Work Text:
Сколько прошло с той ночи? Фома может сказать точно: десять лет, одиннадцать месяцев и двадцать дней. Скоро годовщина. Ее он всегда отмечает и всегда зовет Пашу. Просто пошутил тогда, в первый год после, и сразу нарвался на кулак, огромную обиду и детское какое-то возмущение: словно под дых ударил подло без предупреждения. Фома искренне не понимает что теперь-то не так, а Паша отказывается об этом говорить и вообще избегает его всю неделю вокруг памятной, Фома в этом железно уверен, даты. Все Паша помнит, все, до последней секунды того вечера, и вспоминает часто, только вот открещивается, отрицает отгораживается. Не только от него — от себя.
А ведь Фома тогда выдохнул. Решил самонадеянно, что теперь наконец-то все будет просто, ну, насколько это возможно в их ситуации, что все сдвинется с мертвой точки разовьется во что-то большее. Уверен был, что Паша все понял и принял. Да блядь — Паша сам этого хотел, не меньше чем он. Всегда хотел!
Фома не желает думать о том, что возможно — нет, не ври себе, идиот, наверняка — сам все и сломал. Тогда, на даче. Сам струсил, и сбежал из общей постели, едва Пашка заснул. Не смог смотреть на гладкую белую кожу, на трогательно сведенные лопатки, не смог слушать тяжелое мерное похрапывание. Сбежал. И ничего не сказал после. Сделал вид, что ничего не было. Совсем ничего. Ну вот и Паша с тех пор упорно делает вид, что между ними ничего не было, нет и не будет. Словно получил тогда прививку, переболел и теперь ему пофиг, насколько сильно его ломает от неудовлетворенного желания и тоски. Паша знает, что не умрет, что справится. Справился же тогда. Теперь-то Фома понимает, насколько ему было больно, десять лет уже осознает. Только вот Пашке он так и не признался. И прощения просить не собирается.
Злится Фома на Пашу. Тот строит свою жизнь правильно, с завидным упорством карабкается к какой-то только ему известной высшей цели: армия, свадьба, сын, милиция… У Паши есть семья и любимая работа. Все правильно, все красиво, внешне все как на картинке в журнале для домохозяек. Тошно даже. Скучно. Сам он меняет баб, как перчатки, и кропотливо, с нуля, строит свою собственную империю: рано или поздно, этот город будет принадлежать ему. И Паша тоже. Собственно, Паша уже его, с того самого дня, когда они расквасили друг другу носы при первом знакомстве, а потом пожали руки. Просто он пока этому сопротивляется.
С империей проще, чем с Пашей. Это просто работа: нервная, тяжелая, упорная, но дающая свои плоды. Фома видит их каждый месяц, когда убирает наличку в сейф или переправляет в банк. С Пашей все сложно. Иногда Фома задумывается, а друзья ли они еще, слишком сильно развела их жизнь и с каждым годом разводит все дальше. Фома почти физически ощущает, как Паша уплывает из рук.
Он не может этого допустить, не желает жить только воспоминаниями. Если Паша готов этим довольствоваться, лишь той малостью, что случилась когда-то давно, то Фома с таким раскладом категорически не согласен. Он привык брать от жизни все, слишком уж скоротечна эта жизнь, может кончиться в любую секунду. Фома осознает это как никто другой и уверен, что Паша осознает тоже. Зажимая в подворотне простреленное плечо, чувствуя, как по капле вытекает жизнь, по-любому дает себе зарок что-то предпринять, поправить, но… Фома делает именно так. И всегда откладывает. Уверенность пропадает как только спадает эйфория и начинают действовать обезболивающие. Только вот желание обладать никуда не исчезает, живет в нем, и с каждым днем крепнет тихое бешенство, вскипающее в крови всякий раз, когда Пашка торопливо выдергивает свою ладонь, едва они пожмут друг другу руки. Почему он не хочет его понимать?! Почему не хочет сдаться?! Ему просто нужно сделать один шаг навстречу, всего один крохотный шаг, и Фома отдаст ему все, всего себя без остатка. Он как никто знает, что у желания обладать есть и обратная сторона.
Фома не выдерживает, ломается. Внезапно и мгновенно, как ломается закаленный клинок, при неуверенном ударе. Просто стечение обстоятельств. Все происходит в один не слишком прекрасный день, когда радостный, отдохнувший и выспавшийся Паша заваливается к нему, в недавно купленный ресторан, отметить начало отпуска. Обоим ясно, что не сегодня-завтра Пашку выдернут обратно на очередной труп, что тот будет громогласно возмущаться, но сам будет рад-радехонек привычной движухе вокруг. Тем не менее, выпить за начало отпуска — святое. Традиция, которых у них много.
Они пьют коньяк, треплются о мотоциклах, спорте и прочей хуйне, которая не затрагивает больные темы. В голове мутнеет, за окном темнеет. Хорошо. Они выходят покурить, Пашка чуть покачивается уже, выдыхает дым в темное небо и улыбается, прислонившись к стене. Фома не может отвести от него взгляда. Соскучился, оказывается. Сколько они не виделись? Месяц, или два? Пашка все замечает, смотрит в ответ так, что в горле пересыхает, так, что он сам готов сделать этот самый единственный шаг, да и делает его уже — плавно, словно срываясь в пропасть, шагает вплотную, одним движением забирает сигарету из губ Пашки и накрывает его рот своим.
Губы мягкие, пахнут коньяком и горчат от никотина. Время замирает, уплотняясь. Доля счастливого мгновения, за которое сердце успевает расцвести, а дерево надежды дать плоды — и Паша отшатывается. Отступает, выворачивается из-под рук. Вытирает рот тыльной стороной ладони, облизывает губы, неверяще и возмущенно смотрит в глаза. Снова ускользает. Снова прячется в свою ебаную скорлупу “у-нас-ничего-не-было-и-не-будет”. Но драться не пытается, улыбается даже как-то снисходительно и понимающе.
Сука.
Ярость вскипает внутри, кислым привкусом оседает на языке, и Фома, ухватив Пашку за плечо, стиснув его так, что тот от боли и неожиданности охает, зло шипит в лицо:
— Заебал, Паш. Сам придешь. Сам придешь, разденешься и попросишь, понял?
А потом разворачивается и уходит — не в кабак, к столу и спиртному, а к стоянке, где ждет машина с охраной.
От собственной слабости дрожат колени и потеют ладони. Противно. Паше нельзя давать такой козырь в руки, нельзя подставляться. А он только что поставил под удар их дружбу, и, видит бог, Фома очень об этом жалеет, но на попятную, конечно, не пойдет, не в его правилах так эмоции выплескивать, хватит одного раза. Пашка его не поймет. Они в принципе плохо понимают друг друга, и с каждой встречей — все хуже. Будто разлом в земной коре, трещина непонимания между ними все шире и шире, растет, и сделать они ничего не могут. Да и что им делать? Один — бандит, второй — мент…
Фому отвлекает дело. Наворотив с Пашей, он также успешно сгоряча наживет себе проблем и в бизнесе, таких, что хрен разгребешь. Навалилось, понеслось, как снежный ком. Зато. Зато если выгорит, если сумеет выправить ситуацию — окажется в шоколаде. Не выгорит — окажется в могиле, или в бетоне, тут как повезет. И уже скоро. Завтра.
На завтра назначена “стрелка”, там-то все и решится. У кого мозги лучше, у кого яйца круче и прочие игры серьезных взрослых мужчин. Он остается в офисе, чтобы с утра, по холодку и без пробок добраться до места, и звонок Паши застает его врасплох. Совсем не ожидал услышать.
— Тебе нельзя завтра никуда ехать, — даже не здоровается. Чеканит каждое слово так, словно он, Фома, какой-нибудь пэпс тупой, под погонами и у Паши под начальственной рукой.
Фома коротко выдыхает, стараясь успокоиться. Говорит, старательно контролируя интонации:
— Не твое дело.
Ссориться с Пашей ему сейчас не хочется. Может, и вправду в последний раз говорят, а с этого идиота станется потом себя в чем-нибудь обвинить. Он выключает телефон, откидывается на спинку кресла и наливает себе виски. Все, что можно было сделать и подготовить он уже сделал. Сюрпризов быть не должно, он предусмотрел все, абсолютно все. Кроме Паши.
Его визита Фома точно не предусматривал, не ждал и не надеялся даже. Паша зло и резко бросает охраннику, проводившему его в кабинет:
— Выйди.
Он напряжен сверх меры даже для их обычных в последнее время ссор. Охранник это видит, переводит вопросительный взгляд на Фому, и тот кивает. Лед в бокале с виски успевает растаять.
Паша запирает дверь, проверяет, дергая. Он и сам весь какой-то дерганный, неловкий и чертовски при этом уверенный. Фома видел его таким всего однажды: в тот день, когда тот сделал предложение Юльке.
Фома не верит своим глазам, когда резко развернувшись от двери, Паша начинает раздеваться.
Фома вообще-то стриптиз любит, и в кабаке у себя шест поставил не ради дани моде, а по собственному желанию — есть что-то и правда чарующее в том, как красивая девка изящно снимает с себя невесомую одежду.
Паша — не девка, и грации в нем как в Камазе, но ни на одну стриптизершу, ни на одну самую дорогую шлюху Фома так не залипал, как залипает сейчас на Пашу, который молча, с каким-то ожесточением сдирает с себя ветровку, футболку, бросая все на пол, дергает трясущимися пальцами пряжку ремня, стаскивает, прыгая на одной ноге, и отпинывает в сторону джинсы. На трусах Паша останавливается, вцепившись побелевшими пальцами в резинку боксеров, потом вздыхает, Фома видит, как вздымается его залитая румянцем стыда грудь, и стягивает их одним движением.
Фома не успевает ничего сказать, даже моргать забывает, а Паша уже оказывается рядом. Склоняется над ним, всматриваясь в лицо, сверля злым бешеным взглядом глаза, и говорит, четко проговаривая каждую букву. Отрезая себе путь назад:
— Трахни меня.
На этой фразе Паша сдувается, из него словно уходит вся инициатива, будто он всего себя и всю ответственность за дальнейшее разом вручает Фоме. Фома в такую щедрость, тем более от Паши, не верит, поэтому вцепляется в широкие горячие плечи и толкает на диван, ведомый животным инстинктом брать свое, пока дают.
Глядя на распростертое под собой тело, утопая в темных колодцах зрачков широко распахнутых глаз, Фома ведет с собой борьбу. Тем же звериным инстинктом, что не раз спасал ему жизнь, он чувствует подвох, ловушку, скрытую где-то под ногами, знает, что что-то не так, но не может понять что. Усилием воли Фома отводит взгляд, зажмуривается, а когда открывает глаза снова, первое, что он видит — это сжатые в нитку Пашкины губы. Паша не хочет. Вернее, как раз хочет, но… Фома осматривает его целиком, жадно шарит взглядом по телу, отмечает каждую мелочь: и вздыбленные мурашками волоски и жуткий румянец, заливший плечи и грудь, и начавший вставать член. Паша хочет его, всегда хотел, эта мысль заводит до темноты в глазах, будит что-то такое неудержимое и древнее, что почти захлестывает с головой.
Почти.
Это все еще Пашка. Семенов, которого он знает, никогда, ни за что не пришел бы, не попросил сам. Так в чем дело? Ведь пришел же, вот он, здесь, сам пришел, сам разделся. Попросил, наступив на собственную гордость. Зачем?
Додумать Фома не успевает, Паша ему просто не дает, вскидывает руку, ловит ладонью концы развязанного галстука и тянет на себя.
Они даже не трахаются. Возятся на диване, будто им опять по пятнадцать. Как подростки. Сталкиваются руками, зубами, сплетаются языками, вжимаются и притираются друг к другу, будто узнавая заново. Как в тот раз на карьере. Они ведь не закончили тогда, не завершили важного.
Паша горячий, мокрый от пота и желания. Костюм Фомы давно мятыми тряпками валяется частично где-то на полу, частично под ними. Фоме плевать. Фоме в принципе плевать на все, когда Паша так ранимо открыто стонет на ухо и цепляется за плечи. У Фомы замирает сердце и звенит в ушах — от нежности, от жажды обладания, от этих объятий, больше похожих на борьбу. “Так люблю, что съесть хочу!”. Мама в детстве говорила, Леша запомнил, только никак понять не мог. Теперь понимает.
Можно “съесть”, можно пойти на поводу от огненного иссушающего долго подавляемого желания, которое теперь вспыхнуло, как пал в лесу, от первой искры. Можно скрутить и выебать, так как хочется, удовлетворить эту жажду, которая мучила годами. Все можно, сам же пришел и попросил, но Фома четко знает, что можно только один раз, что потом не будет уже ничего, даже дружбы больше не будет. Он так не хочет. Ему не нужен секс — ему нужен Паша рядом.
Он снова замирает, приподнимается на локтях, всматриваясь в такое родное и до мельчайшей черточки знакомое лицо.
— Блядь, Фома! — Паша отворачивается, прячется. Шепчет горячечно и зло. — Не смотри на меня так. Я уже попросил, че тебе еще надо!?
— Забудь про то, что я тогда сказал. Скажи, чего хочешь сам! — Фома никогда не был косноязычным, но сейчас, когда вся кровь отливает от головы совсем в другое место, мысли путаются, и слова в предложения складываются с трудом.
— Фома! — Паша изворачивается и достает его ступней по заднице. Больно. — Где резинки, блядь? Заебал! Психолог хуев!
— Хуев не равно хуевый! Это хорошо, это комплимент… — разгуливать с голой жопой по кабинету и шариться в ящиках стола прохладно, но резинки надо найти. Они точно где-то были и точно очень нужны, там хоть какая-то смазка.
— Смазка. В куртке. Во внутреннем кармане. — Паша это почти хрипит, но все же произносит. Фома разгибается от ящика, неверяще таращится на него, отвернувшегося, кажется больше всего сейчас мечтающего слиться с диваном, хотя где там — матово бледное тело почти мерцает на блестящей черной коже, и начинает ржать.
Правда, смешно ему ровно до той секунды, пока в пальцах не оказывается тюбик смазки: новый, запечатанный, с полуторванным ценником. Вот теперь Паша на него смотрит, жадно следит взглядом. И его секундная растерянность от него явно не укрывается, иначе тот не улыбался так победно, словно гонку выиграл. Фома зубасто ухмыляется в ответ, угрожающе потрясая тюбиком, и делает шаг к дивану.
Последующее Фома помнит плохо. Кажется, он растягивал Пашу, пытаясь убрать его загребущие лапы от собственного члена, чтобы не слиться слишком рано, от одних только ощущений: того, что видел, слышал и чувствовал было слишком много. Совершенно точно — целовал, всего, гладил липкими руками, мял и прикусывал. Потом было очень жарко и болезненно остро, до слез из-под ресниц и закушенных губ.
Из калейдоскопа картинок, запахов и ощущений наглухо врезается в память, чтобы остаться там навечно, пашкино запрокинутое лицо и острый кадык на горле, который он тихонько прихватывал зубами, собирая тихие всхлипы. Помнит, что ближе к финалу все время трезвонил телефон, и он не глядя отшвырнул его в сторону.
Одного пиджака на двоих хватает. Паша горячий и удивительно уютный. Фома выбирается из-под его руки, довольно потягивается затекшим телом, зевает — и вскакивает как ошпаренный, бросив взгляд на часы на стене. Они безжалостно показывают девять утра. Он проспал все, что мог, и проебал собственную жизнь. Буквально. Фома больше не стоит ни копейки.
Фома прислоняется задницей к столу, рука сама тянется к бутылке, которая так и стоит там с вечера. Виски обжигает горло, лавой льется в пустой желудок. Фома вытирает рот и выдыхает. Взгляд падает на вытянувшегося на диване, помятого и встрепанного Пашку, который успевает уже укутаться в пиджак, и Фома понимает, что ни о чем не жалеет. Неплохая вышла сделка с судьбой. Красивая.
— Сигареты есть? — голос хриплый, глухой со сна, царапает что-то глубоко внутри так, что оно тут же отзывается. Фома бросает севшему на диване Паше пачку и зажигалку.
Паша ведет себя так, будто для него просыпаться голым на диване в чужом офисе в порядке вещей. Или просто с ним.
— Ящик включи. — Паша щелкает зажигалкой, затягивается с наслаждением, с наслаждением же потягивается всем своим большим ладным телом.
— Чего?! — такое Фома ожидает услышать меньше всего. Это даже как-то обидно. Как будто действительно — обыденность: сейчас кофе попьют, новости посмотрят и разбегутся. Поебались между делом — и ладушки. Снова ничего не значащий секс, будто сигарету выкурить…
— Какой канал? — он уточняет ровным голосом, подбирая пульт. Он не собирается спорить и снова что-то доказывать, у него осталось не так много времени, чтобы тратить его на ссоры. В желудке жжет, в глазах тоже, сердце болит, обливаясь кровью, но Паше этого знать не обязательно.
— Главный. — Паша как-то удивительно спокоен, не похож на себя. Но Фоме не хочется сейчас копаться в особенностях его поведения, он жмет на кнопки, и не отрывает глаз от Паши. Просто смотрит. Нужно запомнить. Пашка сейчас соберет свои вещи с пола, оденется и уйдет. И больше они не увидятся. Он-то уже труп, но об этом Паше тоже знать не обязательно.
Голос у корреспондентки слишком бодрый и восторженный, Фому коробит от экспрессии. В смысл он не вслушивается, но каменеет на мгновение, резко оборачивается, прикипев к экрану взглядом и весь обращается в слух, когда чумную ведущую сменяет генерал Арсеньев собственной сволочной персоной. За спиной у генерала — тот самый пустырь, где утром была забита “стрела”. Только пустырь теперь забит полицейскими и обтянут желтой лентой. Арсеньев, раздуваясь от собственной значимости, вальяжно вещает про давно готовившуюся операцию, с помощью которой город разом избавляется от криминальной верхушки, не дававшей жизни простым честным гражданам…
— Был приказ положить всех. До единой “шестерки”. — Голос у Паши все такой же хриплый со сна, спокойный, расслабленный. Фома вдруг понимает, что с ним не так — нет в нем больше того давно копившегося напряжения, что всегда приводило их к ссорам. Словно он вчера из него это напряжение вытрахал. Или Паша сам его вытряхнул еще раньше, когда принял решение прийти и попросить: не трахнуть попросить, а не ходить туда, где Фому совершенно точно бы убили.
— Спасибо, — Фома говорит это также просто и обыденно, будто благодарит за переданную соль. Отлипает от стола, падает на диван рядом с Пашей и отбирает у того из пальцев только что прикуренную сигарету.
Горячее пашкино плечо почти обжигает. Фома прижимается ближе, сам не заметил, как продрог, или это просто нервяк накатил, и внезапно усмехается:
— Арсеньев мне услугу оказал. Своими руками поляну зачистил. Сдохнет от злости, когда поймет…
— Он уже. — Паша подталкивает его плечом, съезжая по спинке дивана ниже, устраиваясь удобнее. — Понял.
“Главное, чтобы не понял теперь, кто слил”. Этого Фома вслух не говорит. Зачем озвучивать очевидное? Генерал Арсеньев одинаково люто ненавидит их обоих. Общий враг. Еще одна ниточка, их связывающая. Фома надеется что их будет только больше.