Work Text:
С его уст подобные слова звучат злой насмешкой.
Как жаль, что он не шутит и предельно сосредоточен. Взгляд устремлен вниз, брови нахмурены, точно в этот самый момент тьма утягивает за собой на дно. Стремись достичь невозможного — не прекращай падать вниз. Пока еще способен дышать.
Очередная злая насмешка.
У Лань Чжаня руки дрожат.
— Ты, — не только руки — голос, — как ты с этим справляешься?
Он стоит на коленях, упирается ладонями о землю. Не кричит: в этой тишине отчетливо слышно чужое сердцебиение. Оно не в порядке. Оно то хаотично бьется в груди, разбивая — разбиваясь о — ребра, то предательски молчит.
Они прижаты к мертвой земле.
Отвратительно. Слабо. Недостойно.
В учебниках не написано, как надлежит поступать в таких случаях? Как досадно, не так ли?
С губ — наконец! — слетает смешок.
— Я не справляюсь, Лань Чжань.
Земля вновь уходит из-под ног.
***
Лань Чжань прокашливается в кулак: дышать местным воздухом невыносимо.
— Возьми.
В ладони его — две локвы. На запачканном ханьфу придерживает и того больше. Около десяти. Вэй Ин поднимает на него взгляд, приоткрывшего рот и учащенно дышащего, с блеклым взглядом и пятном грязи на щеке.
Лань Чжань такой отвратительно красивый.
Едва стоящий на ногах. Раненный (мелкие ссадины не заживают вот уже несколько дней). С ободранным низом и запутанными волосами. Лента на лбу отсутствует; лента сложена аккуратно и опущена в карман. Мнимая мысль: там она в безопасности. А правда в том, что здесь нигде нет безопасного места.
Как они по-прежнему живы — уму непостижимо.
Как Лань Чжань продолжает выглядеть столь благочестиво — тоже.
Вэй Ин судорожно сглатывает, сжимает ткань в кулаках.
— Ты ел?
После пещеры Черепахи-Губительницы голодание — дело обыденное. После мнительного обучения в ордене Вэнь — дело привычное. На этой проклятой земле, увы, тоже дело привычное.
В последний раз они ели несколько дней назад.
Лань Чжань молчит, все также настойчиво протягивает локву. Вэй Ин хмурится.
— Тебе надо поесть, Лань Чжань. Тебе нужны силы.
«Меня действительно беспокоят твои раны, ты знал? — остается невысказанным. Зависает в словах и горьком смешке. — Это ненормально, что они по-прежнему не зажили, хотя ты часто сидишь и медитируешь».
Невысказанным остается и: «Твои не затягиваются тоже».
Лань Чжань смотрит в пустоту.
— Нет нужды.
***
В Гусу Лань обучают достойных заклинателей, но не готовят к жизни.
Жизнь — это ведь не только сражение с нечистью, игра на духовных инструментах ради благих дел, следование идеалам достопочтенных мужей и строжайшего распорядка.
Гусу Лань — тюрьма. Только молодые адепты об этом не знают, ибо ничего другого на свете не видели, а старшее поколение излишне приучено к местным порядкам. Их разумы скованы. Всех непокорных и мыслящих иначе отправляют отбывать наказание.
В жизни существует только один идеал.
Только один путь.
Никаких развилок. Никаких «а что, если…». Ничего нового (вся фантазия уходит на злосчастные правила). Ни-че-го. Свободы — в том числе. И Лань Чжаню дышать сложно. Он сжимает кулаки, дрожать не прекращает.
Птенец выпадает из гнезда.
Птенец погибнет, не научившись летать.
Вэй Ин кричит: «Прекрати быть таким упрямым идиотом!» Лань Чжань слышит лишь то, что слышать желает.
Он не слышит ничего.
Мир не переворачивается верх дном, жизнь продолжает течь своим чередом.
Уже нет.
***
Медитация должна помочь.
Медитация всегда помогала.
— Садись, — говорит Лань Чжань, — и закрой глаза.
Вэй Ин лежит и смотрит на него скептично. На языке вертится насмешливое: «Ты не забыл, что мы оба прижаты к земле?» Попробуй забыть, когда они ступают по ней, отдыхают (сон им недоступен), молчат и отыскивают выход без права на выход.
Медитация, проносится в голове, дело чрезвычайно утомительное. Рискованное.
Вэй Ин цокает языком.
Ладно-ладно, кто-то же должен обуздать бушующую вокруг темную энергию. У него в этом деле понимания больше. Теорий больше — и возможности быстрей адаптироваться к новым условиям.
Лань Чжань не подвергнется этому.
— Итак, хороший мальчик, что дальше?
И Лань Чжань рассказывает основы медитации.
Все начинается с основ.
Посреди рассказа его голос прерывается. Он не договаривает. И, дрожа, падает на колени: не выдерживает. Чего не выдерживает? Оглушительных криков, полных страданий и злобы? Или оно от усталости да истощения? Вэй Ин не видит, даже когда открывает глаза. У Лань Чжаня рот приоткрыт, точно при судорожном вздохе.
Он молчит. Смотрит на Вэй Ина.
Тот вымученно улыбается.
— Так что дальше-то, Лань Чжань? — и спрашивает так, будто все хорошо.
Все не хорошо.
— Если продолжишь молчать, я начну подозревать, что темная энергия захватила тебя.
Молчание.
И это — дело обыденное: едва ли кто из них признается в собственных страхах. Не сейчас, когда надо быть сильным (а внутри уже все давно заполнено пустотой и отчаяньем; смелости взяться неоткуда).
Молчание затягивается на несколько минут. Вэй Ин сглатывает, не выдержав первым:
— Лань Чжань, — все в нем дрожит (все в них дрожит), — говори. Пожалуйста, продолжай говорить. Ты — единственное, что помогает держаться.
Нелепица.
За такие слова становится стыдно, и он отворачивается. Улыбается через силу.
— Хорошо.
У Лань Чжаня вновь в груди что-то надламывается.
Он по-прежнему молчит и играет на гуцине. Сил у него всегда достаточно, чтобы сыграть несколько мелодий.
***
Вэй Ин сидит на бедрах Лань Чжаня и прижимает локву к его губам.
— Ешь. Тебе нужны силы.
Лань Чжань хмурится.
— Тебе нужней.
Боги, да что за он такой упрямый-то?
Вэй Ин понятия не имеет, как с ним говорить. А в этом бессмысленном споре они ни к чему не пришли! Локва скорее опрокинется на землю или раздавится пальцами, чем будет съедена. Лань Чжань, думается гневно, оттого и не пытается продолжать эту драку, что сильней испачкает белое ханьфу. Не нравится ходить в грязном да пятнать светлый облик, да?
Так с чего же с такой покорностью он лежит на земле?
Лань Чжань отвратительно благородный до последнего.
Потому что мы еще не дошли до крайности, да?
Вэй Ин хватается за чужой воротник. Он весь дрожит, и голова у него опущена.
— Мне уже ничего не нужно.
Он действительно не справляется.
Натянуть вновь улыбку на лицо да отмахнуться беспечно, мол, все хорошо, не удается никак.
— Поэтому есть должен ты.
***
Гуцинь Ванцзи — единственное, оставшееся целым и невредимым. Лань Чжань с удивлением призывает его к себе.
И думается, что еще не все потерянно.
Наивно.
Пальцы будто одеревенели: они не попадают по струнам, запинаются. Мелодия льется не та. Лань Чжань хмурится, пытается снова — и у него получается нечто совершенно иное. Где же он ошибается?
— У нее есть название? — спрашивает Вэй Ин с обыденным любопытством. Вэй Ин, подсевший к нему ближе и положивший голову на плечо. Лань Чжань вздрагивает, бросает на него взгляд и не пытается отодвинуться.
Разум говорит, обманываясь, что они просто-напросто ищут тепло друг в друге, что Вэй Ин тактильный и постоянно забывает о личном пространстве. Сердце обманывается тоже и пропускает удар. А спина вся горит.
— Не помню, чтобы ты играл ее раньше.
И не должен.
Лань Чжань однажды изучает эти мелодии в запрещенной секции библиотеки. Хорошая новость в том, что среди замеченных краем глаза должно быть что-то подходящее. Плохая — едва ли он помнит хоть одну мелодию целиком.
Необходимо импровизировать.
— Что-то из них поможет тебе.
Вэй Ин удивлен. Он хлопает глазками, наваливается на спину: Лань Чжань отстраненно думает, что если тому захочется прижать его к ненавистной земле, то он против. Вэй Ин наблюдает.
— Сыграй еще раз, — просит он.
И Лань Чжань играет, сочиняя забытые куски.
Если это окажется полезным, то, думается ему, темный путь не так уж плох.
***
Им удается отыскать реку.
Какой сейчас день — непонятно. Счет времени потерян, и извечный режим Лань Чжаня сбит неблагоприятной обстановкой. Возможно, они здесь около двух недель.
По-прежнему живые.
Удивительно.
— Осторожно, здесь резкий спуск.
Вэй Ин, неугомонный, едва не спотыкается. И протягивает руку Лань Чжаню. Тот сжимает ее в своей, спускается. Хватка у него крепкая: раздается смешок о невероятной нескончаемой силе. И — ни слова о нелюбви к прикосновениям.
Держать бы его за руку крепче — и большего будто не надо.
В конце концов, если падать на дно, то — вместе.
***
Вэй Ин толкается и кричит: «Убирайся!» До него доходит-таки, что увяз в этом аду не один. Он скрипит зубами от отчаянья и злобы на столь глупый поступок. Он бьет кулаками по чужой груди, наступает. Лань Чжань растерян.
Несчастен.
Вэй Ин шипит: «Убирайся».
Невысказанным остается: «Убирайся, ведь так будет лучше для тебя». И слышать не желает, что ни одна живая душа не способна покинуть эти земли. Речь идет о Лань Чжане! Он бы что-нибудь придумал. Смог бы! Если не он, то кто?!
Вэй Ин не видит, как сильно после его слов Лань Чжань напоминает испуганного кролика. Тот ни сдвинуться не может, ни произнести что-либо, ни сделать вдох. Так и замирает, пораженный. Падение с горы — еще не конец света.
Лань Чжань, обманываясь, говорит себе, что мир продолжает существовать.
Вот только его собственный уже рухнул.
***
Дрожь не удается ни скрыть, ни совладать с ней.
Лань Чжаню хочется кричать, однако нужных — тех самых — слов не находится. Подметить бы тихо да метко: «Ты тоже упрям». Увы, не удается.
Тюрьма — это не только Гусу Лань.
Тюрьма — это и внутренние рамки да ограничения. В Вэй Ине их тоже достаточно. Лань Чжань понятия не имеет, как их сломать и заставить слушать. Зовет только жалобно: «Вэй Ин».
Не доходит.
В который раз.
— Ты, — слова даются с трудом, — нужен мне.
Вэй Ин слушает, но не слышит.
(Они стоят друг друга).
В ушах у него стоят крики, полные страдания и злобы. Тьма забирает в объятия. Рот приоткрыт в пораженном «о», а в глазах мелькает что-то еще человеческое. Уже не человеческое.
— Именно поэтому есть должен ты.
К губам по-прежнему приставлена локва, испачканная в пыли. Они смотрят друг другу в глаза, точно в нерешительности. Что дальше-то? Куда проще, основываясь на имеющихся знаниях, совладать с темной энергией и научиться ей управлять.
А на такое как реагировать?
Лань Чжань не торопит с ответом — лишь смотрит пронзительно. Испуганно. Вэй Ин головой мотает, прочищает локву и разделяет их на две неравные части. Ту, что больше, он отдает.
— Ешь.
Почему же вместо упрямости и стойкости в его тоне слышен плач?
Вэй Ин склоняется над ним, дрожащий. Лань Чжань несмело поднимает ладонь, невесомо дотрагивается до чужой спины и испускает судорожный вздох при услышанных словах: «Ты тоже мне нужен».
***
Черные тени прислушиваются к звуку гуциня.
Вэй Ин по-прежнему наваливается на спину Лань Чжаня. Однако его не покидает чувство, что все они, темные и неприкаянные, окружили светлую фигуру в белом. Притягательную. Вэй Ин обнимает его за талию, и Лань Чжань вздрагивает.
— Вэй Ин?
— А, нет, ничего, — бормочет он растерянно, — играй дальше. Вернее, сыграй это снова. И скажи, как именно ты сыграл!
Лань Чжань не знает.
— Как это? — моргание. — Они только что исполнили твою команду. Клянусь! Меч я не трогал.
Меч — темное железо, которое довелось добыть из пещеры Черепахи-Губительницы — покоится за поясом. Вместо Суйбяня, отшучивается сознание. И будто забывается: ощущается он по-иному.
Меч еще пригодится.
— Слушай.
Вэй Ин слушает и вглядывается, нахмурившись.
— Звуки другие.
Что-то не сходится.
Этими нотами не удается утихомирить черные тени. Вэй Ин напевает себе под нос, чтобы не забыть, тянется пальцами к струнам. Задевает их — и не то. Все не то. Он тихо ругается на себя, не отстраняется. Лань Чжань не отстраняется тоже.
Даже если бы Вэй Ин не был столь занят повторением мелодии, то он бы не понял: намеренно к нему прижимаются или же нет.
Он щелкает пальцами. Напевает громче — его голос не помогает заглушить ни окружающую звонкую тишину, ни крики мертвых. «Именно так, — просит, — пожалуйста, Лань Чжань, сыграй именно так».
И Лань Чжань играет.
Черные тени успокаиваются и дают им пару минут передышки.
— Лань Чжань! Ты обязан научить меня играть. У тебя, случаем, нет второго гуциня под рукой?
Вэй Ин говорит безрассудные вещи. В конце концов, это же Вэй Ин. И полагает он наивно: Лань Чжань удивителен. У него наверняка что-то найдется. Если и не гуцинь, то он поделится своим. Использовать вдвоем духовное оружие — дело интимное, но… немного же можно, да? Кроме них бы никто не узнал.
Так почему нет?
Он ведь не против, да?
— Вэй Ин.
Бушующий в груди энтузиазм обрывается.
— Ай, — объятия все же разрываются. Вэй Ин с виновато-озорным видом отстраняется. — Все же против, да? Хорошо. Да. Это определенно хорошо, что ты сказал сразу. Твой гуцинь. Я его не трогаю.
Лань Чжань окидывает его взглядом.
— Здесь растет бамбук.
— Припоминаю. До него примерно… минут пятнадцать, да? И вон в той стороне.
До бамбука минут пять. И растет он в противоположном направлении.
Однако важно не это.
— Из него получится сделать флейту.
— Флейта — это хорошо, — замечает Вэй Ин и не понимает сразу, к чему Лань Чжань клонит. Он выщелкивает пальцами мелодию, будто она помогает мышлению. На деле, ему просто-напросто необходимо делать что-то пальцами. — Погоди. Ты хочешь сделать мне флейту, Лань Чжань?
Короткое соглашение.
— Но я не умею играть. Ты научишь меня? Ты правда сделаешь для меня флейту?
В груди вновь бушует энтузиазм.
И то ли кажется, то ли Лань Чжань улыбается. Впервые! С тех пор, как они здесь.
— Сделаю две.
Вэй Ин так непривычно не знает, что сказать. Только улыбается глупо и дергает за рукав ханьфу. А в голове одно: Лань Чжань действительно удивителен.
***
Глаза едва удается сомкнуть: крики невыносимы. Приходится бодрствовать и спать одновременно, чтобы хоть немного восстановить силы. В голове полнейшая неразбериха. Она сбивает не то что с пути меча — она сбивает с ума.
— Лань Чжань, — задушено зовет Вэй Ин и цепляется за воздух.
— Я здесь, — раздается тихое в ответ, и руки забирают его в крепкие (однако, аккуратные) объятия. — С тобой.
«Всегда».
Лань Чжань — по-прежнему единственное светлое, помогающее держаться в этом царстве теней.
***
Вэй Ин продолжает злиться.
На фоне криков мертвых его злоба — ничто. Внимание Лань Чжаня сосредоточено только на ней.
— Меча нет, — размышляет он вслух и гневно. Отсутствие Бичэня под рукой — плохо. Не взлететь. Отсутствие Суйбяня — лучше, чем его присутствие: так тайна не раскроется вмиг. — А гуцинь? Гуцинь-то хоть у тебя при себе, Лань Чжань?
Соглашение как трепыхание ресниц.
Лань Чжань говорит мало. Сейчас будто вовсе говорить не способен.
Без «будто».
— Тогда бери гуцинь и проваливай отсюда!
На нем не взлететь. А их окружают высокие горы.
Должно же быть хоть что-то! Что-нибудь, что помогло бы Лань Чжаню выбраться отсюда! О себе Вэй Ин не печется: у него здесь не оконченные дела с темным железом и темной энергией. Ему еще предстоит что-нибудь придумать.
Втягивать в это Лань Чжаня — последнее, чего ему хочется.
Очередное «проваливай» без ответа не остается. Однако ответная реакция проявляется слабо, а злоба закрывает за собой все остальное. Отравляет. Вэй Ин кричит, прижав ладони к ушам. Он не справляется.
Как удержать все под контролем, черт возьми?!
Лань Чжаню здесь не место.
— Не трогай меня! — очередной крик, когда тот делает шаг навстречу. — Возьми… не знаю! Амулеты свои. Талисманы. Что-нибудь! Да проваливай отсюда. Видеть тебя не желаю.
Однако видит.
Секунду. Десятую. Несколько минут.
Их взгляды пересечены.
У каждого — столько боли, что впору присоединяться к окружившему их хору. И она остается невысказанной.
Нет. Черт возьми, нет.
Нужно что-то сделать.
Киновари у Лань Чжаня нет. Кисточек — тоже. Однако кисточки — ерунда. Писать можно пальцами. Но — чем?
— Вэй Ин!
Надо же. Лань Чжань все же говорит. И все равно подходит к нему, паршивец.
Вэй Ин отступает в сторону.
Он пишет кровью поверх талисмана. Порезом больше, порезом меньше — разница невелика. И прикрепляет его на грудь Лань Чжаня. Должно сработать: тот должен взлететь и убраться отсюда.
Вот только после этого воздух сгущается настолько, что выстоять на ногах невозможно.
Земля уходит из-под ног.
Лань Чжань протягивает руку, цепляется за запястье Вэй Ина. Лишь бы не потерять. Остаться рядом. Тот оставляет подобный жест без внимания и щелкает пальцами. Сглатывает.
— У меня есть идея.
Темную энергию он возьмет под контроль.
***
Было бы чудом отыскать не то что полотенце — чистую ткань. А река в этом месте неглубокая и маленькая: воды по лодыжку. Не окунуться. Лань Чжань может сам, однако вмиг сдается, когда Вэй Ин давит на плечи, усаживая на землю, и просит разрешения позаботиться о нем.
Это нечестно, думается ему, и неправильно, что только Лань Чжань заботится о нем.
Лань Чжань столь благороден. Позволяет исполнить подобный каприз.
Вэй Ин зачерпывает ладонями воду и подносит ее к чужим губам. К ней припадают жадно, цепляются за пальцы до болезненного. Думается, что такое — от сильной жажды. Как хорошо, что здесь есть вода.
— Тише, тише, — тихий смех. — Отпусти, и я дам тебе еще.
Лань Чжань не отпускает.
Он, как зачарованный, продолжает прижиматься губами к пальцам. Замирает. И дышит слишком уж часто.
— Лань Чжань.
Нет ответа.
— Я не смогу о тебе позаботиться, пока ты меня держишь.
Лань Чжань думает: «Сможешь». Но не говорит. И все же отпускает.
Затем — пьет еще немного из рук.
— Ты тоже.
— Да-да. Сейчас.
С Вэй Ина взгляда не сводят, пока он не напьется и не убедит, что того достаточно. Дыхание Лань Чжаня не выравнивается. Он цепляется за поросшую траву, когда Вэй Ин встает перед ним на колено. Вэй Ин задирает низ и прочищает раны водой.
Лекарственных трав у них больше нет. Да и было-то всего ничего.
На проклятых землях они не растут: они уже пытались (возможно, пытались не там).
— Это ненормально, — бормочет Вэй Ин, нахмурившись, — почему они не заживают?
В Гусу Лань лгать запрещено. Лань Чжань — пример адепта своего ордена. И он решает молчать. Решает не припоминать, что все эти дни они то вдруг падают, то сражаются с нечистью голыми руками, отчаянно разыскивают пропитание и в короткие минуты покоя сжимают друг друга до почти сломанных костей.
Назвать бы что-то такое желанием не отпускать и поддержать.
Лучше промолчать.
Вэй Ин поднимает глаза.
— С твоими духовными каналами все хорошо?
Пальцы сжимаются в кулак, голова опущена.
— Да.
Лань Чжань врет — понимает, что ответ из него все равно бы выбили. По ощущениям — мерзко. Летать он научился, но что с того?
Впереди — удивительный незнакомый мир.
Угроза нависает над птенцом и не желает его покидать. В скорлупе гораздо теплей и комфортней. В нее хочется вернуться. И забрать за собой Вэй Ина, чтобы с ним ничего не случилось.
Вэй Ин ему улыбается.
— Хорошо.
Из Лань Чжаня выбивается воздух.
Притворяется? Или действительно не понимает, что духовных сил в нем уже нет?
Вэй Ин продолжает улыбаться и промывать его раны.
Все же — не понимает.
«Почему?»
***
Когда только-только удается отыскать Вэй Ина, Лань Чжань падает подле него на колени и прижимает бездвижное тело к груди. Приходится, наклонившись, вдыхать в его рот. А тот отталкивает и, будто воду, воздух проглатывать не желает.
Так все неправильно.
Лань Чжань касается его много и часто. Желает зализать каждую рану, разыскивает хоть какие-нибудь припрятанные травы. Не удается. И он — этот милый, наивный и отвратительно светлый Лань Чжань — обещает, что они непременно выберутся. Обещает, что все будет хорошо и что он обязательно о нем позаботится.
Правила обязывают.
Вэй Ин не отталкивает. Ему глубоко безразлично.
— Ты идиот?
И хмурится, будто бы вовсе не безразлично. Шипит.
— Посмотри, где мы оказались.
Неправильно, когда Лань Чжань без остановки говорит всякие глупости, а Вэй Ин старается думать рационально. Старается — в конце концов, он здесь не один. Свист в ушах мешает сосредоточиться.
Похоже на злую насмешку.
Лань Чжань не оглядывается — смотрит на Вэй Ина. Сжимает в объятиях, ощутив дрожь. Она — от нервного смеха. Лань Чжань оказывает молчаливую ненужную помощь. Вэй Ин нелепо громкий.
У обоих внутри — пустота.
Огромная пожирающая их пустота.
А вокруг — скопление темной энергии.
— Мы не идем ко дну — мы уже на дне, Лань Чжань.
Вэй Ин бы оттолкнул его в сторону, если бы это помогло хоть немного.
Лань Чжань шумно втягивает носом воздух и сжимает его за руку. Хочется верить, что они справятся. Верится с трудом.