Work Text:
— Машину заводи! — Витя небрежно бросает в сторону пару слов, почти шепотом, знает, что его услышат, и говорит в трубку уже громче и жестче: — Не выселяются? Не хотят? Вот эти два старпера? И только из-за них у меня проект буксует?! Николай Петрович, ты серьезно щас? Ты начальник милиции или хер с горы?
В зале ресторана жарко, в углу шипит искрами камин, вкусно пахнет жареным мясом и блинами. На блины с икрой к Палычу вся городская братва ездит — здесь территория мира, как на водопое. Все такие вежливые сидят, кивают друг другу сдержанно, говорят негромко, чисто джентльмены в филателистическом клубе. Здесь обычно тихо, как в морге, и Витя, поняв, что начинает орать, резко понижает голос. Он знает, кто крышует Палыча, и с ними не стоит ссориться. Даже он не решился бы устроить здесь свару — себе дороже. Вон, Палыч уже недовольно морщится на громкие звуки и укоризненно качает головой, выцепив его взглядом, на что Витя лишь покаянно кивает и прижимает руку к груди — мол, понял, виноват, дядь-Юра, исправлюсь.
Витя неплохо пообедал, поэтому настроение у него было вполне благодушное, пока не позвонил генерал Крылов, и сейчас вот оно махом портится. Хренов начальник хреновой полиции так ничего и не сделал: жильцы старого особняка и не подумали убраться и освободить дом, вернее — площадку под стройку.
Витя Доберман, которому принадлежит полгорода и который планирует построить на месте особняка с заросшим до безобразия парком большой элитный жилой комплекс (и это, несомненно, будет самая крупная стройка в Батуеве за все время его существования), не любит когда ему мешают. Или пытаются помешать. Очень, блядь, недальновидно. Витя беззвучно матерится и бросает трубку в карман дубленки. Пейджер пищит — машину прогрели.
В окнах чертового особняка горит свет. Витя не желает ждать до утра. Утром все документы должны быть подписаны, поэтому жильцы съедут сегодня. Вот прямо сейчас и съедут. Лужи под ногами хрустят ледком — вроде конец апреля, а холодно как в январе. Под хмурым взглядом шофера Витя достает из багажника биту, старую, любимую, он уже и забыл почти, как металл ощущается в руках, забыл, насколько приятна ее тяжесть. Сто лет сам на разборки не ездил, не к лицу уже, это дело “быков”, но для такого случая тряхнуть стариной не грех.
Их всего трое. Он, Санек, его бессменный шофер, и Тигран, штатный телохранитель, который теперь Вите вроде как положен по статусу и которого приходится везде с собой таскать. Витя “чурок” не любит, но Тигран был с ним в Афгане, бок о бок стоял рядом, пока он выгрызал свой кусок бизнеса, поэтому Тигран — свой, и за “чурку” в его адрес Витя и сейчас любому в ебало пропишет.
Тигран тянет носом воздух и шумно выдыхает. В такие моменты он живо напоминает Вите пса, который живет у того дома в огромном вольере, старого, здоровенного алабая, злющую умную скотину…
— И чо?
Витя перебрасывает биту из одной руки в другую, бросает поверх черных крон деревьев взгляд в темное беззвездное небо и глубоко вдыхает морозный воздух. Холод ебучий, а весной пахнет…
— Ничо. Хуйня какая-то. Не так что-то…
Тигран, после того как его завалило камнями при обстреле, и они едва успели его откопать, изломанного и окровавленного, но живого, иногда был странным. И к его странностям Витя обычно прислушивался, хуй его знает, в чем дело было, но работало же. Есть, наверное, что-то в ноосфере, Джуна там, Кашпировский…
Санек едва слышно хлопает дверью тачки, пикает сигналкой, и этого шума хватает для того, чтобы с деревьев вокруг с гамом и ором сорвались десятки птиц.
Они все приседают и ныкаются у колес машины. Привычка, навык, который не раз спасал жизнь.
— Да еб твою мать! — Саня матерится шепотом, пытаясь одновременно продемонстрировать и осознание вины, и взбодриться.
Не прокатит. Витя выпрямляется, расправляет плечи и просто смотрит Сане в лицо, в глаза, выказывая последнее китайское предупреждение. Саня под его взглядом понятливо ежится. Это его второй промах, после третьего он пойдет или нахуй, или в расход. Таковы правила у Вити Добермана, их знают все. Витя считает их честными и справедливыми.
— Пошли.
Витя бросает приказ и не оглядываясь шагает к дому. Свет трепещет в окнах второго этажа. Если он правильно помнит план — там большой зал с камином. Наверное, от огня камина и было светло. Ну или пенсионеры жгут свечи, или что там еще есть — керосинки… Электричества и воды на участке нет еще с Горбачева: как закончилась советская власть, так и удобства закончились махом, и немногочисленные жители дореволюционной развалины разбрелись по новым углам. Но парочка вон осталась и пила Витину кровь своим нежеланием освободить его законную собственность!
Витя думал, что все будет просто, главное — разобраться с конкурентами и застолбить место за собой. Не без труда и напряга он с этим справился. Потом развалины, которые невесть с чего считались “исторической ценностью” город быстренько и с удовольствием спихнул с баланса, стоило только подергать за нужные ниточки и подмазать кому надо и где надо. И тут в самом неожиданном месте нарисовалась проблема — жильцы, которое не желали съезжать и держались за эти камни так, будто они к ним приклеились.
Массивная чуть покосившаяся дверь открывается практически бесшумно на хорошо смазанных петлях. Из проема словно выплескивается темнота, и приходится включать фонарик. Витя делает шаг, другой, светя под ноги и перед собой — мало ли что тут на полу может быть. Их, конечно не ждут, но проваленный пол, к примеру, более чем возможен. Что-то его беспокоит, свербит внутри, царапает кончиком иглы, но он не может понять что. Обычная развалюха, он таких за полгода немало повидал… Да и родился в похожем бараке.
— Запах.
Тигран стоит рядом, за плечом, шумно втягивает воздух снова и снова.
— Запах, Витя. — практически незаметный акцент у него становится сильнее, когда он волнуется. — Не пахнет…
Витя глубже втягивает воздух и понимает о чем Тигран, осознает, что именно его грызет с первого шага в дом. Запах! Он знает, как пахнет в таких домах — мышами и плесенью, лекарствами и пустыми щами, а еще мочой и тем самым отвратительным, непередаваемым запахом стариковского тела… В таких домах от стен несет обреченностью, запустением и тленом. Здесь — не пахнет. Вообще ничем. Разве что…
— Кровь?
Витя спрашивает не столько у Тиграна, сколько у самого себя. Они все помнят, никогда не смогут забыть, как пахнет кровь: старая, уже подсохшая и свежая, только пролившаяся на нагретые за день камни.
— Кровь…— Тигран отвечает тихо, почти одними губами, но его слышат все.
— Мужики, может… — Саня тоже решает подать голос. Зря.
Витя цыкает сквозь зубы и делает новый шаг вперед: кровь, не кровь, мерещится, не мерещится — разберутся потом. Ступени лестницы в отличие от двери скрипят, так, что Витя морщится на каждом шаге — словно больной зуб расшатывать.
Они идут по коридору к самой дальней комнате, к той, в окнах которой он видел свет. Вите сейчас ничего так не хочется, как развернуться и уйти, но он отпинывает это желание как бродячую собаку. Сжав покрепче биту, пинком распахивает дверь и быстро входит в комнату. Стариков он не боится, но и устроить им сердечный приступ не намеревается. Хотя, так всем было бы проще.
В комнате неожиданно уютно, потрескивает камин, на столе горят свечи. Здесь тепло и очень чисто, только это не то стариковское “бедненько, но чистенько”. Эта комната — словно из другого дома, из другого времени и места, весь этот бархат, хрусталь и бронза, — вот что мелькает в голове у Вити, и это его последняя связная мысль.
От Тиграна остаются только берцы и бита. Буквально. Тело окровавленными лохмотьями оседает на пол компактной кучкой. Словно через шредер пропустили… Витя не видит фигур вокруг, просто чувствует колебания воздуха и мельтешение теней. Ему страшно так, что он не вполне осознает этот страх. Он попросту не может поверить своим глазам. Вот в то, что происходило в Афгане он верил, потому что там любой кошмар был реальным, его можно было потрогать, вдохнуть, выкашлять вместе с пылью и кровью, а здесь….
— Феликс, не играйте с едой. Не разводите грязь.
Мирный спокойный голос, доносящийся из кресла возле камина выбивает дух. Это нечеловеческое спокойствие пугает до судорог, до дрожи в коленях, и сейчас Витя очень хочет закричать, из глубины души рвется дикий, неконтролируемый вопль ужаса, но он не может издать ни звука. Ему остается лишь глотать воздух широко открытым ртом, как выброшенная на берег рыба.
— А вы все такой же зануда, Mon Cher.
Голос звучит со всех сторон сразу, молодой, игривый и насмешливый. Витя не видит его обладателя, зато от того, другого не может отвести взгляда.
— Иди ко мне.
Витя с замиранием сердца смотрит, как вжавшийся в стену Санек отлепляется от нее и, так и не выпустив из судорожно сжатых пальцев биту, на нетвердых подламывающихся ногах идет к креслу, к уютно устроившейся там в тени, под клетчатым пледом фигуре. Назвать это человеком у Вити не поворачивается язык. У людей не бывает таких горящих адским пламенем глаз и острых клыков под бледными губами.
Это — трапеза. Неторопливая, основательная. В этом нет ничего красивого. Меловые осколки костей, протыкающие кожу, распарывающие одежду, брызги и хлюпанье крови и матово блестящая в свете свечей пленка кишок… Если бы Витя хоть как-то контролировал свое тело — он бы обязательно блеванул от этого дикого зрелища, но им сейчас управляет кто-то другой. Тот, кто весело хихикая, кружится рядом, воздевая к потолку выпачканные в крови и обмотанные сизыми потрохами руки, тот, чьи каблуки звонко цокают по скрипучему паркету. Женские каблуки, женский смех, но явно тот. Мужчина.
— Ах, мальчики-мальчики, как чудесно, что вы решили нас навестить! Мы совсем одичали в ваших краях, знаете ли. Здесь совсем некуда сходить…
Вслушиваясь в беспечную болтовню, Витя мечтает только об одном — чтобы обладатель этого голоса держался от него подальше, не подходил, не вздумал прикоснуться. А еще лучше — чтобы сдохнуть, сразу, на месте. Там, в Афгане, они все научились чувствовать момент, когда пора пустить пулю в лоб, когда уже ничто не спасет. Научились и убивать из милосердия. Но здесь некому было подарить ему последнюю милость, надеяться можно было только на себя. Всегда — только на себя.
Прилагая неимоверное усилие воли, Витя пытается достать пистолет. Ладонь застыла совсем близко! Чуть-чуть подвинуть, дотянуться, давай же, сука… Витя слышит, как скрипят, ломаясь, его собственные зубы. Еще немного! Пальцы уже чувствуют холодную сталь рукоятки — обхватить, достать, нажать…
Витя выпускает всю обойму. Стреляет по креслу и по сторонам, просто не может остановиться. Грохот выстрелов оглушает, холодный пот застилает глаза. На долю мгновения Витя позволяет себе безумный миг отчаянной надежды. Он ведь убил их? Убил обоих?
Нет.
Размеренные, почти театральные аплодисменты в абсолютной тишине звучат громче выстрелов.
— Надо же. Сопротивляется.
— Так-о-о-о-й милый! Правда? Правда, Mon Cher?
— Не могу не согласиться. Прекрасный экземпляр.
— Я же могу взять его себе? Вы не будете против? Ну, пожалуйста!
Вот теперь Витя его видит — высокую статную фигуру в женском платье, парик в задорных кудряшках и кокетливую шляпку. Длинные ноги, красивые, в чулках. На одной ноге — стрелка… Витя видит эту стрелку, потому что пышные юбки сбиваются и задираются. Парень в женском падает на колени перед креслом, молитвенно сложив руки, и нарочито тоненьким как у ребенка голоском упрашивает сидящего в нем о разрешении. В лицо этому Витя смотреть не может, оно расплывается. Острый кончик носа, томный взгляд и блеск клыков — все, что он успевает заметить. Блеск клыков затмевает прочее.
— Можете, конечно. Я сыт. И, к сожалению, давно вышел из возраста игр. Хотя, в вашем случае, мой милый, и возраст не будет помехой.
Витя слышит, что говорят, следит за каждым движением этих нелюдей, понимает каждое слово в отдельности, но никак не может уловить общего смысла. От страха отнимается разум. Мысли разбегаются по углам черепа как потревоженные светом тараканы. Тошнит. А еще — ему холодно, жутко холодно, как в склепе.
— Дрожишь? Не нужно…
Он оказывается напротив, совсем рядом, мгновенно. Словно вырастает из воздуха. Темные глаза сверкают лихорадочным огнем азарта, и Витя торопливо отводит взгляд в сторону, не желая даже мгновение смотреть в лицо чудовища. Правда, не помогает — он упирается взглядом в другого, в того, кто все так же со скучающим видом сидит в кресле. Поймав его взгляд, он со вздохом разводит руками, раздвинув губы в хищной усмешке:
— Был бы рад помочь, но увы, не могу.
Витя зажмуривается. Погружается в себя, пытаясь найти лазейку, заставить слушаться руки и ноги, и понимает, что не может ничего. Ему позволено только дышать, пока еще позволено, и он дышит, жадно, заполошно. Он всегда был жадным до жизни.
Витя чувствует, как ледяные пальцы касаются скулы, почти нежно обводят губы, чувствует легкое дыхание на своей щеке. Или это просто сквозняк… Потом пальцы скользят ниже, проникают за ворот рубашки. Витя чувствует, как его, словно куклу, словно резиновую бабу из секс-шопа вертят, лапают и трогают, сжимают, оставляя синяки.
— Ночь будет долгой, милый. Тебе понравится.
Томный шепот в ухо вздыбливает волоски на коже, гонит мурашки вдоль позвоночника. Витя хрипит в отчаянной попытке закричать, хоть так освободиться от оков обуявшего его ужаса.
— Тихо. Тихо…
Когда губы накрывает обжигающе ледяным поцелуем, и в рот проникает настойчивый язык, Витя думает о Яне. О Яне, который не дождется его визита сегодня ночью. О Яне, который до утра будет ходить по квартире кругами, вместо того, чтобы лечь спать. О Яне, который обрадуется его исчезновению так, как не радовался рождению сына. Ян будет счастлив знать, что его больше нет.
Боль раздирает нутро, расходится горячими волнами от горла вниз, и Витя больше ни о чем кроме этой боли не думает.