Work Text:
Саймон Гласс не считает себя святым. Он точно им не был и никогда не будет. Его шкаф не ломится от скелетов, как шкаф того же Брайта. Но свободного места там не так уж и много. Саймона это устраивает. Дверцы пока закрываются без усилий.
Саймон Гласс никогда не сможет замолить те грехи, что у него есть. Впрочем, это его тоже устраивает. Одно из достоинств работы психологом – возможность провести самоанализ. Саймон его провёл. И пришёл к выводу, что надо идти дальше, не закапываясь в сожалениях.
Саймон Гласс, может и не святой, но он хороший психолог. И прекрасно знает, что для работы Организации нужны относительно стабильные люди. И такие же стабильные объекты. Те, которые возможно привести в стабильность, конечно.
Вот поэтому его отдел существует. Вот поэтому он нужен Организации. Пока.
Саймон Гласс знает, что срок его ограничен. И не факт, что он покинет Фонд в здравой памяти. Скорее всего в закрытом цинковом гробу. Это его тоже устраивает.
Самоанализ – хорошая вещь.
Саймон Гласс знает, что почти все его коллеги сломлены или надломлены суровой жизнью. Он честно старается им помочь, надеясь малодушно, что на Божьем суде ему это зачтётся.
Проповеди, которые он слушал в церкви, куда водила его набожная мать, не прошли даром. Саймону долгие годы снился адский котёл. А потом Саймон понял, что ад пуст. Что говорить, если сам Сатана работает в Фонде, каждый раз жутко улыбаясь при встрече и бренча что-то на укулеле?
Однако он всё ещё пытается помогать. Хотя бы себе.
Саймон Гласс всегда обходителен с каждым. Жизнь и Организация и так проходится по сотрудникам катком. Зачем же добавлять ещё соли в раны?
Однако у Саймона Гласса есть слабость. Приятная, но слабость, пусть он и не хочет её таковой признавать.
Саймон Гласс влюблён. Влюблён безумно сильно. До слёз.
А любовь его безответная, больная, односторонняя.
Такая же безумная, как тот, в кого он влюблён.
Гроза всея Фонда. Тот, чье имя боятся поминать всуе. Король.
Бенджамин Кондраки.
Психопат, да и к тому же эгоист с паранойей, острыми психозами и абсолютной социопатией. Он не то, что коллег, даже своих друзей ни во что не ставит, пока от них нет пользы и выгоды.
Ему и на Гласса плевать с высокой колокольни. Как говорится, благодари лучше, что не пристрелил или не прирезал.
А Саймон Гласс всё равно его любит.
Терпит скотское отношение к себе. Терпит жуткие рассказы, полные горделивости и самодовольства, о том, как Кондраки кого-то убил за сущий пустяк или вообще без причины. Терпит пепел, ссыпаемый из сигарет на психологические тесты. Терпит всё тот же сигаретный дым в лицо. Он всё терпит.
Лишь бы снова увидеть.
Хоть так, когда их разделяет письменный стол.
Саймон Гласс вообще живёт этими короткими встречами. В коридоре ли, на совещаниях, на психологических тестах, на экспериментах.
Просто видеть ему достаточно. Видеть, что ещё живой, что всё также орёт на сотрудников с нулевым уровнем допуска, когда они делают ошибки в документах, видеть, что он ещё здесь.
И Саймону хватает.
От этих встреч чудовища, рвущие когтями его душу, сыто утихают.
На время.
А потом опять сначала.
Всё-таки от нездоровой любви никакой самоанализ не помогает. И от боли тоже.
Один раз они случайно соприкоснулись руками, когда Саймон передавал папку с документами.
Кондраки отдернул свою руку, словно от прокажённого, забрав злополучные документы, и посмотрел на Гласса так, словно тот был лишь грязью на полу.
Раздражающей и бесполезной.
И этот взгляд был как нож по сердцу. Как ржавый гвоздь в плоть. Как раскаленный металл в глотку.
Больно.
До крика.
Но Саймон смолчал.
Ровным и теплым голосом пожелал хорошего дня и ушёл.
Что там было о пользе самоанализа?
Или это Саймон неправильный. Вместе с любовью своей.
Наверное, всё-таки дело в нём.
Потому что как можно любить того, кто либо совсем не обращает на тебя внимание, либо смотрит, как на нечто мелкое и бесполезное, словно насекомое какое?
Хотя нет.
Насекомых Бенджамин Кондраки любит всё-таки куда больше, чем людей.
А Саймон Гласс любит его. Всей своей душой любит. Даже специально завышает результаты экспертизы. Чтобы не устранили.
Саймон Гласс не хвастается своими делами. Особенно такими. Потому что он занижает результаты другому. Тому, кто здоровее ментально. Потому что Фонд требует кровавую жатву. И приходится выбирать.
Саймон Гласс молится бессонными ночами о прощении. Но, скорее всего, молитвы его останутся без ответа.
Нет прощения ему за дела его.
И не будет.
Саймона Гласса это устраивает.
Наверное.
Самоанализ? Пока работает.
Гром грянет в тот день, когда по Зоне начнут разноситься сначала неуверенные, а потом явные шепотки о том, что Король-то умер.
Саймон Гласс не поверит.
Какая чушь. Не может быть. Не может. Не может?
Но строчка в личном деле не соврёт.
"Покончил жизнь самоубийством".
Какая фальшь.
Кондраки бы никогда не ушёл сам. Не мог он. Уж Саймон Гласс точно это знал. Психологические тесты не врут.
Саймон Гласс той же ночью будет сдавленно выть в своей комнате. Выть, словно больная псина.
Которой он и являлся.
Саймон Гласс будет царапать свою грудь в тщетных попытках выцарапать оттуда сердце. Истекающее кровью, разбитое на миллиард осколков, гниющее заживо, горящее заживо, сердце.
Саймон Гласс скинет со своего письменного стола всё, разобьёт зеркало. Чтобы было как уничтоженное сердце. В осколки. В труху.
А на утро Саймон Гласс будет улыбаться, как ни в чём не бывало, отшучиваться, что воспаленные глаза у него из-за ночной работы, и жизнь пойдёт своим чередом.
И только Саймон Гласс будет знать, как натянуты все его улыбки, как болит растерзанная душа, и что никакого своего череда нет.
Чёртов самоанализ.