Work Text:
— Куда-куда я должен внедриться?!
Вася смотрит на Максимова с оторопью, не веря только что услышанному. И вопросы задает, перебив старшего по званию, напрочь забыв о субординации.
— Почему я?! — разом забыв и о приличиях, он вытирает взмокший лоб ладонью.
— И почему … вы? — вопрос звучит совсем тихо и глупо, Васе за него тут же становится стыдно.
Максимов в ответ смотрит на него с такой многообещающе терпеливой жалостью, как на умственно отсталого сиротку, не желающего с улицы ехать в детский дом, что у Васи внутри все поджимается. Он давно работает с Александром Ивановичем, хорошо знает эту сволочь. Максимов сейчас держит на лице нарочито суровую маску: ни намека на улыбку и, упаси боже, насмешку — сама серьезность, но в глазах, на самам дне зрачков Вася видит отблески адского пекла, где для него уже подготовлена, любовно отдраена и наверняка смазана маслом отдельная сковородка.
Вася это все видит, а вот важный товарищ из Москвы определенно нет. И играет в серьезность Максимов исключительно для этой столичной шишки.
— Майор Тучков, очевидно не готов к заданию… У вас есть другие кандидаты? — “шишка” недовольно кривит лицо, обращается исключительно к Максимову, словно его, Василия Тучкова, не последнего офицера ФСБ, здесь нет вовсе.
— Отказываетесь от внедрения? — Максимов смотри ему в лицо, прямо в глаза, так, будто берет на “слабо”. Едва заметно кривит губы. Вася буквально читает в его лице: не вытянешь, Василий, не сдюжишь! Слабак. Ну и четко слышит невысказанное: откажешься — пиши рапорт.
Вася переводит взгляд на папку перед собой, сглатывает мгновенно накатившую тошноту. В самом деле, чего он ломается как девочка? Работа есть работа. Надо любыми путями уничтожить банду, снимающие снафф в самом центре Москвы. И, если для этого ему нужно будет стать своим в БДСМ-клубе — значит он станет.
***
— Мастером тебе не быть… — Максимов вьется вокруг него как лиса, скользит, едва не обнюхивает. В прищуренных, хитрых глазах — острый интерес, холодный и деловой. Он рассматривает его как домохозяйка курицу, решая что сделать: суп, рагу или в заморозку пустить.
Эта их первая встреча после того чертового утра, когда Вася дал согласие на внедрение. Первая рабочая встреча. Сволочной Максимов берет руководство делом в свои руки, а значит, его подготовку к внедрению тоже.
— Почему? — Васе правда интересно. Не столько, почему он годен исключительно в рабы, сколько, что думает о нем Максимов, и почему думает именно это.
— Такую фактуру не упустят…— под взглядом Максимова Васе становится жарко и неуютно, так быстро и кардинально он меняется, становится хищным и резким. Опасным. Максимов разглядывает его с таким пристальным вниманием, что Васе очень хочется развернуться и уйти, но он только выпрямляет спину и расправляет плечи.
— То есть, дело не во мне? Вернее, как раз во мне…. — Взгляд Максимова мешает думать, мешает сосредоточиться, Вася сам себя не узнает. Что происходит?
— В тебе, Вась, в тебе… — Максимов буквально гладит его этим своим обманчиво мягким, ласковым даже голосом, щекочет тембром, как кончиком ножа где-то под ребрами, — просто представь, как ты будешь смотреться в ошейнике, на цепи. Думаешь, они такое проморгают? Я бы точно не пропустил… Раздевайся.
Приказ, отданный буднично и спокойно, для него звучит почти как пропущенная “двоечка на ринге” — в ушах звенит и перед глазами плывет. Вася резко выдыхает и часто моргает.
— Раздевайся, Вась! — Максимов повторяет терпеливо. — Выполнять приказ надо сразу, учти это, пожалуйста.
Вася беспомощно оглядывается по сторонам. На конспиративной квартире по-любому есть камеры, но Максимов же не дурак и все отключил?
— Я все отрубил, Вась, — в голосе явный смешок, и Васю обдает волной жгучей ярости, норовящей перерасти в настоящую ненависть. Максимов читает его как книгу. Это выводит из себя. Нужно лучше контролировать эмоции. И лицо.
— Не закрывайся. Это будет только мешать. — Вася почти скрипит зубами. Хотя теперь смешок из голоса исчезает, и говорит Максимов совершенно серьезно и требовательно. — За это наказывают, Вась.
Васе кажется, что если он услышит от Максимова еще одно “Вась”, он просто его ударит.
— Я же отвечу. — Вася едва контролирует собственный голос. Но ушлый Максимов наверняка точно улавливает, кому именно он сейчас хочет “ответить”.
— Ответишь — провалишь операцию.
Теперь Максимов совсем не шутит. Провалит…
Вася начинает медленно раздеваться. Происходящее ему совершенно не нравится, но он видел фотографии дела. Скриншоты… На сами фильмы его не хватило. Слишком отвратительно, до тошноты и глубинной душевной оторопи: как? зачем? почему люди это делают? А фильмов было много, больше десятка. И ведь Максимов-то их все смотрел, изучал каждый кадр. Это его работа, а свою работу он выполняет тщательно. Всегда. От его работы зависит жизнь всех, кто включен в эту разработку, и его, васина жизнь, тоже.
Вася справляется наконец с пуговицами пиджака, оглядывается и вешает его на спинку стула. Следом идут рубашка, майка и брюки. Когда Вася остается в одних трусах, он замирает, но, не дожидаясь мягкого укора, стягивает их сам, избавляется от носков и выпрямляется под внимательным взглядом. Снова расправляет плечи, не пытаясь прикрыться — ему стыдиться нечего, он в отличной форме.
— Да, Василий… Ты определенно будешь пользоваться успехом. — Тихий голос звучит настолько мечтательно, нескрываемо, нарочито даже, восторженно, что Вася мгновенно покрывается потом. Исключительно на нервной почве.
Жутко хочется спросить “у кого, блядь?”, но это глупо, поэтому он молчит, только тяжело сглатывает.
Когда Максимов спокойно, четко и коротко произносит “На колени!”, Вася понимает, что не готов, что просто не может. Почему? С какой стати? Он в жизни ни перед кем на коленях не стоял и не собирается! Возмущение прет из глубины души, душит яростью.
— Иди нахуй. — Это против всех правил субординации, против его личных моральных норм и устоев, но Вася не может сдержаться.
Максимов стоит рядом, дышит чуть ли не в пупок, и Васе внезапно становится смешно. Ну что в самом деле полковник может с ним сделать? Максимов очевидно понимает диспозицию, умный все же сволочь, недаром так быстро карьеру построил, поэтому отходит, отступает и просто садится в кресло, разваливается свободно и вальяжно. Смотрит с нечитаемой усмешкой на тонких губах снизу-вверх, вот только выглядит и, главное, чувствуется это так, будто это Вася стал ниже ростом, словно это он теперь — снизу. Ситуация злит и странным образом будоражит, и, если причину первого Вася прекрасно осознает, то вот последнего — понять не может.
— На колени. — Максимов повторяет это спокойно, совершенно уверенный в том, что команду, даже самую безумную, выполнят. Подобная абсолютная убежденность в своих силах даже завораживает, и Васе становится интересно: а что дальше? Что потом? Все, что его здесь держит и что им двигает — служебная необходимость. А Максимова? Полковник явно хочет чего-то еще, от него и вообще. Что именно?
Вася молча опускается на колени и так же молча смотрит в ничуть не удивленное лицо. Максимова не выдают даже глаза, он действительно ни капли не удивлен.
— Хороший мальчик, — голос мягкий, словно ладонью по голове погладили, аж мурашки по спине пробегают от удовольствия. Вася невольно ежится и ведет плечами, стряхивая морок.
Он глубоко вдыхает и медленно выдыхает. Нужно держать себя в руках, контролировать дыхание и пульс, главное, не смотреть в глаза этой суки!
— Правильно, Вась, молодец! Глаза в пол, без разрешения взгляда не поднимать и рта не раскрывать. — Морок никуда не девается. Голос Максимова льется сверху, скользит словно шелковая удавка по шее, так, что на мгновение перехватывает дыхание и потеют ладони.
Вася тут же вскидывает взгляд, чтобы поймать самодовольную улыбку — Максимов откровенно наслаждается ситуацией — сжимает ладони в кулаки в считает про себя до десяти.
— Откуда такие обширные познания, товарищ подполковник? — он спрашивает с максимально каменным лицом, стараясь не дрогнуть ни мускулом. Как же, сука, бесит!
— Ты пропустил то, что я сказал. Будешь наказан. — Максимов откровенно лапает его взглядом: Вася буквально ощущает на себе его острый, вовсе не профессиональный, это уже куда глубже, интерес. Вот, значит, как чувствуют себя женщины, когда на них пялятся… Улыбка у него при этом отвратительно елейная, и Васе очень хочется стереть ее с тонких, изогнутых в насмешке губ. Он с удовольствием на секунду представляет себе, как бьет кулаком в бледное лицо, и тоже улыбается.
— Вы не ответили. — Вася не собирается отступать.
— А я и не обязан. — Максимов снова становится собранным и серьезным, меняется мгновенно и разительно. Зрачки — будто дуло наведенного пистолета, того и гляди пуля в лоб прилетит.
Вася невольно подбирается, готовый вскочить и дать отпор.
— Тихо, Вась. Тихо! — Максимов закидывает ногу на ногу, так что носок лакированного ботинка оказывается в опасной близости от груди. Вася недоуменно косится на этот начищенный штиблет, теряет бдительность.
— Я предупреждал про наказание. Напоминаю последний раз: ты, Василий, должен молчать и слушаться. Иначе…
Вася не успевает заметить, как щеку обжигает хлестким ударом, а сволочной Максимов снова вальяжно откидывается на спинку кресла, будто ничего и не было.
— Твое неповиновение, Василий, — это провал операции, пойми ты это своими резными антресолями. Виктимности в тебе, конечно, ни на грош, придется брать другим. Назовем это “желанием принадлежать”.
Максимов еще что-то говорит, но Вася не верит услышанному. В ушах звенит, мышцы сводит от напряжения. Максимов даже не понимает под какой угрозой он сейчас ходит, чего Васе стоит сдержаться и не отправить его в нокаут. Снизу как раз будет удобно достать…
— Оближи ботинок. — Всего два слова, вроде бы простых, знакомых, только смысл их в Васиной голове никак не укладывается.
Он таращится в бледное лицо Максимова с минуту, не меньше, просто не может осознать услышанное. Переспрашивает как полный кретин:
— Чего?
— Ты слышал, Вась. Делай, — прозрачные серые глаза смотрят в упор, требовательно. Так, что нельзя отказаться. В конце концов, Вася всю жизнь выполнял приказы. Даже отец никогда ни о чем не просил, всегда требовал и приказывал, Вася привык. Вот разве что в период бурной юности сопротивлялся, недолго, правда. Мать говорила, “вернулся в разум” и счастливо сияла глазами на все его карьерные достижения.
Вася знает, что такое ступор. Это как невозможность убить человека, невозможность переступить некую черту внутри себя, возврата за которую уже не будет, и сейчас он определенно в ступоре. А перешагнуть надо. Он же сам себя потом не сможет уважать. И не за то, что не смог лизнуть чужой ботинок, а за то, что спасовал, сдался, отступил, из-за каких-то принципов, а из-за этого погибнут люди. И кучка моральных уродов останется на свободе и при деньгах. Слишком большая плата за ботинок Максимова.
— Если хочешь, ботинок могу снять. Голая кожа приятнее. Ноги я мою. — Максимов говорит совершенно серьезно, но разбегающиеся вокруг глаз морщинки сдают его с потрохами.
— Вам так весело? — Вася, конечно, хочет спросить “весело тебе, сука?!” но мама такой лексикон не одобряла, а он не любил ее расстраивать. Даже служба в полиции к обсценной лексике не приучила…
— Да. — Максимов улыбается открыто, тепло как-то даже и искренне. Обезоруживающе. Это он тоже умеет и пользуется на все сто, когда ему выгодно. — Ну Вась, ты бы себя сейчас видел! Просто оружие массового поражения! На сцене тебе не будет равных. Жаль, посмотреть не смогу.
Вася трясет головой. Какое оружие? Какая сцена? Они там что, еще и спектакли ставят, театралы-любители?
Телефонный звонок звучит в этой комнате как что-то потустороннее, почти как ответ на Васины молитвы. Вася и впрямь молиться готов на того человека, которому сейчас что-то срочно нужно от Максимова, потому что тот принимает вызов, коротко бросает в трубку согласие, и, так же коротко и резко, бросает в его сторону:
— Продолжим завтра. Здесь же, в три.
Только когда в прихожей хлопает дверь, Вася поднимается с колен: раньше как-то в голову не пришло. В нее вообще ничего не приходит, там все еще звучит властное и четкое “Оближи”.
***
Ночью Васе снится странное. Настолько, что часа в четыре утра он не выдерживает, поднимается и идет курить на балкон. Из отражения в оконном стекле на него смотрит неузнаваемое лицо человека, пребывающего в тотальном ахуе. Картинка — прямо как дурацкий мем с каким-то курящим актером, чьи имена он не запоминает. Выражение — один в один. Вася начинает сочувствовать этому неизвестному актеру, не желая даже думать о том, что же настолько убийственное его заставили сыграть. Васе бы как-то самому… Сыграть и выкрутиться. Не хочется смертельно, и одновременно не хочется подвести товарища полковника. Максимов, хоть и гнида та еще, но дело знает и своих не бросает. А Вася в этой разработке у него точно не один, полковник все яйца в одну корзину не складывает. На мыслях о яйцах Вася сплевывает за окно, чего в принципе никогда не делает, и выбивает из пачки новую сигарету. Да ебись оно все конем!
— Сексом заниматься я не буду. — Это Вася говорит Максимову вместо “здравствуйте”, когда в полной тишине проходит в комнату и застает полковника на том же месте — вальяжно развалившимся в кресле.
— Принимается. — Максимов медленно облизывает его взглядом, снизу вверх, от ботинок до макушки, даже не пытаясь спрятать улыбку, и Вася тяжело вздыхает.
— Продолжим. Помнишь, на чем мы остановились? — Максимов вдруг тихонько хлопает ладонью по обтянутому брюками колену, и Вася, неожиданно для себя, вздрагивает всем телом.
Раздеться, встать на колени, замереть. Это Вася делает быстро, зачем тратить время? Его, свободного, ни у него, ни у полковника лишнего не водится. Каждая минута на счету.
Максимов долго смотрит ему в лицо, в глаза: мягко, сочувствующе и даже как-то нежно, так, что у Васи екает сердце, а потом наклоняется, расшнуровывает и снимает ботинок, и носок.
Васе хочется заорать дурным голосом, как в кино, “Ноги! Мыли?!”. С мозгом вообще происходит что-то странное. Он не хочет, правда не хочет, но знает, что надо — руки тянутся сами. Кожа — мягкая и теплая. Тонкая. Нежная. Щиколотка изящная, как у девушки, пальцы длинные и красивые. Гребаный полковник Максимов ходит с педикюром! Или специально сделал? Ради такого случая? С него бы оба варианта стались.
Вася глубоко вздыхает, зажмуривается, и под бешеный грохот крови в ушах касается губами кожи. Ничего страшного не случается, мир не рушится, и Вася делает то, что должен — лижет свод стопы почти сухим от волнения языком.
Наверху тишина. Смотерть туда страшно, но Васе нужно: насмешка Максимова, ехидное подначивание в глубине зрачков вернут его на землю, а то как-то слишком часто бьется сердце — нервы не к черту, боевому офицеру должно быть стыдно. Вася чуть поднимает голову, смотрит из-под ресниц и замирает в ахуе, потому что ловит ровно такой же ахуевший взгляд.
Такого взгляда у полковника Максимова он никогда не видел и увидеть никак не ожидал. Беззащитный и уязвимый. Жутко до странности — в их ситуации все должно быть ровно наоборот. Это Вася должен чувствовать себя беззащитным и уязвимым, вроде как… Вася даже толком не понимает, что делает, подчиняется импульсу — облизывает губы и повторяет движение более уверенно, влажно ведет языком по своду стопы.
— Хватит. — Максимов словно запинается на мгновение, но берет себя в руки и продолжает: — Молодец. Быстро схватываешь.
Вася разжимает пальцы и отпускает стопу. Пальцы почему-то подрагивают, поэтому он укладывает руки на колени, рассматривает их, чтобы за что-то зацепиться взглядом.
Он не успевает заметить, как Максимов снимает второй ботинок и носок.
— На пол, Вась. Спиной. Здесь мыли, я распорядился. Но будь готов к тому, что работать придется и в менее … стерильных условиях. — Вот теперь все правильно, Максимов снова в привычном модусе, язвительном и насмешливом. Как будто морок одним движением ресниц смахивает.
Вася даже выдыхает, заваливается на бок и растягивается на холодном полу уже не думая.
— Нравится? — Максимов горой нависает сверху, смотрит, чуть наклонившись прямо в лицо, в глаза.
— Что? — Вася невольно облизывается, рот снова пересыхает.
— Не думать, Вась. Не думать… — Голос у Максимова звучит ужасающе мечтательно. Слишком понимающе. Так, что Вася мгновенно представляет полковника на своем месте и вдруг понимает, что он там был. Возможно, не раз.
— Нравится. — Вася прислушивается к себе. Холодно, жестко, неудобно. Странно. Но.. Да. Нравится. И он повторяет это вслух. — Нравится.
— Хороший мальчик. Честный. — Прохладные пальцы касаются бока, и Вася невольно вздрагивает. Когда ступня опускается на грудь он напряжен так, будто это многотонная бетонная плита.
— Выдохни. Вдохни. Все нормально. — Максимов говорит, продолжая мягко трогать его ногой, пальцами, гладить, задевая соски. Вася прекрасно отдает себе отчет, в том, что одно его движение, и Максимов полетит на пол и, возможно, расшибет свою умную полковничью голову об какой-нибудь угол, но пошевелиться нет сил. Словно действительно — плита. Горячо. Душно. И делать ничего нельзя, да и не хочется. Нравится…
Как он добирается домой, Вася не очень помнит. Хорошо, что у выхода ждала служебная машина. Душа требует выпить, и Вася, чертыхаясь, идет на поводу желания. В морозилке ждет своего часа бутылка водки, и, очевидно ее время приходит. То, что он совершает ошибку, Вася понимает достаточно быстро: разрешенной дозы алкоголя не хватает для того, чтобы отрубиться и забыться, но вполне достаточно для буйства мыслей и фантазии. Чтобы их заглушить, Вася лезет в интернет. Он многое знает в теории, много читал, но никогда ничего не смотрел. Теперь он включает видео. Теперь он знает что искать. Кажется, он нащупал то, что люди в этом находят, и, значит, может глянуть новыми глазами.
В четыре утра он снова курит на балконе, сочувственно подмигивая тому актеру из мема, что смотрит на него из отражения оконного стекла. Кажется, они с ним уже сроднились.
***
Встреча назначена на шесть вечера и почему-то у Максимова в кабинете. Вася представляет, как будет голым лежать в Управе на ковре и ему натурально плохеет: подташнивает от… страха? Вася не знает, как назвать это чувство, но понимает вдруг, что если Максимов прикажет своим невозможно сволочным голосом — он сделает. Что угодно сделает, лишь бы посмотреть на реакцию, снова поймать ахуй в непробиваемо спокойных лисьих глазах. Это не страх. Это азарт, предвкушение… Когда Вася осознает природу своих ощущений, он улыбается так, что водитель, поймав его оскал в зеркале заднего вида, вырубает радио и молчит всю дорогу.
Однако в кабинете… ничего не происходит. Максимов предлагает сесть, усаживается напротив и спокойно раскрывает план действий: кто, когда и где его встретит в Москве, где придется жить, с кем именно работать в паре, что именно делать.
— То есть, у меня будет подстраховка? Он будет следить, контролировать и приказывать? — Вася смотрит на Максимова. Вот действительно сволочь ведь! Не мог раньше сказать?
— Разумеется, Вась. И защищать. Полковник мой… хороший знакомый. И авторитет в тех кругах у него весомый. — Вася ловит мимолетную усмешку, которая исчезает, будто ее и не было.
— Полковник? Тоже из органов? — Вася понимает вдруг, что от подобной максимовской улыбки, которая не только на губах, но и в глазах, и в голосе, мгновенно тупеет.
— Нет, Вась. Ему ранг за другое дали, — Максимов уже откровенно светит зубами, не прячась, но это почему-то не обидно. Как будто шутка уже стала общей, и ему тоже можно посмеяться, что он и делает.
Реакция Максимова бесценна. Кажется, ему Васина улыбка тоже нравится, потому что в ответ он улыбается: тепло, открыто и по-настоящему. Пара мгновений, но Васе хватает поймать и запомнить.
— То есть… Тренировки закончены? — “так быстро” Вася не добавляет. Не дурак.
— Да, Вась. В бой пора. — Максимов аккуратно убирает документы в папку, отправляет папку в сейф. — Жалеешь?
К чему относилось это “Жалеешь?” Вася думает всю дорогу, пока мчится в “Сапсане” из Москвы обратно в родной Питер. Тогда он Максимову ничего не ответил, но точно знает, что ответить теперь, когда операция позади, и он уверен в том, что все твари сидят и вряд ли уже выйдут.
Теперь — время вернуться домой, к собственной жизни, к себе самому. Время набрать номер полковника. Правильного полковника, того, который нужен. Потому что тот, московский, за две недели умудряется поставить ему мозги на место, глаза открыть. Действительно, талант у человека расставлять все и всех по жизни по местам. Вася ему нечеловечески благодарен, как и вообще всей операции. Хорошая была... практика. Полезная.
Вася отходит в пустой конец вагона, к окну и по памяти набирает номер. Трубку снимают сразу, будто ждали.
— Через два часа буду в городе. — он не говорит ни “Здравствуй”, ничего другого. Только важная и нужная информация.
— Хорошо. Я встречу. — Максимов тоже не разбрасывается словами, но его улыбку Вася слышит в голосе и видит перед глазами как наяву.
— Улыбаешься? — вопрос внезапный, бьет под дых, и Вася молчит. Улыбается.
— Улыбаешься. Хороший мальчик. — И отключается. Тоже — ни единого лишнего слова.
Вася еще долго улыбается своему отражению в оконном стекле несущегося поезда. Отражение больше не похоже на мужика из мема, на Макконахи, Вася все таки выяснил, как его зовут. Отражение теперь похоже на счастливого человека, знающего, что ему нужно. Васе нужен Максимов. И полковник от него теперь никуда не денется. В конце концов, именно он все начал, вот пусть теперь и отвечает за того, кого приручил.