Work Text:
Файл давно кончился, а Юрий так и сидит, уставившись в экран компа. Он пересмотрел запись уже в десятый раз, прокрутил и быстро и в замедлении… Это ощущение так никуда и не делось, поселилось под ребрами, стоит перед глазами как ожидание грядущего апокалипсиса. Как там было в сагах? Корабль Нагльфар выплывает из-под земли… Выплывет, обратно уже не затолкаешь! Нельзя этого допустить, нужно прекращать операцию!
Он вздыхает, трет уставшие глаза и обреченно включает файл снова. Тянет. Тянет пересмотреть. Ужаснуться, восхититься, и снова ужаснуться, до щекотной дрожи где-то внутри, до судорог. Сколько раз ни пересматривай — оно никуда не денется, останется там, и на черно-белой, идущей рябью пленке, будет ровно то, чему Тарасов верить не хочет. Пара секунд, но… Нет, он не ошибается, как бы этого не хотелось: среди тех, кто жестоко избивает — нет, просто забивает до смерти — несчастного чернявого горбоносого парня в вестибюле метро, никого и ничего не боясь, обнаглев от безнаказанности и силы, именно Саня Максимов. Именно он — зачинщик и заводила, именно он первым наносит удар и отступает последним, когда парень уже перестает реагировать и шевелиться. И он не сбегает, уходит неторопливо, засунув руки в карманы куртки, бросив последний взгляд в камеру, улыбнувшись зрителю. Юрий стопорит этот кадр, рассматривает лицо, прищуренные глаза, улыбку на тонких губах. Сейчас плохо видно, но, судя по всему, на лице кровь. Брызги чужой яркой крови как веснушки на бледной коже… И взгляд. Юрий даже в родном уютном кабинете ежится под этим взглядом. Против воли становится жарко и ладони сжимаются в кулаки. Что же ты творишь, Саня?! Что же ты делаешь?
Эта запись не должна попасть в руки аналитиков. Это первое, что решает Юрий. Ее вообще никто не должен больше видеть, иначе на карьере Александра Ивановича Максимова, капитана ФСБ, можно ставить крест — его никто и никуда больше не пропустит и не утвердит. Более того, его скорее всего просто посадят, если не сольют по-тихому, чтобы не возиться с оправданиями. То, что система всегда прикроет своих — не более чем красивая сказка, а сам Саня вряд ли пока успел обзавестись полезным компроматом или не менее полезными покровителями. Хотя далеко не дурак, должен был соломки подстелить…
Только в здравый смысл Максимова Юрий больше не верит, не после увиденного, но нужно убедиться, а для этого требуется личная встреча. Он должен посмотреть Сане в глаза, стоя лицом к лицу. Должен спросить сам.
Выдернуть Саню на встречу, не подставив ни его, ни себя, стоит немалых трудов, но он справляется. Приходится, правда пригрозить — единственным, что может еще зацепить: угрозой раскрытия, угрозой свернуть операцию, которую сам же Саня и разрабатывал. Еще совсем недавно, несколько месяцев назад.
Юрий меряет скрипучий паркет конспиративной хаты нервными шагами. Семь от дивана до стены и обратно. Да, он нервничает, и никак не может взять себя в руки. Тревожит что-то, дергает. Дурное предчувствие не оставляет его: Нагльфар близко…
Юрий прекрасно помнит, каким Саня был — они знакомы добрый десяток лет, и не просто знакомы, а дружат еще со времен учебы, но он давно перестал узнавать Александра Максимова. Почти сразу после внедрения, и пары месяцев не прошло… Восхищался еще, дурак, как отлично Саня вошел в роль. Вжился.
Он не знает, кого сейчас увидит, кто придет к нему в сырую квартиру в гулкой старой парадной. Это и заставляет нервничать. Юрий Андреевич Тарасов привык все держать под контролем, а теперь этот контроль уплывает из рук. Саня уплывает из рук. Вспоминать про Саню в своих руках не стоит: ни конкретно сейчас, ни вообще никогда, но он вспоминает, просто не может удержаться. Смотрит на улицу из полутемной квартиры, спрятавшись за пыльной бархатной портьерой, вспоминает и ждет. Как первого свидания.
А ведь оно у них было когда-то. Настоящее свидание, романтическое даже. То ли Саня и правда по юности любил романтику, то ли просто хотел выпендриться, удивить его. Удивил так, что дух захватило. Шампанское на крыше из одной бутылки вело голову круче любого стафа, просто шарашило обещанием продолжения… Санька его тогда на Исаакий протащил, на самую верхотуру. Пили, ржали как придурки на режимном объекте. Но там ничего не было, даже поцелуев, еще не совсем мозги вниз стекли. Просто руками друг друга задевали, касались невзначай и только от этого словно током прошивало. Юре тогда казалось что у него волосы дыбом стоят, настолько мурашило от происходящего, как электричеством перед грозой. Все остальное случилось позже в почти такой же вот тихой сырой и темной квартире, где потом до утра он слушал спокойное Санькино дыхание и сам себе не верил.
А потом… Потом они просто сделали вид, что ничего этого не было. Ни шампанского, ни смятых простыней, ни тяжелого дыхания в унисон в темной комнате, ничего, кроме дружбы.
Каждый из них женился — и каждый удачно. Строили карьеру. И все хорошо было, ровно, общались без вот этого, больного, зудящего под ребрами. Только вот… не хватало чего-то. Юрию так точно не хватало, а за Саньку он сказать не мог, и вида тот не подавал.
От работы на пару стало только хуже, хотя он и надеялся клин клином выбить. Не выбил, лишь забил глубже. Как осиновый кол в сердце. Юрий понимает, что его несет не туда, не об этом сейчас нужно думать, чертыхается и достает сигареты. Он редко курит, но сейчас нужно.
В дверь стучат, резко и коротко, а потом она с тихим скрипом открывается — Юрий за собой не запирал. Он слышит осторожные шаги в коридоре и не оборачивается до последнего. Не хочет смотреть.
— Юра, привет! — знакомый теплый голос бьет под дых. Максимов даже здоровается не по форме, то ли норовя выбить из колеи, то ли сразу показывая ему расклад сил, не желая даже на миг снять свою маску.
— Здравствуй, Саша. — Юрий идет у него на поводу. Чуть-чуть. Самую каплю. Ровно на столько, сколько нужно, чтобы усыпить вечную максимовскую подозрительность.
— Зачем вызвал? Что за срочность? — Санька подходит ближе, по-свойски, не стесняясь, забирает пачку у него из рук, закуривает, глубоко и жадно затягиваясь. До операции он вообще не курил...
— Я видел кадры из метро. Вы его почти убили, — это сложно, но это нужно сказать и Юрий говорит, — ты почти убил.
— Ну, немножко переборщил. Бывает, — за что он всегда уважал Саньку, так это за то, что тот никогда не перекладывал свою вину на других. Не делает этого и сейчас. Даже не пытается.
А может, все потому, вдруг, холодея, осознает Юрий, вглядываясь в горящие азартным весельем глаза, что никакой вины Саня за собой не ощущает. Вообще. Да и Саня ли это?
— Ты под чем сейчас? — Юрий просто не верит в то, что видит, и готов списать это на любые внешние обстоятельства. Наркотики — самый удобный вариант. Логичный. В той среде, где сейчас вращается Максимов — обыденная вещь.
— Обижаешь, Юр. Мне своего топлива хватает. — Саня над ним смеется. Не улыбается даже, конечно, лицо серьезное, но морщинки вокруг глаз выдают его с потрохами.
Вот этому Юрий верит безоговорочно. Александр Максимов всегда был крайне самодостаточным. Крайне самодостаточной сукой, так будет точнее.
Только сейчас это какая-то другая тварь, влезшая в его шкуру, рисуется, выпуская дым кольцами, цепко смотрит в глаза. Юрий не узнает в человеке напротив ничего из того, что раньше было Саней Максимовым. Даже одежда — футболка с растянутым воротом, в котором проглядывают бледные ключицы, и джинсы вместо строгого костюма, на нем выглядят одновременно и отвратительно чужеродно, и правильно. Такую мразь, каким он стал, в строгий костюм не упакуешь, щупальца и жвалы все равно вылезать будут… Так что все в нынешнем Стасе удивительно органично: и ядовитая улыбка, раздвинувшая вдруг губы, словно тот прочитал его мысли, по глазам понял, и взгляд, пристальный и ледяной, и серьги в ушах, и чуть отросшие волосы, и дебильные браслеты, обхватывающие запястья, словно намек на наручники, и даже стоптанные, но, конечно, брендовые кроссовки.
— Я вывожу тебя из операции. Мы ее заканчиваем. — Юрий хотел много чего сказать перед этим, планировал подвести к итогу осторожно и аккуратно, но просто рубит с плеча, осознав, что все слова будут бесполезны. Саня… Стас его не услышит.
— Это моя операция, Юра. И она закончится, когда я решу. — Саня подходит ближе, встает почти вплотную.
Он никогда раньше не делал так, не позволял себе после той их единственной ночи, всегда держал дистанцию. И Юрий просто повторял за ним, молча приняв эти правила. А сейчас тот словно… напоминает ему про свою силу и власть, отвергает собственные принципы. Чем меньше принципов — тем больше власти. Это упоительно, как наркота, раз по венам пустил, уже не забудешь. Не сможешь отказаться самостоятельно.
У Сани нет больше принципов. Или есть, но уже не его — Стаса. А Стас — человек, который не побрезгует ничем, чтобы достичь цели, прогнуть под себя. За полгода в главарях он доказал, что крепко держит свое место и управляет своей стаей. В него верили, за ним шли. Вот только сам Стас, похоже, ни хрена ни во что не верил. Его просто тащило, кружа в водовороте вседозволенности и анархии, чтобы выбросить однажды на берег реальности сломанной куклой. Юрий не собирался этого допустить и не собирался ждать, пока Стас сломает или отнимет чью-то жизнь, может, не одну. А главное, не собирался ждать, пока Стас сломает жизнь его другу Сане Максимову.
Он уже принял решение — он сольет его. Если слить Стаса — единственный шанс спасти Максимова, он это сделает. Даже ценой их дружбы. А значит, сейчас у них последний вечер, и глупо его терять. Юрий делает шаг навстречу и опускает ладонь на острое плечо, которое под тонкой футболкой кажется обжигающе горячим.
Сане нужно только разрешение. Ему всегда нужно только разрешение, только намек, а потом его не остановить. Так было в прошлом — на этом Юра и прокалывается. То, что с ним сейчас не Саня, он поймет слишком поздно.
Губы, твердые, накрывают рот, затыкают, не позволяя сказать ни слова. Он, в общем-то, и не может, дыхание сбивается разом. Он уже успел забыть, сколько в Максимове страсти и напора. Из одежды его буквально вытряхивают, роняют на жалко скрипнувший диван так быстро, что он опомниться не успевает. Губы и руки везде, гладят, трогают, сжимают. Саня, словно срывается с цепи, совершенно себя не сдерживает и не жалеет его. Это сносит крышу и с какого-то момента он вообще перестает думать, полностью отдавшись чувствам. Это тоже талант Максимова. Только Саня одним взглядом умудрялся выбить все мысли у него из головы, а что он с ним делал всем остальным… Юрий плавится под чужими руками, его трясет от бешеного желания так, что это заметно, ощутимо, и Саня смеется, тихо, хрипло, лижет ухо, прихватывая мочку зубами, и от этого смеха, от жара дыхания Юрию кажется, что у него остановится сердце, он просто не может так больше.
Он не может даже открыть глаза. Видеть взгляд Сани он сейчас просто не в состоянии, поэтому пропускает момент, когда на грудь давит тяжесть, а в губы утыкается горячая головка члена.
— Давай, Юра, — не просьба, приказ, и Юра подчиняется.
Саня трахает его размеренно, глубоко, изредка разрешая вдохнуть. Юра не мастер отсосов, у него практически нулевой уровень подготовки, но кого это сейчас волнует? Точно не Саню. Обжигающий удар по щеке, цепкие пальцы на подбородке, держащие голову, не позволяющие закрыть рот или отвернуться. Он просто трахает его так, как хочет, так, как ему нравится, и Юра смиряется. Ему нравится тоже. Нравится сжимать пальцы на чужих горячих бедрах, нравится принимать так глубоко, как только может: до вспышек перед глазами от недостатка кислорода, до помутнения сознания. Когда его отпускают, и он может наконец вздохнуть, он едва не кончает только от этого. Но — рано. Сане мало.
Саня разворачивает его на живот, шлепком заставляет приподняться и встать на колени. В голове все еще звенит от пережитого, но член стоит каменно — что бы ни случилось, Юрий хочет его. Все эти годы он любил и скучал, и скрывать это хотя бы от себя, хотя бы сейчас — глупо. Поэтому он роняет голову на руки и ждет. Ждет, слушая как рвется упаковка презерватива, как откручивается колпачок тюбика со смазкой. Саня предусмотрел все возможные варианты развития их встречи, Саня в принципе предусмотрительный. Всегда таким был. Скользкий палец вталкивается в анус, и он вздрагивает всем телом, чтобы тут же получить шлепок по заднице и тихий шепот снова почти на ухо:
— Тихо, Юра, сейчас все будет. Расслабься!
Он расслабляется. Вернее, пытается себя заставить. Сердце бухает в груди как бешеное, мешая слушать, а он бы очень хотел сейчас услышать Санино дыхание. Это всегда было ему нужно больше, чем видеть. Звуки не врут.
Больно. И до одури сладко. Саня словно куда-то спешит, торопится. Один палец слишком быстро заменяют три, потом член. Юра не успевает привыкнуть, не успевает приспособиться. Он ни черта не успевает! Его хватает только на то, чтобы задушено стонать в пыльную обивку на каждый толчок, потому что даже сдерживать стоны он не может — слишком много, слишком больно и сладко. Всего слишком. Он кончает даже не прикасаясь к себе, когда острые зубы внезапно впиваются в загривок чуть ниже линии роста волос сжимаются неумолимо и жестоко, кричит от боли и проваливается в затяжной оргазм. Саня только чуть разжимает зубы, но не отпускает его, дотрахивает безвольное уже тело. Юрий ничего больше не чувствует, он, словно перегревшийся комп, уходит в перезагрузку. Его коротит и переебывает так, что нет сил даже просто свести ноги, когда его наконец оставляют в покое.
То, что в квартире уже никого нет, он понимает не сразу. Как и то, что Саня в процессе даже не разделся, только стащил футболку и приспустил штаны… Его сгибает пополам от резкого приступа тошноты, он едва сдерживается — до него слишком поздно доходит, что это был… не Саня. Саня не поступил бы с ним так по-скотски, как с последней блядью. Или поступил бы, просто потому что ему это нравилось, но потом не ушел бы вот так. Юрий даже осматривается, не лежит ли где пара банкнот. Сгибается снова — уже в приступе дикого истерического смеха. Майор ФСБ, свежевыебанный во все места, включая мозг, одна штука. Спешите видеть! Саня видел в нем человека, а не кусок мяса, а Стас… Юрий трогает кончиками дрожащих пальцев ноющий след укуса на загривке и ужасается сам себе. Позволил же! Разрешил! Понравилось же даже…
Тошнота снова подступает к горлу, и он заставляет себя подняться и дойти до ванной. Нужно умыться, нужно привести себя в форму. Нужно действовать.
Максимова из операции он выведет. Решение принято, и он его не изменит. Начальство поддержит, он знает что наплести наверху, чтобы это выглдядело правдоподобно и не загубило на корню Сашкину блестящую, он уверен, карьеру. Юрий думает об этом, доставая из пачки сигарету трясущимися пальцами, прикуривая у окна голышом. Его одежда разбросана по всей комнате, и он не может к ней прикоснуться. Его даже раздевал уже не Саня! Пришел сюда уже не Саня! Он видел это, знал и все равно повалил всему этому случиться. Настолько хотел. И что получил? Не Саню — Стаса. Секс с совершенно чужим, незнакомым человеком. Юрий давит в себе злой смешок, захлебывается горячим горьким дымом. Сани там уже почти не осталось — новая уродливая маска давно приклеилась к лицу и почти заменила человеческий облик. А он… Он делал вид, что ничего не замечает. В том, что происходит, изначально наполовину — его вина: не предусмотрел этот вариант, позволил Сане уйти в отрыв, игнорируя звоночки, которые, по факту, почти сразу и начались, с самого начала операции. Именно его бездействие позволило Сане действительно стать Стасом, не только снаружи, но и глубоко внутри, и теперь его задача — вернуть Максимова обратно.
Эту задачу Юрий реализует со всей возможной тщательной подготовкой. Он, кажется, смог предусмотреть все. Вообще все. Вот только не реакцию Сани. Тот отказался выходить из операции, даже узнав о том, что его подельники с минуту на минуту поймут, кто он на самом деле, отказался уезжать из города. Смеялся в трубку, что его парни в эту лажу не поверят, что он уже доказал, и не раз, что он с ними одной крови. Такая же тварь… Поразительнее всего оказывается то, что Стасу, кажется, действительно верят. Он таки смог доказать, что с концами перешел на темную сторону. Что же, Саня Максимов всегда умел быть убедительным, Юрий даже восхищается против воли — после провала легенды тот все еще жив, хотя прошла уже неделя.
Всю эту неделю Юрий не находит себе места. Мерит кабинет шагами, считает их — это становится привычкой. Отчеты наружки, каждый, становится проверкой для нервной системы, Юрий подспудно ждет плохих новостей. Саня больше не делится с ним информацией о том, что происходит внутри банды, даже теми крохами, которыми делился раньше, просто пропадает с радаров, и это сводит с ума. Если Саня погибнет — он себе этого не простит. Его надо вытаскивать как можно быстрее. Именно это Юрий сегодня и собирается сделать.
Он поднимает трубку и бросает коротко:
— Группа на выезд.
Банду они накрывают на базе отдыха в пригороде. Юрий впервые после студенчества выругался матом, когда наружка доложила, что парни Стаса туда съезжаются. Не иначе собирались отмечать примирение давно враждующих сторон и принимать Стаса в команду заново. Как бы то ни было — шансом грех не воспользоваться. Вся кодла разом и в одном месте! Редкая удача. Не было бы там Максимова, Юрий бы сказал, себе, что он гений стратегии, и все идет как надо. Именно так, как они оба и планировали несколько месяцев назад. Только вот план Максимов составлял тоже, и он ни за что бы не сунул голову в эту мышеловку сейчас. Но Стас… Что творится в голове у Стаса, Юрий понять не в состоянии, и боится, как бы не опоздал. Во всех смыслах.
Юрий до последнего надеется, что Максимова там не будет. Что он не поедет, найдет предлог слиться. Но Саня там. И даже лица не прячет. И пистолет тоже не прячет. Стреляет по своим! То, что паре бойцов удается его скрутить, не иначе как чудо. Юра так будет считать всегда.
Команда была — положить всех. Не его идея, начальство настояло. Парни там подобрались отмороженные наглухо, убийств и покушений за ними числилось в количестве, иначе капитана ФСБ туда бы и не внедряли. Кто же знал, что Саня не просто раскрутит все связи банды, не просто умудрится пролезть на самый верх и занять место главаря, но и то, что ему понравится там быть. Настолько, что он выберет себе новую сторону и новую жизнь. Никто не мог предусмотреть такого исхода, даже сам Максимов, наверняка, себе этого изначально и представить не мог. Но он-то должен был! Он, как никто другой знал Саньку и знал, на что тот способен. И как на самом деле тот ценит свободу.
Теперь Саньке грозит срок — он стрелял в своих. И, если боец, которого он ранил умрет, его не сможет отмазать ни сам Юрий, ни его связи наверху.
Об этом Юрий думает пока они трясутся в машине. Санька сидит рядом в наручниках, с мешком на голове, гордо задрав подбородок. Вернее, пытается задирать. Тошнит Саньку наверняка чудовищно, пацаны с ним не церемонились, и по голове приложили крепко.
Следующие три месяца Александр Максимов проводит в камере СИЗО, а Юрий — в забегах по высоким кабинетам. Боец выжил, пошел на поправку, и Саньку отмазать удается — во многом, благодаря тому, что на базе его агентурных данных следствие смогло закрыть чертову кучу висяков, раскрутить с десяток грабежей и накрыть пару складов с запрещенкой. Ну и ликвидацию самой банды тоже записали Саньке в карьерные достижения. Юра костьми лег, чтобы этого добиться: чтобы списали все подчистую, и стрельбу по своим выставили как необходимость, а ранение бойца — как случайность.
Санька уже наверняка в курсе, что его жена подала на развод. Это есть даже в деле. Наружка засекла ее в том же ресторане, где с дамами легкого поведения развлекались он со своими парнями. Ресторан, кстати, был чопорным, шикарным и дорогим. И тамошние шлюхи были такими же.
У Юрия первый выходной за полгода. Он берет себе отпуск на неделю, вернее, начальство буквально выпихивает: что достал не говорят, конечно, но намекают так, что и дураку понятно. Ну, он не против — отпуск отличная награда. Он уезжает за город на старую, еще дедовскую дачу. Растрескавшийся, осевший деревянный дом, заросший участок, из удобств только электричество, даже воду нужно доставать из колодца, а сортир — потемневшая от времени будка в углу участка, но Юрию здесь всегда нравилось. Рядом тихое, заросшее камышом озеро, можно ловить рыбу и купаться до посинения, что он в детстве регулярно и проделывал. Катя с ним не поехала и Юрий, честно говоря, этому только рад. После нечеловеческого напряжения последних недель больше всего он хочет молчать.
Санька нарисовывается на участке ранним утром. Когда Юрий выходит из дома по своим надобностям, тот просто сидит на крыльце, щурится на него и на ласковое утреннее солнышко, курит, поглаживая пальцами в кольцах шуганого местного кота. Коту он нравится и тот мурлычет. А Юрию не нравится, что Санька так и не снял кольца, и что он все в той же футболке и в джинсах. Саня или снова Стас? Злость поднимается из глубин души неожиданно, так что Юрий сам себе удивляется. Он проходит мимо идет по своим делам: в туалет, умыться, нарвать зелени к завтраку. И спиной чувствует — Санька с крыльца следит за ним глазами. Молча. С той самой давно знакомой неопределенной и нечитаемой, до жути бесящей усмешкой.
— Даже не поздороваешься? — Санька все-таки заговаривает с ним первым, когда Юрий уже готов захлопнуть за собой обитую потрескавшимся дерматином дверь. — И на порог не пустишь?
— Здравствуй. Проходи, — им действительно надо поговорить. Только поэтому Юрий впускает его в свой дом. Снова подпускает к себе.
Если бы они встретились вот так еще хотя бы месяц назад, Юрий бы не мог за себя поручиться. А сейчас… Злость отпускает, и он просто делает то, что делает всегда: ставит на крошечную плитку чайник, готовит нехитрый завтрак — омлет, бутерброды, салат… Саня ему совершенно не мешает. Как будто в последний раз они виделись в управлении во время самого обычного совещания, и не было перестрелки и той встречи тоже не было.
И — это точно Саня. У Стаса в глазах просто не могло мелькать то виноватое выражение, которое нет-нет да и проскальзывает во взгляде человека, сидящего на колченогой табуретки напротив.
— Психолог вернула мозги на место? — Юрий просто спрашивает, интересуется, даже не поворачивая головы, опасаясь сжечь омлет. Штатного спеца он знал, в общем, он и договорился, чтобы именно Морозова с Саней поработала. Старая школа, таких сейчас не делают — она реально умела работать с такими случаями как у Максимова, он все же не был первым опером, который на работе за крышей не уследил.
— Как ни странно, да. Спасибо! — кому предназначается это “спасибо”, Морозовой или конкретно ему, Юрий не очень понимает и если честно, разбираться не хочет.
Он хочет есть, поэтому ставит сковородку на стол, режет хлеб, достает вилки и просто машет рукой: если гость хочет тоже, пусть присоединяется.
Едят они молча, но деться от настойчивого внимательного взгляда Юрию некуда. Даже аппетит пропадает. Но, начинать разговор первым, этот разговор, он не собирается.
— Ты меня слил, Юр. — Саня ищет салфетку, но ее нет, поэтому он аккуратно вытирает губы коркой хлеба. В спокойном голосе звучит холод. Значит, “спасибо” было Морозовой. Не ему.
— Я предупреждал тебя об этом. Заранее, — оправдываться Юрий не собирается, просто напоминает факты. И тем более, не собирается говорить, что сливал он Стаса.
О Стасе вспоминать не хочется. Тошнит. Но человек напротив сейчас очень его напоминает, поэтому Юра не выдерживает и спрашивает:
— Ты специально так оделся сегодня, да? Чтобы напомнить?
— Зачем напоминать, Юр? Ты и так не забудешь. — Слова не врут, ни слова, ни интонации — Санька уверен в том, что говорит. Но выносит Юрия не это, не звуки. Его выносит мерзкая, полная снисходительного превосходства ухмылка на Санькиных губах.
Хлипкий стол он отшвыривает одним движением. И широкую усмешку, и вспыхнувшие злым восторгом Санькины глаза заметить еще успевает, а потом под ладонями ощущается его горло, и они валятся на пол. Катаются там, загнанно дыша, словно они где-то далеко, за линией фронта где можно выдать себя малейшим звуком. Их так учили…
Он отпускает его, когда Санька перестает сопротивляться и вообще шевелиться. Просто перестает. Только смотрит на него широко раскрытыми, покрасневшими от недостатка кислорода глазами. Надо же, он его чуть не задушил совсем…
Санька отползает в угол и долго, надсадно, хрипло кашляет. Юрий так и сидит, глядя на него, не чувствуя ничего кроме усталости.
— Иди нахуй, Сань. — Он так давно хотел это сказать и вот теперь — говорит.
— На твой — с удовольствием. Прости меня.
Юра открывает рот и закрывает. Кажется, впервые в жизни слов он не находит. В этом весь Саня. Наверное, за это он его и любит. Хитрая, скрытная падла и одновременно обезоруживающе честная, но — только перед своими. Перед считанным числом людей он такой. Юрий, например, уверен, что жене тот врет. И начальству иногда. Ну не врет, но скрывает часть правды. А ему… ему не врал ни разу.
Он молча поднимается с пола. Нужно привести кухню в порядок. И собственные мысли тоже.
— Если хочешь, можешь остаться на ночь, — он не знает, на чем Санька сюда добрался и как собирается сваливать, но чтобы тот сваливал иррационально не хочет.
— Хочу. Ты не ответил. — Санька все так же сидит на полу, джинсы у него заляпаны остатками омлета.
На что именно он не ответил, на предложение поебаться или на просьбу простить, Юрий не переспрашивает. Не считает нужным. До утра, если Саня останется, это выяснится само. Пока он не готов ни к одному, ни к другому.
Санька остается на ночь. Юрию кажется, что тот не уехал бы, не получив своего даже если бы он его выгнал. Вопрос, что именно ему нужно? Секс или прощение, или и то, и другое?
Ночью Саня приходит к нему сам. Для этого и нужно в принципе просто подняться со скрипучей панцирной койки и сделать несколько шагов. Луна заливает комнату бледным волшебным светом, поэтому Юрий все видит. Видит, как Саня опускается перед его диваном на колени, видит его лицо напротив и грустные усталые глаза.
— Прости меня.
— Секс в обмен на прощение? — Юрий не может не подколоть, потому что на правду это похоже меньше всего — это и выглядит, и звучит ужасно. Неприемлемо. Он так не может. Ему так не нужно.
— Достойный обмен, я считаю. — Санька печально ухмыляется. — Трахнешь меня? Или мне еще попробовать? Поумолять там, на коленях поползать… Что мне сделать, Юра? Я тогда проебался, во всем проебался. Я знаю.
— Не выражайся. Рот закрой и иди сюда. — Юрий откидывает угол одеяла и чуть отодвигается, давая место.
Летние ночи короткие, но он не собирается никуда торопиться и реально планирует жестоко отомстить Саньке за каждую минуту той встречи, хотя вовсе не намерен ее вспоминать. Он намерен растягивать удовольствие. И Саньку. Раз уж нет ни смазки, ни презервативов… Не спрашивать же у того, не привез ли он. А рот Санька закрыл и, Юрий почему-то уверен, что не откроет больше, пока он не прикажет. В полумраке не видно, но Юрий душу готов отдать, что Саня сейчас красный как рак от жаркого стыда и смущения, судя по тому, какая огненная у него кожа под руками и как он вздрагивает на осторожные пока поглаживания и прикосновения. Он вовсе не такой борзый и раскрепощенный, каким хочет казаться, каким был в шкуре Стаса. Юрий намерен действительно заставить Саню умолять, и, возможно, поползать на коленя тоже. Он знает, что сможет это сделать. И что им обоим это понравится.
К утру с дивана они перемещаются на пол, скинув на него матрасы и одеяла. Там просто удобнее раскладывать Саньку. Тот рвется под руками словно пытается заставить его поторопиться, приложить больше усилий, оставить укусы и синяки. Юрий не ведется и не идет на поводу ни у него, ни у собственного желания. Секс получается обессиливающе медленным, неторопливым, выворачивающим душу. Абсолютный контраст с тем, что было. Юрий не хочет, чтобы Саня помнил плохое. Ему нужно, чтобы тот раз стерся из памяти у них обоих, чтобы никто из них не испытывал больше ни сожаления, ни вины, за то, что сделал и за то, что позволил сделать.
Плечи, спина и даже поджарая задница у Саньки усыпана веснушками, словно блестки золота рассыпали. Юрий видел у девчонок в клубах. Он собирает их губами, трогает кончиками пальцев, и Санька ежится под его прикосновениями. Юрий не видит, но знает, что тот улыбается, уткнувшись все еще горящим лицом в подушку.
— Юр, давай поспим. Пожалуйста! Я — все.
Санька демонстративно душераздирающе зевает, так, что Юрий зевает тоже и давит тихий смешок. Он все-таки заставил Саньку умолять! Саньку, успевшего за эту ночь кончить никак не меньше трех раз.
За завтраком, который состоит из вчерашней жареной картошки, которую они не доели на ужин, потому что обоим кусок в горло не лез и салата, Санька ковыряет вилкой в сковороде. Под глазами у него тени, а на шее яркими пятнами выделяются засосы. Юрий, правда, очень старался не оставлять следов, но у Саньки слишком нежная кожа. След от его зубов на загривке давно сошел, но только этим утром Юрий вдруг понимает, что вспоминает о нем без внутренней дрожи.
— От меня жена ушла, слышал? — Саня тяжело вздыхает. Еще одно негативное последствие его срыва, которое он пока не в силах исправить. К семье он всегда относился с трепетом.
— Вернется, ты же ее знаешь. Потреплет нервы и вернется, — помолчав, Юра добавляет, — она тебя любит.
— А ты вернешься? — про любовь Санька не спрашивает, но глаза прячет, чего не делает вообще никогда, ни при каких обстоятельствах, и уже только этот простой факт выдает его с головой.
Юра задыхается, отвечает коротко и чуть рвано:
— Я уже вернулся. Как и ты.
Вечером Юрий провожает Саньку на электричку. Глядя, как тот заходит в вагон, он понимает вдруг, что видит перед собой прежнего Максимова. В его движениях и жестах нет больше той развязной плавности, что была свойственна Стасу. Жестко выпрямленной спине сейчас куда больше подошел бы строгий костюм, а не эта растянутая футболка. Впрочем, сейчас и футболка, и джинсы никого не обманут: по одной выправке любой сразу поймет, что перед ним — офицер.
После этого перрона Юрий больше ни разу не видел Максимова в джинсах и футболке, хотя встречались они часто. В спортивном костюме — бывало. И без ничего — бывало тоже. А вот так — больше никогда.