Work Text:
Дым не знает, как так получилось. Как вышло, что… Чем больше он об этом думает тем безумнее все выглядит. Да ладно, он вообще старается об этом не думать. Просто так вышло. Так случилось. Судьба, значит. Мало ли в его жизни хуйни случалось?
Не думать не получается. Не вспоминать — тоже. Он в десятый раз включает видео на телефоне, cмотрит со странным мазохистским удовольствием на кадры, где два его любимых человека ему изменяют. Смотрит и не понимает, кого к кому больше ревнует. Хотя, что самому себе-то пиздеть — все он понимает, но от этого только больнее. Злость душит так, что он даже водка не лезет, горло сжимается рефлекторно.
Хочется зайти в ласковые морские волны и утопиться к хуям. Хочется поехать домой и придушить эту змею, которая звалась его женой. Хочется найти Старого, прямо сейчас, и, держа за горло, проникновенно спросить у него: “ЗАЧЕМ”? Много чего хочется, но ничего из этого он делать не будет. Не сейчас. Не на пьяную голову. Отмена по хуйне! Жаль, что со Старым это его железное правило не сработало. Не было бы сейчас таких проблем и не было бы так хуево.
Он шепчет, переходя на голос, а потом просто кричит, колотя ладонями по рулю старую дурацкую кричалку:
— Карабас-Барабас дает в рот Мальвине, в камине потрескивает Буратино!
Побережье пустое и его никто не услышит. А если и услышит, так хуй с ними. Со всеми! Все и всё пошли нахуй!
Чертов Кока! Дым понимает, почему и для чего тот отдал ему это видео, слил Старого с потрохами. Умный, гандон, прошаренный. Кока хочет, чтобы он убрал Старого своими руками, наверняка рассчитывая потом так же слить и его. Кока надеется просто смахнуть его с доски, как гребаную пешку, и подмять под себя Юзз. Не выйдет, блядь! Не так просто. Дым вспоминает темный, такой понимающий и сожалеющий взгляд, и его пробивает дрожью. Сука. Хотел, чтобы ему было больно, чтобы он слетел с катушек и наворотил херни?! Что же, Кока своего добился, ему больно и тошно, но если бы только тот знал, почему… Дым ржет и стучит по рулю так, что вопит сигналка. Если бы только Кока знал, какое оружие было в его руках, если бы тот только догадывался… Но он не знал. Даже не подозревал ни капли. Если бы что-то было, Кока не смог бы скрыть, по глазам понятно бы было, по голосу. Дым снова хрипло вымученно смеется.
Он бы так и заснул, но голова постоянно падает на руль, и сигналка орет. Поэтому Дым, чертыхаясь, перебирается назад и отрубается, почти с облегчением решая, что он со всем разберется завтра. Завтра-завтра-завтра…
***
Похмелье на пару с затекшими от неудобной позы мышцами дарят такое фантастически хуевое состояние, что это даже хорошо — здорово отвлекает: на этом фоне разбитое сердце обливается кровью почти незаметно. Его бы воля — он не вылезал бы из этого состояния, вот только, блядь, трезвая голова сегодня нужна как никогда.
Дым вываливается из тачки, на ходу сдирая с себя одежду. Недавно рассвело, и кожу еще обдает приятной прохладой. Он идет к воде, плещет в лицо, прищурившись, всматривается в ласковое пока еще солнце и падает ничком в теплую воду, надеясь что вода все смоет. Так мама говорила, а маме Дым верил. А теперь больше не верит никому и не поверит уже никогда.
Как же так вышло-то, блядь? Вот это Дым никак понять не может, просто не укладывается в голове. Он же не пидор. Никогда им не был. Даже в тюряге, когда трахаться хотелось так, что сводило зубы, опущенными брезговал. Никогда на мужиков не засматривался, даже не думал о них в таком ключе. И вот на тебе — влип. С головой в болоте. Помутнение рассудка, не иначе. Вирус, блядь. Вирус Старого.
Наверное, все началось с того, что он вообще позволил себе думать о Старом. Зацепился, как пацан штанами за гвоздь в заборе, за насмешливый вызывающий взгляд, за ленивую пластику движений, за блядскую улыбку. Старый на всех смотрел как на говно, с какой-то тихой, но глубокой уверенностью в собственном превосходстве, Дыма это и бесило, и радовало одновременно. В мужике должен быть характер, иначе он не добьется ни хуя, и в Старом этот стержень чувствовался, пусть и бесячий.
Следующий шажок в бездну Дым и сам не заметил как сделал. А всего-то подпустил Старого поближе к себе, ввел в ближний круг. Показалось, тот справиться с тем, чтобы работать с ним на равных, стать правой рукой. Времени вместе они стали проводить гораздо больше, и это была ловушка, западня, выбраться из которой теперь будет стоить Дыму куска себя, без которого он больше никогда не почувствует себя целым. Вход — рубль, выход… Дым закуривает первую из бесконечной череды сигарету и глубоко затягивается. Мотор ревет ровно, и тачка послушно выезжает с гравийки на ровный асфальт трассы. Лучше бы он и правда руку себе отгрыз, буквально, это было бы не так больно! Или две ноги сразу, две его опоры, которых он теперь лишился, разом потеряв и семью — жену и дочек, и лучшего друга. Ковыляй, блядь, потихонечку, Володя. Он теперь инвалид, пусть только морально, и как дальше жить просто не представляет.
Но Дым привык решать проблемы по мере поступления и разрабатывать планы на годы вперед, поэтому — все будет пучком. Буратино недаром деревянный. Вот и он одеревенеет, но жить будет. Главное, чтобы мозги не задеревенели, иначе он из этой передряги со Старым и Кокой не выгребет. Старый, сука, не только его жену выеб, он еще и его поимел. И даже не только буквально, вот что самое обидное-то. Он его в мозг выеб, ментяра поганый. Втерся в доверие, предал в лучших чувствах. Куда ни глянь — везде поднасрал!
Дым ведет плечами, будто стараясь выбраться из собственной кожи, жалеет, что он не змея и способности сбросить шкуру не имеет — а он бы хотел ее сбросить, чтобы вытравить из памяти взгляды Старого, его прикосновения. Они ощущаются как следы от ожогов, и особенно тошно от того, что даже сейчас Дым вспоминает о них с острым привкусом удовольствия — тело помнит то, что он так старательно пытается забыть.
В пригородной кафешке Дым заказывает обильный завтрак и кофе — нужно прийти в себя, нужны силы. Домой он сейчас не сунется, просто не может видеть Полину. Ему нужно на работу, проследить за делами, за настроениями братвы, за Старым тоже. Старый должен оказаться в нужном месте в нужное время. Как и Полина.
Он умудряется притащиться раньше всех и даже открывать заведение приходится самому. Но это к лучшему. К моменту, когда приходит обслуга, он успевает распихать дела и очистить мозг для главного. Для Сани, мать его. Для Старого. План вызревает постепенно, детальки складываются к деталькам. В кабинете уже можно вешать топор, глаза ест, но Дым не замечает дыма.
Время идет, тащится, оседает песком на зубах. Он уже почти собирается позвонить, телефон притягивает взгляд и единственное, что останавливает, так это иррациональное нежелание к нему прикасаться, будто к отраве. Там чертов файл. Там крушение его жизни. Его и еще двух.
Старый не подводит. Словно чувствуя его желание, как всегда, с самого начала чувствовал и считывал его, чем на самом деле больше всего и выбешивал, будто уловив его злость, как акула кровь, он приходит сам. Светит смеющимися глазами, рассматривая его тухлое еблище, спрашивает с участием:
— Это где же тебя носило, чтобы так раскумарило, Дым? Полина Николаевна мне телефон оборвала, потому что ты трубку не брал. Новую бабу нашел?
Глаза у Старого зло сужаются. Он делает шаг вперед, тянет руку и …
Нечеловеческим усилием воли Дым заставляет себя остаться на месте. Позволяет себя коснуться. Позволяет положить ладонь себе на плечо, мазнуть прохладными пальцами по шее, отчего по телу лавиной прокатывается волна мурашек. Как всегда. Даже, блядь, сейчас. Дым сглатывает, тянет в себя прокуренный воздух, давя внутреннюю дрожь. И даже голос, когда он говорит — не дрожит.
— У меня уже есть две, Саня, куда еще-то? Хорош базарить. Съезди к Федьке, отвези баннер, и проследи, чтобы сделали как надо, чтобы на стадионе не стыдно было людям показать. А вечером приезжай в ресторан, посидим, выпьем, сто лет не собирались. Я Польку позову. Вся братва будет.
— Эге… — Старый даже присвистывает, но руки убирает. Опирается поджарой задницей о его стол. В глазах — подозрение вперемешку со жгучим любопытством. Очень Старому интересно, где его ночью носило и что, а главное, с кем, он там делал: тут и личный интерес, и рабочее примешивается, Дым отмечает все это словно через толстое пуленепробиваемое стекло, чтобы не достало, не зацепило даже осколком. Раньше он бы только посмеялся над такой явной, острой ревностью Старого, радуясь в душе как мальчишка. Обязательно подъебнул бы, что тот согласился с “бабой”. Тогда. Еще вчера. Сейчас он понимает, что Старый никогда и ничего не делает просто так. Сука.
— Чё отмечаем, Дым? — Старый пытается вытянуть то ли инфу, то ли эмоции. Дым смотрит на него и, кажется, впервые действительно видит насквозь. Сука! И все равно красивый. Опасная тварь, змея подколодная, что пригрел на груди. Предатель. Перед глазами внезапно встает совсем недавняя картинка: раннее утро на пляже и встрепанная макушка Старого на груди, спутанные волосы под пальцами, сонный теплый взгляд, сухие мягкие губы… Дым крепче сжимает зубы, едва не трясет головой, прогоняя непрошенные воспоминания.
“Наши похороны” он не говорит, хотя оно просто вертится на языке. Выдавливает дежурное:
— Да за матч выпьем. Чтоб пацаны как надо сыграли.
Старый кивает с умным видом. Оборачивается, неспешно идет к дверям, чтобы уже там, на пороге обергнуться и улыбнуться так тепло и солнечно, и, одновременно, так многообещающе, что невольно заходится сердце, начиная кровить с новой силой. Пытка, которой нет конца.
Старый уходит, а Дым еще долго смотрит на закрытую дверь. Хочется рвануть за ним, схватить за грудки, трясти и бить его башкой об стенку, хочется орать в небо, по-детски требуя у Господа ответа “За что?!”. Дым поднимается, распахивает дверь и гаркает бармену:
— Водки принеси! Литр.
Все, что можно и нужно было сделать, он уже сделал. Остается только ждать.
Дым глушит водку, но спиртное, кажется, его не берет. В голове по кругу ходят одни и те же мысли: Старый, Полина, Полина, Старый… Старого, как ни странно, больше. Он во всем виноват! Если бы не Старый, Полина бы ему не изменила. Не осмелилась бы просто. Да и не нашла бы она такого ебанутого самоубийцу, который рискнул бы влезть в супружескую постель хозяина ЮЗа.
Старый во всем виноват! Но, если бы не Саня, он бы никогда не узнал, что его женщина, его пристань и тихая гавань, та, с кем его сердце обрело покой — его не любит. Та, которой он — в первую очередь, а потом уже Господом — был храним не любит его, а просто терпит. За это вот, Старому, пожалуй стоит сказать спасибо, открыл глаза на истинное положение вещей.
Старому ему на самом деле за многое стоит сказать спасибо. Он ему не только на Полину глаза открыл, заставил заглянуть в такие бездны собственной души, куда Дым рухнул как на дно омута. С Полиной было спокойно, ровно было, а Старый и покой не сочетались, с ним всегда как на американских горках трясло, швыряло из стороны в сторону. Старого хотелось убить или подмять под себя, и все это одновременно. И просто — хотелось, до звезд перед глазами, до потери памяти и разума. Он сводил его с ума. Сводит. До сих пор сводит. Дым уже поставил точку, но себе он врать не может — Старого до сих пор хочется. Собственными руками удавить, гниду! И он это сделает. Скоро.
Водка льется в желудок как вода, даже голову не туманит. А ему нужно. Нужно, чтобы картинки в голове смазались, стерлись, в алкогольном тумане как в сигаретном дыму, от которого уже слезятся глаза, да куда там…
Плечо, в том месте, куда совсем недавно так привычно опустил ладонь Старый, горит. Кожа шеи все еще ощущает легкое, но вовсе не нечаянное прикосновение пальцев. Старый всегда лапал его вроде как бы ненароком или исключительно по делу, но каждый ебаный раз задерживал руку или пальцы чуть дольше, чем нужно. На доли секунды, незаметные никому, кроме Дыма, но их хватало, чтобы сердце забилось чаще и загорались глаза. Эта была игра, в которую его втянули, не спрашивая на то разрешения. А когда он, дурак, догнал, что за игра и каковы ставки, сдавать назад оказалось поздно: поздно делать вид, что ты не при делах и ничего не понимаешь, когда хуй стоит колом, поздно притворяться ветошью. И даже ебало бить уже было поздно. Старый бы просто поржал над ним, и был бы тысячу раз в своем праве.
Ебало он ему, конечно, набил. И только тогда в пылу драки, чувствуя под собой сильное жилистое тело, яснее ясного осознал, что на самом деле с ними происходит. Замер на секунду ошарашенно и поймал насмешливый взгляд Старого. Тот мазнул языком по губе, слизывая кровь, текущую из разбитого носа, и Дым залип: на мягком движении языка, на едва заметной улыбке, на совершенно блядском, пьяном блеске глаз. Залип, чтобы тут же оказаться снизу. С чужим, горячим даже через слои ткани, коленом между ног. Старый всегда умел пользоваться любой выпавшей ему возможностью, чуйка у него отменно работала — как и у любого хорошего мента. Кажется, он тогда покраснел. Кажется, успел поймать победную улыбку Старого, прежде чем они снова схлестнулись.
Потом сидели в машине, рядом. Старый вытирал нос салфеткой, ржал, хлюпая кровью, и ни жестом, ни взглядом не напоминал о том, что произошло. А он… Он не мог отвести от него глаз, все хотелось поймать вот то самое пьяное блядское выражение вызова и вседозволенности в глубине бездонных зрачков. Поймать, чтобы быть уверенным — не померещилось, действительно было! Старого он тогда подбросил до дома и тот ушел, ухмыльнувшись напоследок и пожелав спокойной ночи таким тоном, что Дым как-то разом понял, что поспать ему не светит.
Он поехал домой, но среди ночи выбрался из-под теплой Полькиной руки и съебал на работу. Невозможно было! Лежал в объятьях жены, а думал… Стоило только закрыть глаза, как сразу виделся влажный язык на ярких от крови губах. И тут же представлялись эти губы вокруг его члена и шалый, полный наглого превосходства взгляд из-под стрелок ресниц. Даже с членом во рту Старый не был снизу.
Дым пьет уже из горла, совершенно не чувствуя вкуса. Водка льется по губам, по горлу, мочит ворот майки. Похуй. Зажигалка искрит, и он едва удерживается от того, чтобы не уебать ее о стену. Бесит. Как всегда бесило то, что он понял сразу — Старый не умел быть снизу. Даже вбивая его в матрас в хибаре на берегу, он чувствовал его острую пятку, впившиеся в загривок ногти. Старый подгонял его, требовал свое, подначивал и брал. Брал у него то, что хотел: эмоции, чувства, его и свое удовольствие, греб жадно, большой ложкой, опустошая до дна. Дым потом не мог отдышаться, и Старый сам прикуривал для него сигарету. Но, прежде чем вложить ее в губы, всегда целовал, жадно и собственнически. Как телку.
Дым чертыхается. Воспоминания в голове смешиваются, догоняя, накрывая друг друга. Слишком много…
На работе тогда легче не стало. Он выкурил пару сигарет, проверил отчетность по бару, пересчитал ящики бухла в кладовке, плюнул и полез в ноут искать в темных водах инета пидорское порно. Надеялся, что на первых же кадрах его стошнит и он навсегда закроет для себя этот гештальт, а если нет, так надо было посмотреть и узнать, как оно у них там все вообще? Если по-людски, а не как в тюряге. Дым привык ко всем делам в жизни подходить обстоятельно. Есть проблема — проблему надо решить, такова формула выживания и успеха. Проблема у него определенно была. Спасибо, сука, Старому.
Ебаный сайт с пидарской еблей жизнь ему упрощать явно не собирался. Дым завис на тэгах: молодые, гэнг-бэнг, хэнджоб… Блядь! Он и слов-то таких не знал! И знать не хотел! Ткнул в первый попавшийся видос, не глядя и… Судьба явно решила над ним поиздеваться, потому что один из парней на видео очень сильно походил на Старого, и внешне, и пластикой. А другой… на другого Дым и не смотрел. Не до того как-то было.
Дым так ярко помнит свое тогдашнее состояние. Свой ахуй и дикое внезапное возбуждение помнит тоже.
Он даже пошевелиться не мог, застыл, впившись глазами в экран, завороженно глядя на движущиеся тела. Это было… красиво. Он и подумать не мог, что когда-нибудь не то, что это скажет — что ему это в голову придет! Ладонь будто сама собой легла на отвердевший член, и он ее отдернул. Раз, второй. На третий сдался и скользнул пальцами под резинку шорт. Звук он приглушил до минимума — слышать глухие томные стоны чужого удовольствия не было сил.
Старый умел ходить беззвучно, умел подкрадываться, как кошка, нравилось ему заставать врасплох, видеть чужую растерянность. Все, что успел сделать Дым, слишком поздно заметивший чужое присутствие — захлопнуть крышку ноута и выдернуть руку из трусов. К чести Старого, тот даже не улыбнулся, молчал. Привычно умостив задницу на краю стола, рассматривал его сверху вниз темным нечитаемым взглядом, а потом просто скользнул на пол, к ногам. И тогда яркие жадные губы на члене были наяву впервые. И наяву это оказалось в разы охуеннее, чем в невнятных фантазиях.
Это в Старом Дым тоже ценил — умение мгновенно принимать решение, без бабских сомнений и метаний. Умение не задавать вопросов и не возвращаться к ситуации ценил тоже. Старый никогда не напоминал ему о той дрочке под порнушку. Ну было и было, забили и забыли.
Дым бьет кулаком по столешнице, обдирая костяшки в кровь. Первый их раз, неловкий, огненно-нежный случился там же, на том самом пляже, где человек Коки заснял Старого с Полей. На том же самом матрасе. Потом были комнаты в отелях, салон тачки и даже квартира Старого и его постель. В своем доме Дым блядства не допускал. Даже мысли не было такой — трахнуть Старого у себя дома. А вот Старый… Трахал ли он Польку в его, в их постели? Почти пустая бутылка летит в стену. Ярость раздирает легкие так, что невозможно дышать.
К вечеру Дым надирается в хлам. Воспоминания тускнеют, отступают вглубь, плавают там словно зубастые рыбины под тонким ледком самоконтроля. Дым готов.
***
То, что он его не убьет, не сможет просто, Дым понимает, когда видит глаза Старого, ловит тоскливый обреченно-насмешливый взгляд. Саня, сука, умный, сразу все понимает, с первого удара. Ничего не говорит, только дергает уголком рта, как делал всегда, когда в чем-то по мелочам проебывался. Но теперь он проебался по-крупному.
В уши ввинчивается истеричный испуганный вскрик Польки, Старый валится на колени на влажный песок, силясь подняться. В драке он всегда ему уступал, не было у него такой дворово-тюремной школы, а уж сейчас-то, когда Дым доведен гневом и яростью до крайности…
Дым бьет снова и снова, раз за разом, терпеливо дожидаясь, пока Старый поднимется, пока будет готов ответить. Боли он не чувствует: ни боли, ни усталости — выгорело все, истлело еще днем. Просто нужно довести дело до конца. Разобраться, решить… Просто нужно узнать, любил ли хоть немного? Или просто пользовался ситуацией, чтобы подлезть поближе, под кожу? Наша, блядь, служба, и опасна, и трудна.
Он не задает вопросов, просто вглядывается в разбитое лицо, в глаза. Теперь, когда он, наконец, видит его насквозь — Старый ему все расскажет, не сможет утаить.
Но Старый не говорит. Пустота раздирает изнутри так, что Дыму вдруг очень хочется просто поставить точку. Вдруг поможет? Вдруг отпустит, сразу и насовсем? Он выхватывает пистолет, склоняется над распластанным на песке Старым. Одно маленькое, почти невесомое движение пальца, и все закончится…
Старый смотрит на него снизу вверх и улыбается окровавленным ртом. Сука! Он знает, что облажался, знает, что заслужил смерть и готов умереть, но не сожалеет ни о чем. Это Дым четко читает в прямом открытом взгляде с вечным насмешливым вызовом в темной глубине.
Сука! Саня…
Выстрел эхом звенит над пляжем. Где-то визжат девки, рядом улюлюкают его пацаны — волчата хотят крови.
Старый просто моргает и тут же распахивает глаза. Взгляд у него ничуть не испуганный, неверящий, вопросительный. Дым не собирается ему отвечать — баш на баш.
Этот разговор они закончили и никогда больше к нему не вернутся. Завтра или позже, когда Старый отлежится, а он протрезвеет, они встретятся и поговорят, обсудят дела, но не это. Эта страница для обоих закрыта и, может быть, к лучшему.
Дым бредет по пляжу, к воде. Мама говорила, что вода все смывает. Может, она сможет смыть и воспоминания. Заполнить гулкую пустоту внутри ей точно не под силу, с этим придется справляться самому.
Он вытянет и со всем справится. Он хочет видеть, как растут дочери.