начиная свою работу. Ворон спрятал шприц в подсумок и сходил за оружием наставницы, вкладывая его ей в руки.
— Покажи им, что жива. Я останусь здесь — умер от твоей руки. Когда кровь затянет твои раны — возвращайся. Тебе тоже больше нечего здесь делать.
Жаль, под забралом не видно довольной усмешки и смягчившегося взгляда.
Который вскоре налился злым, мстительным весельем. Церковь хотела избавиться от одного Охотника на Охотников? Она лишится обоих! Двойная вира, неплохо...
***
— Нечего, — кивнула Эйлин, подбирая маску, и весело усмехнулась. — Может, я и глупая старая ворона, только вот не люблю, когда меня пытаются использовать втемную... Так, ученик, не побрезгуй, ложись в лужу крови. Одному моему слову могут и не поверить. Да что ты как на перине разлегся?! Дай, сама уложу.
Придав ученику позу одновременно удобную и похожую хотя бы издалека на нелепо рухнувшего мертвеца, Эйлин удовлетворенно кивнула и нарочито тяжело зашаркала к выходу из Собора. Кровавая луна недобро светила на улицы, ударяла в голову, но Церковь наблюдала. Эйлин заметила двоих на крышах, одного на дальней башенке и пару на улице. Так, ясно, придется бежать через черный ход.
Неприметный клирик соткался из пустоты.
— Госпожа Эйлин?..
— Мой долг исполнен, — голосом, полным тяжелой усталости, отозвалась она. — Переведу дух немного и отправлюсь погребать...
— Мы могли бы...
— Уважаемый, — ледяным тоном перебила Эйлин. — Пусть обезумевший и мертвый, он все еще мой ученик и хоронить я его буду как подобает хоронить павшего Охотника на Охотников. Я — его последний близкий человек, и мой долг — отдать ему последние почести. Надеюсь, я выразилась понятно?
— Предельно... — клирик заглянул-таки в ворота Собора, смерил взглядом неподвижно лежащего Ворона и кивнул. — Мы дадим вам время проститься и неделю отпуска. Проведите его как вам угодно и возвращайтесь. Вас устроит?
— Устроит. Уходите.
Клирик снова кивнул и направился вниз, на улицы Соборного Округа. Эйлин под маской расплылась в торжествующей ухмылке. Все-таки поверил. Заподозрил бы обман — наверняка бы потребовал пальнуть в «труп» контрольно или прислал бы носильщиков-соглядатаев.
Она все тем же тяжелым, медленным шагом направилась в Собор и опустилась на пол рядом с учеником.
— Сработало, — вполголоса сказала она. — Уходим через черный ход, у главного толпа шпионов, а нам не нужно лишнее внимание.
***
Ворон беззвучно сел одним текучим движением, после чего кивнул и немного брезгливо повел плечами — пусть для дела, но стирать одежду потом будет ой как непросто, даром что черное все. А перчатки и поножи чистить...
Когда они выбрались из негостеприимных стен Собора, он чуть тряхнул головой, смаргивая плач Кровавой Луны, и коротко обозначил цель:
— Нам в Хемвик.
Единственное место, куда почти не ходили Охотники — никому не хотелось связываться с тамошними ведьмами и их отродьями. А еще именно там Ярнам вплотную примыкал к огромному холодному озеру, на котором некогда стоял гордый замок кровавой аристократии.
— Госпожа Эйлин, как вы смотрите на прогулку по озеру под полной луной? — великосветским тоном поинтересовался Ворон, вытаскивая из густого кустарника крепкую лодку, ценой пары склянок собственной крови и настойчивых уговоров выменянной у местных.
— Почему бы, как говорится, и да? — Эйлин тоже налегла на лодку, помогая ученику столкнуть ее в воду.
Кровавая Луна, тяжело висевшая, казалось, прямо над головами, постепенно выцветала, отдалялась, утихала — и вот весла расплескали уже привычную, обыкновенную серебряную дорожку на озерной глади. Ворон не смог сдержаться — повернулся в сторону, откуда, как ему на миг показалось, пахнуло морозным ветром. В сторону, где его память хранила образ величественного замка среди мерцающей под лунным светом воды. Замка, в котором навеки осталась его Королева.
Ворон позволил себе положить весла на борт и замереть на долгую минуту, безмолвно прощаясь. Он знал — наставница поймет.
До противоположного берега осталась половина пути.
***
— Мы с тобой — два авантюриста, — заметила Эйлин, полируя кинжалы мягкой тряпочкой. — Казалось бы, сбежали из кровавого Ярнама — окунуться бы в мирную жизнь, начать заниматься какой-нибудь спокойной профессией... А нам все неймется.
— Зато не скучно, — отозвался Ворон. Он вольготно развалился прямо на траве, уставившись нечеловечьими черными глазами в небо. — И от Охоты не сбежишь... Как быстро ни беги — она будет сидеть у тебя на плечах и держать когтями за горло. Однажды Охотник — навсегда Охотник.
— И то верно... напарник, — Эйлин развалилась рядом с Вороном и тоже уставилась в небо.