Work Text:
Итэр с нетерпением ждёт День Влюбленных.
Он знает — Люмин придет под утро, овеянная светом и теплом, перешагнет порог комнаты и улыбнется ему, как всегда улыбалась.
Итэр влюблен в эту её "я-всегда-рядом" улыбку, в неровно обкорнанные пряди — они срезали их так, чтобы прически совпадали, как в паззле, — в битые крошки янтаря во взгляде.
Итэр пьет горькую настойку на травах, заедает сладким шоколадом — сегодня можно! — и преданно ждёт.
*
Чжунли привычно скрещивает руки за спиной, степенно шагает по выложенной камнем дорожке. Погода не радует — серо и слякотно, носки обычно до блеска начищенных ботинок побелели от разводов соляного налета, припали пылью.
Иронично.
В руках у него скромный букет глазурных лилий, а за спиной — навязчивый провожатый, которого никто не звал, но и прогонять не стали.
Чайлд сам не знает, зачем идёт следом, в серой картинке сегодняшнего дня он — яркое неуместное пятно.
Возможно именно для этого он тут и есть, чтобы в жизни у Чжунли в кои-то веки было хоть что-нибудь яркое.
Чжунли не против.
*
— Тебе было не обязательно приходить, — Дилюк скорее угадывает, чем в самом деле слышит шаги.
Кайя умеет красться по мягкой траве, будто скользит по потокам лей-линий, невидимый и неузнанный, но перед Дилюком ему не нужно и не хочется скрываться.
Не сегодня.
— Знаю, — непринуждённое, почти беззаботное и фальшивое на половинку от хроматического тона между "не хочу быть один" и "не хочу, чтобы ты был один". Кайя не бард, он бренчит по струнам нервов вслепую, не надеясь взять верный аккорд.
Но это лучше, чем тишина.
Они уже своё намолчались.
*
В Инадзуме опять гроза. Кадзуха отпрашивается у Бэйдоу сойти на берег — всё равно Алькор простоит пришвартованным ещё минимум три дня, пока не утихнет шторм.
Шторм не утихнет на самом деле ещё пять и Кадзуха немного завидует их архонту, предполагая причины.
И всё же — рад.
В тихом ущелье, куда не дотягиваются молнии, нет никого, кроме эха былой славы.
Белая кошка тычется в подставленную ладонь, сосредоточенно обнюхивает в поисках лакомства и разочарованно шевелит усами, не находя его.
Наверняка она считает Кадзуху жадиной и предателем.
Он себя таковым тоже считает, где-то в глубине души, и всё же приходит.
*
Бело-голубые цветы опускаются на широкую плиту со стертыми надписями на языке, которым больше никто не пользуется.
У Богини Пыли нет усыпальницы, но есть память о ней, и та меркнет день за днём, стирается ветром из самых крепких скал.
Близ дальних виноградников в тени деревьев притаилась памятная табличка. Рядом стоит наполненный вином кубок и вьются кристальные бабочки.
Рукоять воткнутого в землю клинка холодит ладонь.
Люмин нет уже около тысячи лет.
Она не придет.