Work Text:
Колеса стучат так, будто пытаются сказать ему, донести: забудь, не вспоминай. Слишком больно. Боли за последние пять лет и так было через край, зачем мучить себя сейчас? Нецелесообразно, Алик — он словно наяву слышит голос командира, — бессмысленно.
Если бы можно было по приказу перестать думать! Алик тогда так привык подчиняться этому голосу, без рассуждений, сразу. В нем был смысл жизни, да и сама жизнь — сколько раз Серега вытаскивал их, из, казалось, безвыходных ситуаций. За ним ходила слава счастливчика, того, кого пули не берут.
Болтали-болтали и сглазили. Взяла — в последний месяц войны, когда они все мыслями были уже дома. Алик сам помогал укладывать его на БТР, сам вез до госпиталя, сам сдавал на руки врачам. Получил потом трое суток гауптвахты, за то, что покинул расположение. Он ни о чем не жалел, довез командира до госпиталя, хотя уже тогда знал — не жилец, с такими ранениями не выживают. И врачи шептались, пока перекладывали на носилки и увозили: “тяжелый… ранения не совместимые с жизнью… опять двухсотый…”
Алик поднимается с полки и идет курить. До утра он уже не уснет, полный бесполезняк… В тамбуре пусто и прохладно, все окна нараспашку. Он выдыхает едкий дым и старается не думать, не вспоминать. Для этого еще будет время, скоро он встретит своих, всех, кто остался, всех тех, кто по-настоящему с ним одной крови. Все обещали приехать.
Толпа на вокзале буквально сбивает с ног. Не привык Алик к таким скопищам суетящихся, гомонящих, как стая голубей, людей. Кое-как выбравшись из толпы, он ищет метро. В этом огромном городе ему податься в принципе совершенно некуда. У него, конечно, есть адрес Васьки Тучкова, но тот предупредил, что дома появится не раньше полуночи, так что можно гулять весь день, посмотреть Москву. Этим Алик и планирует заняться, но сначала — прокатиться на Горбушку: пацаны просили вкусных фильмов, да и самому нужно кое-что.
Шаурма наверняка с котятами, но Алик ест ее с таким удовольствием, что Надюха сказала бы “за ушами пищит”. Москва ему в принципе нравится. Возможно, потому, что он здесь чужой, его никто не знает — и он никому ничего не должен. Как будто ему снова шестнадцать, он снова тот беспечный пацан без особых проблем и горестей, и самый животрепещущий вопрос: удастся ли сгонять на выходных искупаться на карьер или батя припашет мотыжить картоху…
На Горбушке то же бесконечное людское море, да и она сама, куда больше их городского рынка… Может, размером с их городок как раз? Лабазы, навесы, лавочки… Алик увлеченно роется в кассетном многообразии, забыв про все на свете, то и дело сверяясь со списком, составленным всей бригадой. Что сказать, вкусы у его парней простецкие — фантастика, боевики: Шварц, ван Дамм, Сталлоне, Брюс ли… Сборники
америкоских клипов — это точно Колькин заказ. Ну и у всех без исключения — порнуха позабористее, конечно.
Его толкают в спину так, что он едва не падает, своротив прилавок, и Алик выкручивается, отпрыгивает в сторону, рассматривая диспозицию и пытаясь разобраться, кому первому дать пиздюлей. Тощий и длинный, как оглобля, продавец, забившийся в угол своего магазинчика и прижавший руки к груди, угрозы не вызывает, а вот те двое в кожаных куртках с наглыми небритыми нерусскими рожами — вполне. Но толкнул Алика третий, тот, кто через губу бросает короткое “Извини” и пятится от неприятелей, уже показушно поигрывающих ножами.
— Мужики, двое на одного, нечестно, не находите? — Алик пытается в мирные переговоры. Командир учил, что вначале нужно выяснить причины. Разведать. Узнать…
— Мужики на Колыме лес валят, козел.
Понятно, с этими переговоры вести не стоит.
Алик мог бы уйти, это не его “война”, но вид смуглых недружелюбных рож и гортанные голоса будят в нем черную злость. Того, третьего, он даже не может рассмотреть толком, лицо скрывает козырек низко надвинутой кепки, не новомодной заграничной бейсболки, а родного русского кепарика. Только зубастая ухмылка блестит как оскал. Почему-то очень знакомо. Тревожно знакомо.
— Ты бы свалил по-свойски? Зарежем же как барана. Нечаянно, — нож в руках говорящего блестит отточенным лезвием, привлекая взгляд, акцент режет слух. Алик невольно сжимает кулаки и встает в стойку.
Тот, в кепке, касается его плечом, его зажали в угол и бежать ему некуда. Что же, значит, надо прорываться. Алик своих никогда не бросал, командир бы не понял.
Драка быстрая и шумная. У Алика теперь прорезан рукав куртки и чуть кровит плечо. Нечаянный напарник потерял кепку и передний зуб, зато враги повержены, и осмелевший, неожиданно радостный, несмотря на учиненный погром, продавец запихивает Алику в сумку все, что тот отложил, наотрез отказавшись от денег. Ну, Алик и не настаивает…
— Игорь, — парень шмыгает разбитым носом, рукопожатие у него жесткое, крепкое, такое, как надо. Алик переводит взгляд на его лицо, вглядывается пристальнее, и забывает, как дышать.
— Чего? Ты как призрака увидел... Или по голове таки приложили? — Его дергают за плечо, тормошат, поворачивая к свету, и все, что Алик сейчас может — это просто покачать головой. Нет не приложили. Да, увидел…
— Алик. Александр, то есть, — Алик представляется и отвечает на застывший беспокойством в темных глазах вопрос, — ты похож на моего командира. Он погиб.
Рука кровит, с пальцев капает, вокруг них уже собирается толпа зевак, и Игорь хватает его за плечо, тянет за собой, прочь от праздной толпы куда-то в закоулки. Треплется весело по дороге, цикая выбитым зубом и не выпуская его из крепкой хватки:
— Валим! Валим! Валим! Я, конечно, и сам мент, но с местными сталкиваться желания нет, мне на них еще две недели и так смотреть.
— Командировка? — уточняет Алик, стараясь отрешиться от дергающей боли в плече. Резанули все-таки глубже, чем думал, не дай бог, придется шить…
Его сумку почему-то тоже тащит Игорь.
— Так, сейчас вырулим и машину тормознем, в общественный транспорт тебе нельзя… — Алика усаживают на какую-то лавочку в теньке, и он благодарно выдыхает, баюкая руку. Ребра тоже болят и голова малость гудит. Хорошо его помяли… — У меня друган с женой на моря свалил, богатый буратино, мне ключи оставил. Сказал, при мне хату не обнесут, хоть какая-то польза.
Хата реально богатая, Алик такое только по ящику видел, в новомодных сериалах про красивую жизнь. Есть, что обносить. Он бы рассмотрел поближе, по всем комнатам прошелся, но пока может только таращиться с мягкого кожаного дивана. В машине его развезло и сейчас слегка мутит.
— Куртку снимай, и на кухню пошли, посмотреть надо, что у тебя там, — Игорь отвратительно бодрый, словно не у него лицо набок свернуто и зуба нет. — У Петьки должна быть аптечка, сейчас найду…
Царапина неглубокая, но здорово кровит, и, пока Игорь промакивает ее перекисью, Алик шипит и матерится сквозь зубы, зато приходит в себя — острая боль отрезвляет не хуже оплеухи.
Кухня здоровая, со всю надюхину квартиру, наверное, но рассмотреть ее из-за Игорева плеча не очень получается. Зато рассмотреть это самое плечо, мускулистый торс, загорелую шею, упрямый подбородок и даже прикушенные от сосредоточенности губы получается вполне. Алик даже и не пялится, оно как-то само получается. Красиво же.
— Все, вроде, — Игорь завязывает концы бинта и отстраняется полюбоваться на свою работу. Спрашивает без перехода, белозубо усмехнувшись, — жрать будем? Я после драки всегда жрать хочу. Не есть, а именно жра-а-ать!
Он так вкусно и мечтательно тянет это “жра-а-ать”, что у Алика против воли рот наполняется слюной, и он кивает.
— Неплохо было бы. Я последний раз утром шаурму возле вокзала сжевал…
— Шаверму, — будто бы на автопилоте поправляет Игорь, хмурясь, — на вот пока обезбол съешь, полегчает, а я в ванную, ополоснусь, а то поваляли, бля, и что-нибудь соображу. Ты осмотрись тут.
Он подмигивает и сваливает, по дороге сдирая футболку, и Алик долго пялится ему в спину. Взгляд цепляется за шрам на лопатке, пулевое, и еще один на боку, явно от ножа…. Тоже счастливый, видать, тоже ни пули, ни нож не берут…
Алик ходит по квартире как по музею. На каминной полке, заставленной всякой дребеденью, его взгляд привлекает фотография в красивой резной рамке. Молодая пара женатиков: он, смазливый, по улыбке видно, что ебанутый, и она, юная и красивая. Пара выглядит довольной и влюбленной, и Алику хочется верить, что это действительно так. Есть же где-то в этом мире счастливые люди?
Квартира из таких, о которых даже мечтать “вот бы мне такое” не получится. Точно знаешь, что не выйдет, как бы ты ни старался. В эти стены лавандоса от души вбухано явно еще родителями. Или дедами… В общем, лет за сто надо было начинать газон стричь… Обои дорогущие, Надька на такие только вздыхала. Резная мебель, вроде как даже старинная. Алик не антиквар, но от потемневшего дерева даже пахнет по другому, не так, как от обычной даже и венгерской “стенки”. Картины на стенах в золоченых рамах, с автографами. Небось кто-то известный и важный малевал. Алик со школы помнит только медведей Васнецова и всякие бесконечные поля и речки, подписи не говорят ему ровным счетом ничего. Сеструха бы наверняка опознала…
Алик заглядывает в спальню и усмехается при виде огромной, почти во всю комнату кровати под алым покрывалом, а потом присвистывает, заметив зеркало на потолке.
— Что, охрененно?
Он вздрагивает и оглядывается. Игорь застает его врасплох, и краска стыда, такая же алая как ебучее покрывало, заливает уши. Ходил тут, пырился, восхищался… Деревня!
— Богато. — Признание Алик выдыхает нехотя.
— А, то! — Игорь беззлобно ржет. — У Петьки батя не хрен с горы, а целый генерал. Да плюс дед, лауреат какой-то там премии за роман про боевую молодость Красной Армии. — Игорь тычет пальцем куда-то в сторону книжных шкафов.
— Мажорчик, значит, твой Петька. — Алик подходит ближе, почти вплотную, рассматривает жесткое лицо. — А ты?
— А я, Александр Батькович, мент. Потомственный. Мой батя только до майора дослужиться успел… — Игорь вдруг замолкает, опуская потухший взгляд, и Алик понимает, что этот разговор нужно сворачивать.
— Так что там насчет пожрать? — бодро спрашивает он. — Слушай, у меня деньги есть, пошли пельменей купим? И водочки…
— Не, не пойдем никуда. Нинок велела холодильник опустошить наглухо. Сказала, если деликатесы попортятся, их смерть будет на моей совести. — Игорь веселеет, снова блестит глазами и наглой усмешкой.
Насчет деликатесов Игорь не врал — огромный холодильник почти как сказочная самобранка, забит съестным до отказа. Да и сама кухня тоже — как из сказки. Алик залипает взглядом на телевизоре, стоящем на одной из полок. Действительно, богато живут…
— Включи, — просит он, но Игорь, поймав его взгляд мотает головой.
— Не, брат. Мы сейчас с тобой как в лучших домах…
— Мне бы тоже ополоснуться. — Алик запоздало вспоминает, что последний раз мылся еще дома, до поезда…
— Вот поедим и пойдешь! Тут джакузи есть, прикинь! — Игорь подмигивает ему и ржет как пацан. Алик не может угадать сколько ему на самом деле лет: когда морда суровая, то и все тридцать пять дашь, а если вот как сейчас, то и двадцать не натянешь…
— Сколько тебе лет? — Алик спрашивает, наблюдая как Игорь быстро нагружает всякой едой небольшой столик на колесиках, Алик такие в самолетах у стюардесс видел.
— Двадцать шесть. Почти. — Игорь говорит неразборчиво, потому что до этого отхватил смачный кусок от палки колбасы.
Алик кивает, говорит, не пытаясь спрятать смешок:
— Ровесники, значит.
Выпивки здесь тоже до жопы и на любой вкус. Когда Игорь открывает бар, Алик едва не закапывается в его искрящееся нутро. Просит почти жалобно:
— Может, просто водки? — Распутин с бутылки ему заговорщицки подмигивает.
— Не, Алик! Односолодовый виски — вещь. Ты должен оценить. — Игорь рубит их возможную связь с беспутным Распутиным на корню.
Виски — вещь. Особенно под какое-то хировыебанное вкуснейшее мясо, Игорь говорит, что это хамон, и под картинку с телика на всю стену. В таком виде “Чужой” выглядит еще круче!
— Бля. Огурцы. У Петьки должны быть огурцы. — Через пару бокалов виски, мясо, сыр и оливки надоедают, и Игоря тянет на родное. Алик его понимает: жуть как хочется пельменей. Или картошки с укропом и селедочки.
В итоге Алик стоит у плиты и мешает пельмени, которых они вальнули в кастрюлю целую пачку, до этого обшарив всю кухню в поисках лаврушки. Игорь ржал как конь и божился что у Нинки лаврушка обязана быть, Нинка же русская баба. Сам он теперь сидит на столе и зубодробительно смешно рассказывает про свои рабочие будни.
Мешать Алику быстро надоедает, да и не требуется больше пока, он убавляет газ и требует от Игоря, глядя в веселое лицо с блестящими, слегка уже пьяными глазами:
— Курить!
Здесь даже на балконе, вернее, здоровенной лоджии, есть диван, столик и кресла. Они курят как белые люди, закинув на столик ноги, с видом на Москву-реку. Игорь даже притаскивает на балкон бокалы с виски.
Когда они, весело перешучиваясь, прутся обратно, Алика уже слегка пошатывает: то ли от выпитого, то ли от странного донельзя ощущения свободы и почти-счастья — он слишком давно подобного не испытывал, и это чувство сбивает с ног круче любой алкашки.
— Дальше что будем смотреть? Ужастики, может? Или клипы? — Игорь пританцовывает у дивана, майку после ванной он надеть не потрудился, и Алику приходится стараться пялиться исключительно на лицо.
— У меня пол сумки порнухи… — он ляпает, даже не вдумываясь в смысл слов.
— Какой? — голос Игоря звучит до крайности заинтересованно.
— А хуй ее знает, парни назаказывали.
Игорь падает на диван и приглашающе машет рукой:
— А давай! Любую ставь! Но, лучше, конечно, немецкую!
—Так, Юрец у нас выдумщик, он заказывал что-то необычное. Вот ее и поставим. — Алик выуживает из сумки кассету, которую выбирал для Юрки, продавец сказал там какая-то трешовая сборная солянка, и Алик на это одобрительно угукнул. Юрцу пойдет!
— Пельмени, бля! — Игорь срывается с места и галопом несется на кухню, как будто эти секунды способны что-то решить в судьбе их еды.
Спасти блюдо он успевают. Ну, переварились немного, ну подумаешь! Зато — горячее. Они трескают пельмени, запивая их виски и смотрят Юркину кассету.
Их должен был бы насторожить уже первый ролик, но девочки были такие красивые, так мило целовались и ласкались, что Алик залип, да и Игорь тоже дышать стал чаще. Диван большой, но им двоим все-таки тесновато. Алик чувствует, как горит огнем то место, где Игорь касается его колена своим.
Второй ролик они проматывают. Игорь ржет и говорит что тетки с искусственными хуями и мужики на поводках вообще не его тема. Алик тоже не понимает прикола.
Над третьим роликом они оба ржут до слез, катаясь по дивану и стукаясь плечами, правда уже после того, как в ужасе вырубают его.
— Бля-я! — Глядя на тощего прыщавого пацаненка и здоровенную возрастную бабищу в боевом раскрасе, одной титькой которой пацаненка можно зашибить насмерть, Алик может сказать только это. И подумать тоже — только это.
— Ссук-а-а-а, она же вылитая Петровна из школьного буфета! — Игорь рядом закрывает лицо ладонями и пырится на происходящее на экране сквозь пальцы. — Блядь, а вдруг это она?!
— Вырубай, нахуй! Страшна! — Алик шепчет, пряча истерический хохот, и Игорь с готовностью жмет на пульт.
Почему они сразу не перематывают и следующий ролик, Алик так потом и не сможет понять. Наверное, потому что на весь экран крупным планом вдруг, без объявления войны, показывают возбужденный донельзя, мокрый от предъэякулята член и руку на нем. Ну, подумаешь, что явно мужскую, с широким запястьем, заросшим черными волосками, жилистую… Из динамиков раздаются такие искренние тихие, томные вздохи, что они оба просто залипают и, кажется, даже не дышат. В штанах горит огнем, хочется прикоснуться, потрогать, приласкать, но нельзя.
Алик чуть отодвигается от Игоря, но взгляда от экрана оторвать не может. Им показывают только тела, красивые, тренированные, горящие желанием. И, наверное, это хорошо, каждый может представить себя на том месте, на какое захочется.
Алик вздрагивает и поворачивается всем корпусом, когда чувствует на колене тяжесть чужой ладони. Игорь смотрит в глаза, с желанием, без страха и опасения, просто спрашивая, можно или нельзя? У Игоря все просто. Алик тоже вдруг решает, что не нужно усложнять, не сейчас, и просто кивает.
Поцелуй Игоря с женским не спутать при всем желании. Слишком напористо, слишклом властно и с такой всесокрушающей нежностью, что Алик не выдерживает, стонет в чужой горячий рот, прихватывая губы, пытаясь отобрать инициативу. Игорь смеется в поцелуй, и Алик сам не замечает, как его облапывают всего, гладят, трогают, ласкают там и так, как уже давно хотелось, а из чертовых колонок все еще льются звуки чужой огненной страсти, заводя и подталкивая. Эти двое на экране точно скоро кончат, и Алик почему-то уверен, что они должны их догнать, успеть кончить вместе с ними, чтобы не пропала магия. Чужой член в руке ощущается непривычно, но так волшебно, что Алик задыхается от переполняющих его чувств. Они сплетаются на диване, барахтаются на мягкой коже, елозят телами друг по другу. Никто из них не удосужился снять одежду, на это просто нет времени, вдох, выдох, долгий томный стон, сжать погладить, надавить и еще раз, и снова. В животе скручивается тугая огненная пружина, позвоночник продирает искрами, губы болят от поцелуев и укусов, но так хорошо, боже как же хорошо! Алик готов орать об этом на всю Москву, но он просто стонет, изливаясь в чужую горячую ладонь и чувствуя, как собственные пальцы обжигает чужая сперма.
Они сидят на диване и пытаются отдышаться. Ролик закончился, и Игорь чистой, почему-то дрожащей рукой нашаривает пульт и жмет “стоп”. Правильно. Магию не нужно портить чем-то лишним. Они бросают друг на друга косые взгляды и молча улыбаются. Алик разливает по бокалам виски, и они, так же молча, пьют до дна, чокнувшись с громким звоном. Алик вот точно чокнулся, раз позволил такому случиться. Мир сошел с ума, и он тоже. Но все равно — хорошо.
Игорь отлепляет от паха штаны и морщится. Говорит со смешком, не спрашивая даже, приглашая:
— Джакузи нас ждет!
Алик давно обтер ладонь о штаны, но в паху мерзко стынет, и да, ванна не помешает. Он косится на перевязанное плечо, про которое под обезболом и алкашкой вообще забыл в этой возне, но вот мочить его точно не стоит.
— В целофан замотаем! — Игорь понимает его без слов.
Что ж, джакузи определенно того стоит. Алик укладывает гудящую голову на бортик, нежится в пышной пене, Игорь не поскупился на какой-то шампунь, и вытягивает ноги. Игорь легонько пихает его своими длиннющими конечностями, тоже пытаясь устроиться с комфортом.
— Булькаем как пельмени. Еще бы лаврушки подсыпать… — Алик говорит, едва ворочая языком.
— Ага. И посолить. — Игорь отвечает, прикрыв глаза. На голове у него шапка из пены и это смешно.
— И забыть, нахуй! — Алик вспоминает судьбу настоящих пельменей и тихонько ржет, уходя под воду с головой, но как в ответ ржёт Игорь, он еще слышит.
После водных процедур они голышом тусят на балконе, курят, изредка бросая друг на друга ласковые сытые взгляды. У Алика в голове шумит и перед глазами все расплывается. Он не спал толком, устал и слишком много выпил…
— Все, герой, спать! — Игорь кладет руку ему на здоровое плечо, скользит ладонью ниже, цепляет за запястье и выдергивает из кресла, в котором Алик, оказывается, уже успел задремать. — Я там диван разобрал. Нинок строго-настрого запретила осквернять супружескую спальню.
Игорь все еще ржет и, пока его ведут до комнаты, Алик вслушивается в этот смех и держит перед глазами хмуро-ласковую улыбку Игоря, так похожую на Серегину…
Утро встречает ласково. Алик подрывается резко, как всегда, когда просыпается, и голова не норовит разбиться на куски, как перезревшая дыня, а просто чуть ломит. Чашка сладкого чая, таблетка цитрамона, и он будет огурцом. Взгляд внезапно натыкается на крепкие, ничем не прикрытые ягодицы рядом, и Алик все вспоминает.
Игорь ворочается и шепчет хрипло:
— Добрутр. Рано же еще. Спи!
Алик спать не может. Если он проснулся, значит, встал. Отец это вбил намертво, а армейка — закрепила.
— Я завтрак сварганю. — Он выползает из под одеяла и идет на кухню. Завтрак сделать, да и разгром, который они вчера учинили в квартире, надо бы прибрать, а то нехорошо.
Игорь так и не приходит, и Алик уже начинает придумывать, как бы свалить по-тихому, когда тот, наконец, появляется на кухне. Похмелье его явно нагнуло сильнее, потому что выглядит тот отвратительно.
— Я тебя ненавижу! — Игорь брякается на стул и бросает предъяву без предисловий.
— За что? — Алик бухает в чашку сразу три ложки кофе, щедро сыпет сахар, заливает кипятком, размешивает и пододвигает страждущему.
— Пили наравне, ты человек, а я труп. Где справедливость? — Игорь дует на кофе, пытается отпить, но еще слишком горячо.
Алик смотрит на его мучения, не выдерживает и спрашивает:
— Холодной долить? Или может рюмку бахнешь?
— Какая рюмка? Мне на лекцию сегодня… — Игорь тяжело вздыхает, отхлебывает все-таки кофе и блаженно жмурится. Совсем как кот.
Алик подходит ближе и запускает пальцы в короткие пряди, перебирая их. Просто не может удержаться, если отрастут чуть длиньше, будут кудрявиться. Говорит тихо:
— Закрой за мной дверь. Мне пора.
Они прощаются на пороге. Молча жмут друг другу руки. Алик, закидывает на здоровое плечо тяжеленную сумку, спускается по лестнице, игнорируя лифт. Уходит, не оглядываясь. Он ни о чем не жалеет. Ну, может, только о том, что Юркина кассета так и осталась в видаке… Но, об этом он вспоминает уже в багажной камере вокзала, где оставляет сумку, чтобы спокойно пошариться по Москве. До встречи бывших афганцев у него есть еще пять часов.
До минуты, когда он нос к носу столкнется там с Серегой Лихолетовым, который оказывается, все-таки выжил, все-таки был счастливчиком, у него остается пять часов. Алик еще не знает, что сядет ночью в поезд совершенно пьяный, но не от дешевой водки, льющейся на встрече рекой, а от переполняющего его счастья и надежды на лучшее. В следующую ночь, под перестук колес, он будет спать как младенец и ему будут сниться ласковые теплые руки. И даже неважно чьи.