Work Text:
Колесо велосипеда тяжело перевалилось через комья земли. Сашка привычно чертыхнулся, как всегда на съезде с асфальта на грунтовку. Следом он вляпался в лужу. Так и не высохла после утреннего дождя, только грязнее стала за прошедший день — и мокрые земляные брызги осели на велосипедной раме. Следующую чавкающую тёмную лужу Сашка попытался объехать, но не рассчитал время. Руль прыгнул в руках, и Сашка почти полетел в траву.
Он матернулся себе под нос. Вокруг стояла блаженная ночная тишина. Никто не мог спалить, что Сашка матерится: никого вокруг не было. Только погасшие на ночь дачные домики, около одного из которых он и остановился. Замызганная табличка на калитке сообщала, что фамилия хозяев начинается на Р; дальше можно было разглядеть, что букв в фамилии не так уж и много, последняя вроде бы В — да и всё на том, остальное съели пыль и ржавчина.
Сашка спешился, прищурился на окошки и сложил пальцы в прямоугольник. Типа расстояние отмеривал, прицеливался. Не сводя глаз с дома, он опустился на корточки и пошарил по грунтовке, по траве рядом. Комья суховатой земли сразу рассыпались у него в руках, в лужу за липкими лезть не хотелось.
За камешки Кондратий в прошлый раз отвесил леща. Ну, с другой стороны, Сашка и сам был не дурак дать ему сдачи, так что подумаешь.
Первая попытка — недолёт. Вторая — в деревянную облицовку. Сашка сплюнул на грунтовку, потёр ладони и опять прищурился. Меткость у него по жизни была недурная, в тире выбивал цель хорошо, да и белые ночи июньские помогали. В темноте кидаться Кондратию в окно было куда сложнее.
С четвёртого раза Сашка попал и на радостях едва не снёс велосипед. За окном задвигалась тень. Хотелось верить, что он ничего не спутал и не пытался сейчас вызвать на ночные покатушки рылеевскую бабку. Окно открылось со скрипучим щелчком, и у Сашки так же щёлкнуло от страха сердце.
Кондратий свесился из окна в пижаме — рукава ему были слишком коротки и, кажется, на пупке тоже всё задиралось — и пригрозил Сашке кулаком. Сашка бросил в него ещё камешек, нарочно слабенько. Чтобы было видно, но точно не долетел. Кондратий кивнул и захлопнул ставни.
Один раз он пытался спрыгнуть к Сашке прям со своего второго этажа, и потом всё лето таскался на костылях вместо велика.
Через несколько минут калитка отворилась, Кондратий — уже не в пижаме — выкатил велосипед и немедленно попытался переехать Сашкины ноги.
— Ты придурок? — спросил он, и Сашка фыркнул. — Меня убьют, если окно треснет.
— Не треснет, — беспечно пожал плечами Сашка. Кондратий пробормотал что-то вроде “Морда у тебя сейчас треснет”, но в драку не полез. Он оседлал велик, толкнул подножку и рванул вперёд. Сашка подскочил, как ужаленный, и погнал за ним.
Кто спустится до речки вторым, тот лох.
Сашка с Кондратием так катались едва не каждый день; до речки, и до холма, и до леса — а потом обратно, в лесу особо не наездишься. Сейчас и светло было едва ли не как днём. Ночь не успела настать, а уже начинала брезжить заря. Если вдуматься: почти ничем не отличалась эта гонка от дневной, легальной. Сашка вырвался вперёд, чуть не влетел в корягу (как-то нынче не везло ему), и Кондратий умудрился всё-таки победить.
— Лохудра, — поприветствовал он Сашку из травы. Это они всегда так делали: доезжали до берега так, что ветер в ушах свистел, а там шлёпались на траву и отлёживались. Сашка, запыхавшись, слез с велика и даже не ответил.
Самым приятным было то, что никто не знал, как они катаются по ночам. Или просто шляются. Или иногда купались даже, только сейчас ещё вода была холодная. Ночь — непривычно тёплая для Ленобласти, особенно после пары дождливых дней и утреннего ливня. А вода не прогрелась.
Ничего не знала ни бабушка Кондратия — спала без задних ног. Ни Сашкина семья — и про своих ему даже приятнее было, что ни о чём не подозревают все братья и сёстры, нежели родители. Спрятаться от родителей особой ловкости как будто не требовало, а вот кто-то из ватаги могли и отследить.
— Держи.
Сашка плюхнулся с Кондратием рядом и вытащил из кармана маленький серый плеер с запутавшимися наушниками. Распутывать взялся Кондратий: с Сашки плеер, с него ручной труд, всё по-честному. Плеер на самом деле подарили Коле на зачисление в аспирантуру, но Коля музыку как-то не особо любил, так что и не замечал обычно, когда Сашка его тырил. Ему музыка нравилась: там были тексты. Слова и рифмы. Они с Кондратием почему-то оба такие выросли, что любили слова вообще — а ритмованные или рифмованные особенно.
Возможно, если Колю нормально попросить, он бы и так плеер отдал, насовсем, но Сашка был бунтарь и просить не любил.
В его правое ухо Кондратий всунул наушник. Сашка кивнул и нажал на плей. Его тёзка Саша Васильев продолжил песню, прерванную на середине — сегодня? вчера? неделю назад? Сашка вроде последние дни плеер не брал, но мало ли кто ещё мог брать.
Крохотный экранчик высветил кракозябру названия файла. Коле было лень нормально прописывать теги в скачанных с зайцев мп3шках, Сашка плевал на это из чувства меломанского достоинства (что я, так не узнаю все песни?), а Миша постоянно порывался упорядочить — но мама не позволяла ему столько сидеть за компом.
— Мы сидели и курили, — негромко повторил Кондратий вслед за песней. — Начинался новый день.
Новый день начинался, вырастая из так и не наступившей по-нормальному ночи предыдущего дня.
Они лежали и слушали всё подряд, в основном молча. Сашка несколько раз зевнул, но спать себе запрещал. Это был его лучший июнь, его последний такой июнь — он очень хорошо прочувствовал в прошлом году, когда были экзамены, что июнь десятого класса будет лучший и последний. В прошлом году сдавали экзамены, в следующем году будет ещё больше экзаменов, и потом в июле ещё придётся метаться как ошпаренному с аттестатом по разным корпусам разных универов. И вот они с Кондратием куда-то поступят, а потом каждое лето первый месяц будут сдавать экзамены.
Сашка даже не выбирал пока, какие предметы сдавать. Сашка вообще не хотел об этом думать. Если бы Сашка мог выбирать на самом деле, вот прям по воле сердца, он бы выбрал не сдавать ничего.
У них с Кондратием постоянно были всякие идеи — то давай группу соберём, то давай революционно-эротическую газету откроем, то давай стихи в ЖЖ писать и тысячниками станем. В реальности, правда, всё пока ограничивалось тем, что Кондратий написал два четырёхстишия про упячку и училку (с матом).
Дурацкие экзамены. Каждый июньский день этого года Сашка радовался, что они оба ничего не сдают.
— Слышь, — начал он и остановился. Кондратий ничего не сказал, только посопел в ответ. Ну не уснул же? Сашка скрестил руки на груди, закинул ногу на ногу и очень небрежно спросил:
— А ты вообще… Короче, скажи, ты целовался?
Молчание. Сашка ладонью чувствовал, как сердце всё ускоряется и ускоряется, и старательно уговаривал себя нихера не волноваться про ответ.
Если уснул, то ну и хрен с ним. А если скажет да, то тем более хрен с ним. А если…
Кондратий двинул его локтём под рёбра так, что из глаз чуть звёзды не брызнули. Те самые, которые на светлом небе сейчас было не разглядеть.
— Охерел? — простонал Сашка, схватившись за бок.
— А тебе какая разница?
— Да просто.
— Ну а раз просто, то и не лезь.
— Я и не лезу.
— И не лезь.
В наушниках грохнул Раммштайн. Кажется, это был вклад Лены в заполнение гигабайта памяти в Колином плеере.
— Ну нет, — наконец сказал Кондратий нехотя, когда Тиль Линдеманн допел (если это можно было так назвать). Сашка выпал из дрёмы.
— Чего — нет?
— Что слышал. Ну, ты спросил, я ответил. Всё, отстань.
— Я тоже нет, — сказал Сашка.
У него намокла спина от росы, и на жопе наверняка тоже расплывалось огромное влажное пятно, и ещё хорошо если трава не покрасила шорты. Земляные пятна точно останутся. Кондратий зевнул очень шумно и очень широко, даже не попытавшись прикрыть пасть рукой. Кого стесняться-то ему было. Сашка попытался посчитать, который сейчас час и сколько ещё они могут здесь проторчать. У него часов не было, в плеере часы сбились уже давно, и всем было лень настроить их обратно.
Зато у Кондратия на запястье были старые часы на кожаном чёрном ремешке. Носил он их примерно затем же, зачем вписывал в дневник летнего чтения книги про кельтские обычаи и боевую организацию эсеров — выёбывался.
Сашка нащупал его руку рядом, поднёс к глазам. Секундная стрелка медленно ползла по циферблату.
— Ты чё? — спросил Кондратий и выставил средний палец.
— Три часа, — ответил Сашка. Разжав хватку на запястье Кондратия, он обхватил кулаком тот средний палец и выгнул назад, побольнее. Отложенная месть за то, как Кондратий заехал по рёбрам, пусть не ворчит.
Времени ещё хватало. На всё, что они могли бы захотеть сделать. Бабушка Кондратия обычно начинала вставать к шести, но к нему в комнату заглядывала и того позже. У Сашки все поднимались вразнобой, да ещё и отец работал посменно. Иногда вот часа в три и возвращался. Зато детей было столько, что Сашку просто не могли хватиться слишком быстро.
У Сашки из уха вывалился наушник, и теперь музыка играла куда-то ему в волосы, разметавшиеся по влажной траве.
— А давай попробуем, — сказал Кондратий первым, и Сашкино сердце возликовало. Не от самой идеи — он сам её думал который день, а от того, что Кондратий первым сказал это вслух, Сашке не пришлось говорить самому. Он, конечно, подлил масла в огонь тем, что задал тот самый вопрос, но всё равно. Всё равно Кондратий предложил первым.
Небось тоже не сейчас додумался.
— Потренироваться, — сказал Сашка, соглашаясь.
— Ага.
— Давай.
Кондратий приподнялся на локтях, перекатился вбок — и навис над Сашкой. Близко-близко, все прыщи видно. И светленькую, рыжеватую щетину над верхней губой было видно. И ресницы Сашка мог сейчас пересчитать. А ещё у него глаза были какие-то… крапчатые. Вроде обычные карие, но когда так близко присмотришься — то с золотинками, что ли. Или у Сашки с недосыпа крыша поехала.
— Ну и что делать? — неуверенно спросил Кондратий, опираясь на локти по обеим сторонам от Сашкиного лица.
— Да чего-нибудь, — нетерпеливо ответил Сашка и попытался руками схватить его за ворот засаленной футболки, чтоб притянуть на себя.
Кондратий увернулся, дёрнул шеей вбок, потом наклонился обратно. Он смотрел внимательно, будто примеривался, куда Сашку будет сподручнее целовать. Как будто, блин, собирался приложиться губами об его щёку или лоб — и всё тут. Совсем струсил, что ли?
— Давай уже, — прошипел Сашка. Он ткнул Кондратия в спину, тот выругался сквозь зубы и наконец-то потянулся к Сашкиным губам.
Поодаль залаяла собака. Гавканье, резкое и настойчивое, в мгновение сломало всю тишину ночи, нифига не похожей на ночь, и от осознания, что в округе ещё есть звуки, кроме плеера, Кондратия и его самого, Сашка отчаянно вздрогнул.
Потом ему стало больно.
Пиздец как было больно прямо посреди лица. Боль пронзила голову до самого затылка, и никогда в жизни ещё Сашке так больно не было. Так больно не было даже тогда, когда Петя съел причитающуюся Сашке долю лимонника с маминой работы и ничего Пете за это не было, он же младшенький.
Собака продолжала лаять — то близко, то дальше, то опять поближе. Сашка тихонько завыл от боли, вторя ей. Во времени он потерялся, но когда вернулась способность снова видеть и ощущать, он кое-как разобрал, что болит у него переносица, а Кондратий по-прежнему висит сверху.
— Ебать, — простонал Сашка и закрыл нос руками. — Ты…
— Я испугался, — угрюмо ответил Кондратий и откатился прочь, вбок. Сашка никогда бы не подумал, что у него такой крепкий и такой твёрдый лоб.
Собака утихла где-то вдали. Почти сразу они поднялись и отряхнулись (будто это могло спасти шмотьё и будто дачное шмотьё в принципе стоило спасать). Плеер Кондратий обмотал наушниками и сунул Сашке в карман. Сашка продолжал держаться за нос. Боль так и не утихала, ехать на велосипеде он побоялся, так что они с Кондратием пошли пешком, катя велики рядом.
Пиздец больно было Сашке, но весь тлен мира собрался на лице у Кондратия. Себя Сашка не видел, но почему-то полагал, что выглядит бодрее и веселее. Интересно, а спать теперь только на спине придётся? И что сказать дома? В дверной косяк врезался?
— Вот ты гондон, — беззлобно сказал Сашка, и самому стало смешно от того, каким гнусавым он сейчас звучал. — Теперь я и нецелованный по-прежнему, так ещё и нос в кашу.
Кондратий ничего не ответил, но остановился как вкопанный и обернулся к Сашке. Они оказались почти вплотную, совсем как раньше, только теперь стоя.
— Руки убери, блин, — сказал Кондратий. В конце у него дрогнул голос, и у Сашки в ответ что-то сжалось в груди.
Он послушно убрал в руки, даже спорить не стал, и немедленно зажмурился. Первый раз за ночь стало по-настоящему темно. Если Кондратий сейчас просто хотел посмотреть, как выглядит размозженный им нос… ну, значит, всё-таки Сашка сегодня и правда лох. Не только потому что доехал до речки вторым.
Кондратий прижался губами к его губам. Поцелуй вышел звонким и быстрым — Кондратий чмокнул и мгновенно отлетел на пару шагов в сторону.
— Ну доволен теперь? — спросил он, глядя куда-то вниз. Сашка ухмыльнулся.
— Нет, конечно.
Кондратий вскинулся сердито и сжал кулак, будто планировал теперь съездить ему и по уху, чтоб носу одиноко не было. Глаза — снова обычные тёмно-карие — смотрели бешено. Сашка сунул руки в карманы шортов и своим новым гнусавым голосом сказал как можно медленнее и рассудительнее:
— Без языка не считается.
Губы горели. Сашка почти забыл, что у него болит нос, так они горели. Но он бы скорее сломал себе ещё и руку, чем признался Кондратию, как впечатлился этим чмоком без языка.
— Нет, ну сам согласись, так же неинтересно?
— Нос вылечи сначала, — закатил глаза Кондратий. Кулаком он толкнул Сашку в плечо и отчего-то задержался костяшками на грани рукава футболки и голой кожи. Сашка вздрогнул и замер на месте. Кондратий исподлобья посмотрел на него, вздохнул — и утянул в объятие. Они обнимались раньше иногда: ну там, если долго не виделись или когда выиграли на двоих один электрочайник в торговом центре. Но типа… тогда повод был? А сейчас Кондратий обнялся с Сашкой просто так.
Совсем чокнутый.
— Я думаю, можно раньше, — сказал Сашка Кондратию в шею. — Вдруг перелом и долго срастаться будет?
Кондратий его оттолкнул и кивнул. Вместо Сашки он снова взялся за руль велосипеда и пошёл вперед. Через пару шагов обернулся и заржал:
— Всё, что угодно, что тебя заткнёт, Саша, а то ты теперь звучишь, как озвучка пиратских кассет.