Work Text:
На мокром асфальте машину периодически заносит, и Лебедев сбрасывает скорость. Торопиться некуда. Остановившись перед светофором на перекрестке, он опускает стекло, жадно вдыхает свежий влажный воздух, пахнущий прибитой пылью и горьковатой зеленью. На лицо падают мелкие капли той мороси, что метеосводка торжественно объявила дождем, и Лебедев невольно облизывает губы. Дурная привычка родом из детства.
Он оставляет окно машины открытым, специально, чтобы из салона выветрился запах сигарет Артема, его парфюма.
— Всю машину мне прокурил, — говорит он, не выдерживая, не глядя на человека рядом. Лебедеву даже не надо смотреть, он и так знает, что Артем сидит сейчас, отвернувшись от него и привалившись виском к стеклу, укутавшись почти до носа в тонкий шарф.
В кармане у Артема внезапно звонит мобильник, и Лебедев вздрагивает от неожиданности.
— Сколько раз говорить, переводи на беззвучный режим, или громкость убавь хотя бы...
Артем, конечно, не отвечает. Лебедев судорожно вздыхает. Говорить сейчас бессмысленно, но молчать он не может: накопилось, накипело, перебродило внутри, отравляя.
— Тём, чего тебе не хватало? Зачем?
Это главный вопрос, но его Лебедев, разумеется, не задаст, в их ситуации он не имеет ни малейшего смысла. Зачем Женя Осмысловский, мальчик из хорошей семьи, с блестящими перспективами, притворялся гопником Тёмой? Зачем втянул его в эти странные игры в любовь и доверие? “Да въебался в тебя просто”. Тема называл это так, смеялся, запрокидывая голову, и жадно лез целоваться, отвлекал, мешая трезво мыслить и рассуждать. Что по этому поводу думает Женя, Лебедев не знает. Женя хранит молчание.
— Я ведь случайно выяснил. Андрей фотографии со свадьбы дочери показывал. Я удивился, конечно, а потом копать начал…— Лебедев ловит себя на том, что фраза звучит словно попытка оправдаться, и морщится. — Красивая у тебя жена.
Что тут говорить, когда начались их… отношения, Лебедев сам жестко обозначил границы, сам настоял на том, что в жизнь друг другу они не лезут. Секс — не повод, как говорится… Артем тогда ржал над этим на весь подъезд, прежде чем Лебедев впустил его к себе в квартиру и в свою кровать. А ему просто не хотелось ничего менять, он боялся, что безбашенный пацан вывернет наизнанку его устоявшееся существование. Тёма же неожиданно охотно принял эти правила и неукоснительно им следовал, хотя видно было, что обиделся. Сейчас Лебедев думает, что вот тогда еще надо было насторожиться. Не насторожился, жизнь понеслась так, что времени рефлексировать не было, да и желания не находилось. С Тёмкой день за два шел, как на войне.
Он бросает взгляд на русую макушку Артема и горло сжимается от острого приступа нежности, от нее почти физически больно. Как ни приглаживает Тёмка вихры, они, стоит волосам только чуть отрасти, вечно торчат, как у беспризорника….
Лебедеву, оказывается, так много нужно сказать своему мальчику, но сейчас он в состоянии выдавить из себя только:
— Приехали, Тём.
Он глушит мотор, выходит из машины, оглядываясь по сторонам. Дождь кончился. Здесь тихо, от мокрой травы едва видной дымкой тянется туман. Солнце только взошло и почти не греет. Сейчас вряд ли что-то вообще способно его согреть.
Место Тёма сам ему показал. Просто так на этот кусок речного берега не проедешь, настолько хитро изгибается донельзя разбитая дорога: не знаешь — не найдешь и не сунешься. Здесь не бывает лишних людей и лишних глаз — и лес, и река только для двоих. Здесь им никто никогда не мешал: купаться и загорать, жарить шашлыки, целоваться до одури и трахаться. И сейчас не помешает.
Лебедев осматривает едва виднеющийся в тумане противоположный берег, вслушивается в мерный плеск воды и глубоко вздыхает. “Соберись”, жестко приказывает он себе. “Не тяни, полковник. Легче не будет”.
Он обходит машину спереди. Помедлив, нажимает ручку на двери со стороны пассажирского сидения. Ручка влажная от дождя и ладонь скользит — открыть получается не сразу.
Артем грузно вываливается из машины, Лебедев едва успевает его подхватить и не дать упасть, аккуратно придерживает. Тёме, конечно, уже всё равно, но Лебедеву не хочется, чтобы тот валился под колеса, как мешок с мусором. Он как можно осторожнее вытаскивает тело из машины — оно куда тяжелее, чем обычно, после смерти все становятся очень тяжелыми, Лебедев знает это еще с первой своей войны. Он укладывает Тёму на умытую дождем траву, мягко отводит волосы от бледного, с заострившимися чертами такого родного, знакомого до каждой черточки лица. Пальцы дрожат, он смотрит и не может насмотреться. Больно так, что невозможно дышать, еще немного и эта боль выберется наружу, разорвет легкие криком. Лебедев сжимает зубы, сжимает ладони в кулаки до хруста, зажмуривается до мельтешения кругов перед глазами и смотрит снова.
Это по прежнему Тёма. Его Тёма. Другого сейчас он видеть не хочет, но память настойчиво напоминает о том, что хотелось бы забыть, садистски множит боль, которая сейчас необходима, чтобы не сойти с ума, уяснить, что в действительности вошло в его жизнь под личиной Артёма Ткачева.
Эта боль поселилась в нем сразу, с той секунды, когда Лебедев понял, увидел наконец всю картину целиком: рассмотрел и Тёму, и Женю, совместил их в одном человеке. Она пустила корни, разрастаясь, когда десять раз проверил и перепроверил невероятное, невозможное подозрение, начала рваться наружу, когда заставил себя смириться с неизбежным. Боль заставила Лебедева принять единственно возможное в этой ситуации решение. Боль говорила в нем, когда он, наставив на Осмысловского пистолет, озвучил это решение ему в лицо, в ярко освещенном Тёмкином гараже. Боль надежно спрятала от него Тёму: чтобы не дрогнул, не передумал. Целиться в Тёму Лебедев бы не смог. Убить — тем более. А он был должен, честь офицера и своя собственная обязывала защитить людей от маньяка, прервать цепь смертей, отомстить за смерть друга. Они с Андреем Стекловым воевали вместе…
Осмысловский не испугался: улыбался, глядя в глаза и совсем, ни капли, не боялся. Он все понял сразу, может, в ту самую секунду, как Лебедев вошел в гараж. И поверил тоже сразу. У Жени Осмысловского было достаточно времени, чтобы изучить его досконально, до самого нутра.
— Валяй, Валентин Юрич. Как веревочке не виться… Но у меня условие. Последнее желание приговоренного — святое.
Он проговорил это тихо, привычно растягивая слова. Улыбнулся еще шире, впитывая удивление на лице Лебедева. Отступил спиной к верстаку, подняв руки и демонстрируя, что безоружный, нажал на деревянную планку, за которой — Лебедев знает, он видел, он проверял — его тайник. Тайник с теми самыми гитарными струнами, которыми Осмысловский совершил каждое свое убийство. И теперь он взял одно из тугих стальных колец и медленно, почти с благоговением, протянул ему.
— Не пистолетом. Этим. Не люблю крови, ты же знаешь, Валя.
Глаза у него сияли, сумасшедшие, невозможно синие. Такие знакомые и одновременно абсолютно чужие. Осмысловскому тоже было больно, Лебедев видел это даже не в глазах — прочел в пластике тела. Тело, молодое и сильное, не желало умирать, так же как и все существо Лебедева противилось грядущему убийству. Но им обоим некуда было деваться.
— Хочешь, я даже сам надену петлю. — голос Осмысловского стал мягче, знакомая круглая “ч” острием ножа щекотнула под ребрами, и Лебедев рвано вздохнул, неотрывно следя за тем, как тот развернул струну и натянул в руках. — А ты уверен, что сможешь, Валь? Убить меня? Убить его?
Лебедев убрал пистолет и под немигающим взглядом синих глаз шагнул ближе, почти вплотную. Про Тёмку Осмысловский напомнил зря, не стоило: ни сейчас, ни вообще. Лебедев взял концы струны из его рук, накинул петлю на шею и скользнул за спину. Осмысловский был прав, так проще и чище.
Он ждал сопротивления, был готов к нему, но Осмысловский стоял тихо и, кажется, даже затаив дыхание. Будто восторгаясь происходящим. Лебедев не знал, хочет ли он в этот момент видеть его глаза или нет.
— Всегда было интересно, что там. А тебе, Валь?
Это были последние его слова. Лебедев затянул струну. Тело под руками билось до последнего, рвалось в бесполезной борьбе за глоток воздуха. Лебедев держал и, кажется, он рычал, совсем по звериному.
Когда Омысловский окончательно затих, Лебедев отпустил его, тяжело осел на бетонный пол рядом, достал у него из кармана пачку сигарет и закурил, привалившись к колесу машины.
— Не интересно, Тём. Но хорошо бы, если там я снова встретил тебя.
Сейчас можно признаться вслух. Можно попрощаться. Можно обнять в последний раз худое жилистое тело, прижаться губами к виску и втянуть такой знакомый запах волос.
Лебедев не смог положить Артема в багажник, чтобы привезти сюда, это казалось кощунством. Усадил рядом с собой, наплевав на возможные проблемы, прикрыл борозду на шее шарфом. Даже не для посторонних, а чтобы самому не видеть, продлить иллюзию нормальности: они просто в очередной раз вместе едут на реку провести выходные...
Здесь, недалеко от берега, глубокий омут. Здесь, на речном дне, Артём будет его ждать. Никто никогда не узнает, кем он на самом деле был. Это последнее, что Лебедев может для него сделать.
Пачка Тёминых сигарет лежит у Лебедева в кармане. Там осталось еще семь штук… Лебедев не курит.
На обратном пути дождь начинается снова, расходится постепенно и припускает сильнее, барабанит по крыше, сыпется в открытое водительское окно. Лебедев не поднимает стекло, он бездумно смотрит на темную полосу дороги, сжимает пальцами руль. В голове назойливо крутится строчка из какой-то старой дурацкой песни, которую он никак не может выкинуть из головы. Она повторяется раз за разом, бессмысленная, словно заклинание. “Мне бы твои пули переплавить в струны…” Темка любит гонять всякую ересь в машине, а ему приходится слушать. Любил. Приходилось...
Только возле самого дома он наконец вспоминает, чем та песенка заканчивается.
“Ты меня убил”.