Work Text:
Удачно приняв экзамены у старшего курса, учительница естествознания реальной женской гимназии Наталья Ольговна Романова с радостью в сердце, какая бывает лишь у людей, хорошо поработавших и теперь ожидающих заслуженного отдыха, в последнюю пятницу мая отправилась из Петербурга на дачу.
Она имела летнюю квартиру в большом дачном доме княжны Востоковой, давней подруги своей покойной матушки, и, по обыкновению, принятому со студенчества, начинала заезжать туда с середины апреля, когда ещё лежал в липовых аллеях голубой рыхлый снег. На даче, среди пробуждающейся природы, всё её обычно строгое спокойное естество принимало вид оживлённый и весёлый; от этой внутренней свежести, следующей за всеобщей внешней свежестью жизни, было хорошо думать, мечтать и творить — будто в радостном и беззаботном отрочестве, кажущимся теперь таким далёким.
До дач было добираться два часа на хорошем извозчике, но в тот день с утра лил дождь, и дорога, еще не ссохнувшаяся толком с беспутицы, раскисла: ехали почти четыре часа.
Это не смогло испортить Наташе настроение. Она проголодалась, и здоровым аппетитом чувствовала, что приедет прямо к ужину, а там… Что же, дай богиня, дождь закончится — и они с Еленочкой прогуляются после по саду, а нет — всегда есть старая большая беседка.
Наташе уже виделись нежные женские руки, робкие объятия, милый шёпот и, может, быть украденный, но желанный, прощальный поцелуй — и грудь её сладко трепетала. Она смотрела в забрызганное грязью окно кареты, но не чувствовала ни обычного меланхоличного настроения, что мог бы навеять вид серых, размытых дождём, далей в тяжёлых облаках, ни зябкого сырого холода.
Наташа этой весной ощущала себя особенно бодрой и полной сил. Единственная и любимая дочь княжны, Елена Белова, в марте вернулась в Петербург из Европы, где училась три года, и Наташа была восхищена и взволнована, когда с месяц назад неожиданно обнаружила её прекрасное соседство на даче. Наташа в своей памяти знала Еленочку милейшим созданием, ребёнком, белокурым, громким и непоседливым, часто приезжавшим с Мелиной в орловское имение матери Наташи — но теперь та вдруг обратилась иным: умной красивой женщиной. Ей, талантливой художнице, имевшей уже две большие выставки во Франции, шёл двадцать пятый год.
Елена не была в браке, не имела кавалера или дамы, и к Наташе обращалась не иначе, как ma chère Natalie, смотря на неё всегда с особой нежностью.
От этого сердце сладко пухло в груди Наташи. Она теперь всегда на даче носила свой лучший галстук и новую шляпу, и не пропускала на выходных ни одного чайного вечера, и танцевала там с Еленочкой, и играла на рояле сонетки, и остроумно шутила, и... Делала всё то, что обычно она, как строгая учительница, могла пренебрежительно назвать лишь фатовством.
Что же - всё была весна. Сады цвели буйными белыми облаками. Под окнами квартиры Наташи готовилась явиться пышная сирень, и свежий холодный аромат стоял по ночам в комнатах. В груди от него трепетало, будто тоже уподобившись распускающемуся цветку. Было не до сна. Мечталось - о прекрасном, хорошем. Может быть, о розовых, в золотых мелких веснушках, плечиках Елены под её хорошенькими французскими кофточками, а может быть, о... А соловьи? А лунный свет?..
Не одна Наташа оказалась околдованной.
Заветная коротенькая записка, присланная Наташе в утро отъезда на экзамены, надёжно спрятана была в нагрудный карман учительского сюртука. Наташа перечитывала и перечитывала её - так, что крошечный листок в нарисованных чернилами курчавых веточках сирени, пахший когда-то резедой, приобрёл запах мела.
"В девять вечера пятницы, как приедете к выходным. Маман собирается после ужина отбыть к Нарвским, так что можем гулять до полуночи", - вновь теперь читала Наташа, и сердце её билось сильно и быстро: любит, любима!
На повороте к дачам она отпустила извозчика и пошла пешком, широко и легко шагая в своих высоких охотничьих сапогах.
— Как хорошо, как прекрасно и цельно я себя чувствую, — решила Наташа, всё вокруг находя прелестным в ранних сумерках: и намокшие чёрные стволы лип, и сонных ворон, и большие, исходящие пузырями, лужи.
Когда она наконец добралась до большого, с колоннами в винограде, дома, срезав путь через сад, там уже ярко освещены были окна и накрывали к ужину. Стряхнув с плеч плащ, Наташа вошла на веранду и громогласно и радостно объявила о себе княгине, как раз проходящей через прихожую в столовую, но вдруг замерла на полуслове.
Ужасное открылось её взгляду в гостиной. Она могла видеть кусочек рояля, Елену, сидящую за ним и заливисто смеющуюся, а рядом с ней — мужчину в модном белом костюме. Это был Кобылов, знаменитый в Петербурге молодой архитектор, изредка приезжающий к своей сестре и её семейству на соседнюю дачу.
— Oh ma chère Natalia! Как приятно! — воскликнула в приветствии Елена, вся розовая от смеха, когда Наташа нехотя зашла в гостиную. — Мы не ждали вас сегодня, такой дождь!
Наташа вдруг почувствовала себя неуютно в испачканных до колен сапогах и дорожной куртке. Как выглядела она?.. Верно — растрёпанная, с озябшим раскрасневшимся лицом, насупленная.
— А я… приехала.
Елена посмотрела на неё и коротко улыбнулась, показывая жемчужные зубы, красивая и мягкая с этим красивым и мягким мужчиной рядом с ней, и Наташа вдруг горячо подумала — помнит ли она вообще об их свидании, желает ли она его, как желает Наташа, если так просто бросает это своё "не ждали".
- Нет, нет, нет... - зашептала она то ли себе, то ли Мелине, предлагающей всем наконец пойти ужинать.
Наташе больше не хотелось есть - или видеть Елену... Она ринулась прочь в свою квартиру и, не зажигая света, рухнула, как была, на кушетку в кабинете.
Дождь стучал в окно из чёрного-чёрного сада, и что-то большое будто ходило и ходило по веранде неясной тенью. Наташа почувствовала себя уставшей, вымотанной экзаменами, дорогой, непогодой, новым неясным чувством - обидой на Елену. Но - за что?.. Та ведь ей совсем ничего не обещала.
- Чего же ты? Глупая, глупая... - горько сказала в темноту Наташа, и тёплое и мокрое скатилось к её уху по щеке.
Ах эти прекрасные женщины, жестокие от скуки!.. Могла ли молодая княжна быть такой? Отчего - нет? Наташа вновь подумала о крошечной улыбке Елены - там, в гостиной, и это вдруг показалось ей снисхождением.
Может - всё шутка?..
Скрипнула дверь, зашуршало платье и Елена явилась, как тихий призрак.
- Пойдёмте, - проговорила она, склоняясь над Наташей, - маменька волнуется...
- Я не голодна, - сказала Наташа и отвернулась от Елены на бок.
Тогда Елена села к Наташе под спину с решительным вздохом.
- Как же... Вы ведь ехали без обеда?.. Молчите? Как хотите. Ничего, я тоже не пойду, останусь тут...
- Идите, гость ваш заскучает.
- Так дело в нём?.. Пустое.
- Пустое?.. Вы пишите мне о свидании, а потом... Не хотите - не нужно. Ничего мне от вас не нужно... Говорите, не ждали?..
Рука Елены схватилась за плечо Наташи.
- Ждала! - воскликнула она. - Право, ma chère, такая непогода, что я...
- Запомните, я бы ехала к вам и сквозь бурю - и на секунду, и...
- Natalia...
Елена вдруг упала на Наташу всем телом, как раненый лебедь, и зарыдала. Наташа, смущённая и испуганная слезами любимой женщины, принялась её успокаивать - и тогда Елена, будто того и поджидая, крепко схватила обеими руками голову Наташи, прижала лбом к своей груди...
- Я влюблена в вас с семнадцати. Да простит меня богиня, что я вспоминаю это теперь, — громко зашептала она. — Вы были в университете, и приезжали к нам… Помните? В нашу старую петербургскую квартиру. Ещё с матушкой. И я… я, сама того не понимая, мечтала лишь о вас, ma chère Natalie, будто безумная… Рисовала вас! Муза!.. Но могла ли я открыться? Нет, конечно — нет… Я была несчастным ребёнком, впервые познавшим сердечное волненье. Но теперь... Вот она я, вот оно - моё сердце! Слышите, как бьётся?.. Слышите? Я думала - всё забыто, всё прошлое, но... Ах, душно...
- Открою окно...
- Стойте! Нет... Я лучше сниму верхнюю кофточку.
Елена деловито поднялась от Наташи и ловко быстро расстегнула ряд пуговиц на груди. Даже в сумраке Наташа поняла, что видит теперь на чудесных розовых плечиках перед собой: прекраснейшие кружевные завязочки, а ниже...
- Ох, это... что-то французское? - Наташа не узнала своего разом пискнувшего голоса.
Ей стало жарко - так жарко - но она не могла, не смела пошевелиться.
- Нравится? - робко проговорила Елена - и затем легко перешла на ты: - А говоришь, будто я тебя не ждала...
Наташа ещё вспоминала свои нежные мечты о несмелом свидании, навеянные, верно, общим безобидным впечатлением от белокурой Еленочки - но настоящая Елена Белова уже склонялась к ней, тепло выдыхая, и глаза её колдовски сияли, как две маленькие луны. Всё вокруг Наташи вдруг оглушительно запахло резедой и сиренью, и, очарованная, думать она уже не имела права...
*
Кобылов выпил коньяку, съел грибочки, холодную утку, заливную рыбу, ростбиф, пюре из пастернака, пирог и крем с кофе, и теперь сидел, будто поджидая чего-то ещё.
Мелина фыркнула. Избыточный аппетит у мужчин княгиня считала признаком тугодумия.
- Дорогой мой, более не смогу составить вам компанию, - сказала она, - уезжаю. Останетесь?.. Так попрошу подать вам ещё кофею.
- Нет, пойду, - ответил Кобылов и, осоловело моргнув, добавил: - С Еленой Мелиновной попрощаться бы... Так она сбежала от нас, я даже не заметил.
"Куда уж тебе", - подумала княгиня.
- Не спустится уже. Верно, в мастерской засела... С музой своей, - сказала она, поднимаясь из-за стола и показывая тем, что разговор закончен.
Впрочем, докучающая компания щеголеватого молодого мужчины быстро стёрлась из памяти княгини. Через полчаса, садясь в поданную карету, она уже размышляла лишь о том, как будто невзначай спросит у старшей Нарвской, недавно женившей третью из пятерых дочерей, о хорошем свадебном ресторане.